- -
- 100%
- +
Майор оценил поведения арестанта. Он, ему понравился. И не просто понравился, майор, как-то невольно проникся к нему симпатией. И хотя это было против правил первого допроса, Ветров поймал себя на мысли, что готов от них отступить.
– Хорошо Александр Владимирович. Я оценил ваш ход. Вы, человек, безусловно умный. И пытаетесь в начале нашей беседы показать значимость. Я ценю это. Но все-же давайте, вы будите соблюдать некие правила. Я вас спрашиваю, вы отвечаете. И все. Просто спрашиваю, вы просто отвечаете.
– Это допрос? – арестант вновь был хладнокровен.
Лишь усы немного шевелятся от напряжения, как показалось Ветрову. Майор вздохнул, но ответил корректно и тихо:
– Нет, это не допрос. Не допрос. Просто беседа.
– А-а-а, беседа. Раз это так называется. Хорошо. Только вот хочу вам заметить, что после этой беседы вы должны будите мне какую-то справку выдать об отсутствии на рабочем месте.
Майор ухмыльнулся:
– Хорошо. Это я вам обеспечу. Итак, про премию Вульфа вы знаете. Тогда второй вопрос, а знаете, кого – нибудь из оргкомитета этой премии?
Арестант уныло глядел в глаза майору. В них мелькнула искорка злобы. И это было хорошо. Ветров ждал хоть какую-то эмоцию.
– Вы хотите меня обвинить в связи с заграничными врачами?
– Я не хочу вас пока ни в чем обвинять. Просто спрашиваю, на всякий случай. И заметьте, без всякого протокола. Просто беседую с вами. Зачем вы сами себе ставите какие-то рамки, какие-то условия разговора. Пока все лишь в виде предварительной беседы.
Арестант вздохнул и посмотрел в окно. Он молчал. Наверное, собирался с мыслями. Майор его не торопил. Он ждал. Наконец мужчина перевел свой взгляд на него и сказал:
– Вы знаете, что самое обидное? Мы все, теряем время на какую-то ерунду. Мы все можем много полезного сделать. Но размениваемся на ерунду, которая только вредит, всем нам. И мне. И вам. У вас наверняка много другой важной работы. Ловить шпионов. И прочая секретная деятельность. А увы тут со мной беседы ведете. Бесполезные.
Майор ухмыльнулся:
– Давайте я сам буду оценивать – полезность вашего со мной разговора. Итак, про премию Вульфа вы мало знаете, организаторов не знаете, и ни с кем из них не общались?
– А если и общался, и что с того?! Откуда мне знать, организатор он премии или нет. Ко мне в Новосибирск, приезжает немало иностранных специалистов. Признанных авторитетов в своих областях. Новосибирск город открытый. И там бывают визиты очень интересных людей. Так, что конкретно ответить на ваш вопрос я не могу.
– Ну, это уже лучше!
– Для кого? Для вас или меня?
– Для нас обоих. Ладно, Александр Владимирович, давайте сначала, но перед тем как продолжим разговор, краткая справка: премию Вульфа, присуждают ученным и деятелям искусства, за выдающиеся достижения в области науки и искусства независимо от расы, национальности, вероисповедания, политических убеждений и гражданства. Фонд учредил, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году – Рикардос Вульф, он скончался в восемьдесят первом, был изобретателем, дипломатом и филантроп. Второй учредитель – его жена Францискана Субрана-Вульф , так же скончалась в восемьдесят первом, Премию учредили с целью продвижения науки и искусства для пользы человечества. Премию присуждают ежегодно с семьдесят восьмого года в Израиле в шести номинациях, в том числе и в области медицины. Премия имеет настолько высокий авторитет, что часто рассматривается в качестве второй после Нобелевской премии. Премия Вульфа включает в себя диплом и денежную сумму – пятиста тысяч долларов США. Или по-русски полмиллиона долларов. Фонд премии является частной некоммерческой организацией. Вот так.
Арестант вздохнул и вновь посмотрел в окно:
– Интересная информация. А я-то, как ее касаюсь?
– Прямым образом, Александр Владимирович, прямым образом. Дело в том, что в этом году в области медицины есть свой лауреат. И он, никто иной, как… Козин Александр Владимирович, человек, который сидит, как я подозреваю… напротив меня. То есть, вы.
Повисла пауза.
Было слышно, как где-то за окном кричит один из вохровцев. Шум мотора автомобиля. И даже, как показалось майору, слышен скрип снега под валенками у бесов.
– Это ерунда какая-то, – первым подал голос арестант. – Ошибка. Мало ли в мире Козиных?
– Вот и я об этом подумал. И привез, поэтому, вас сюда. Поговорить. Об ошибках, – Ветров поправил листок на столе. – Ну, что официальную часть начнем? Что бы исправить, ну или исключить – эти ошибки?!
Арестант молчал. И хотя, внешне, он никак не изменился, майор понял, внутри у этого человека эмоции все равно закипели как в кастрюле на плите. Они, как начинка у борща, переваривались и создавали в голосе некий аромат из мыслей и дум.
– Это провокация какая-то. Не может этого ничего быть. За что меня выдвигать на премию?!!! Бред какой-то, – спокойным тоном сказал арестант.
Майор улыбнулся. Впервые за все время. Ему вдруг стало легче. Пошло, пошло-поехало, так, как он хотел. Все будет теперь так как нужно.
Всем нужно!
Ведь майор был профессионалом. И он точно знал – больше всего стоит опасаться спокойных хладнокровных людей. Выдержанных и вдумчивых. Они принимают взвешенные решения. Они думают, прежде чем сделать, сказать. Они главные противники. Они могут быть опасны для него, а значит для системы. Ведь в принципе он – и есть система. Так его учили… так, он воспринимал свою миссию. И был этим доволен, более того, где-то внутри он гордился этим.
Его собеседник – кто он? Нет не личность, а внутренне состояние. Сначала майору показалось, что с ним будет трудно. Мало эмоций у человека. Это плохо. Но сейчас, сейчас он увидел, что его собеседник имеет эти самые эмоции. Конечно, он скрывает их. Но это будет длиться не долго….
Майор невольно улыбнулся… так еле заметно, но улыбнулся:
– Ну, почему же провокация. Вот я зачитаю официальный заявочный релиз. Дословно: номинация медицина. Козин Александр Владимирович. Гражданство: Советский Союз. Новосибирск. По результатам его исследований в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году было зарегистрировано открытие: «Явление регуляции гуморального иммунного ответа гетерогенной популяцией клеток эритроидного ряда». Выделен иммунодепрессивный фактор, обладающий ингибирующим эффектом на пролиферацию В-клеток. Это открытие может повлиять не дальнейшее развитие всей современной иммунологии, а также на некоторые аспекты борьбы и методы лечения лейкемии, лучевой болезни и других форм онкологии спинного мозга. Вот такая вот заявочка. Я, конечно, читаю на русском. Это перевод. Но, могу вам копию показать на английском, немецком, французском и на иврите, потому как, по требованиям фонда, заявка выполняется сразу на четырех языках. Да и главное, премия-то вручается в Израиле. А точнее в городе Тель-Авиве.
Вновь тишина. Майор покрутил в руках ручку и бережно положил ее на чистый листок бумаги. Арестант закрыл глаза. Он потрогал своё лицо ладонью. Словно проверяя свою маску. Маску, которая прикрывала его эмоции в это мгновение, как будто оставшись довольным проверкой – тихо ответил:
– Я знал, то дойдет до этого. Сам виноват. Сам подставился. Ну что ж. Сам и отвечу.
– А по конкретнее. Что значат ваши слова?
Арестант ухмыльнулся:
– Ключевым, как я понял тут была информация про Тель-Авив? Или про пятьсот тысяч долларов?!
Майор кивнул головой:
– И то, и другое. Вы верные выводы делаете. Я понимаю, вы ученый и умеет делать правильные выводы. И все-таки есть еще одно – но.
– И я догадываюсь, какое это – но. Это просто информация. Информация об конкретных данных на мое наблюдение. Так?
– Ну, не наблюдение. А на открытие. Что ж вы скромничаете? На открытие. Правильные выводы. Информация на открытие.
– И, что, по-вашему, тут не так?!
– Ай, бросьте Александр Владимирович! Открытие, которое вы совершили, принадлежит не только вам, как автору, но и всей советской науке. И не только науке, а всему советскому народу. И это не пафосные слова. Это правда, так. И вы не вправе один тут распоряжаться – кому предоставить эту информацию.
– Так, понимаю, это уже намек на статью о разглашении государственной тайны? – разозлился арестант.
Майор пожал плечами:
– Вы сами, так считаете?
– Вот оно что! Как том фильме: заметьте, не я это предложил. Хитрый ход, что бы я сам себе дело сшил? Хорошо работаете. Ну, что ж, этого и следовало ожидать. Я готов к вашему допросу. Но учтите, я буду говорить вам под запись, когда посмотрю официальное обвинение меня, в чем – либо. Пока, только все это пустые слова. Мало ли кто там, какую заявку написал! – окончательно разозлился арестант.
Майор оценил это. Он понял, противник готов сражаться, и это хорошо. Майор любил сражения. С ними не скучно, да и конечная цель значима. Ведь только сражение и победа заставляют уважать себя. А без уважения к себе – зачем жить?!
– Вы, Александр Владимирович Козин, подтверждаете, что совершили открытие в области иммунологии, подробности, которого передали третьим лицам, а точнее гражданам иностранных государств, завладев этими сведениями теперь могут их использовать?
Арестант внимательно посмотрел на майора. Нет, он не испугался. Он напрягся. Он вдруг начал вспоминать, что пошло не так в его жизни. Он никогда ничего не боялся. Нет конечно боялся, как и все люди. Но что бы вот так? Он даже не задумывался никогда в жизни о такой вот ситуации, в которой сейчас оказался. Ему сорокапятилетнему мужичку никогда не приходило в голову, что он может вот так оказаться в тюрьме. И за что? Если бы кто-то ему год назад сказал, что его повезут специальным транспортом в соседний город, заведут в тюрьму и будут допрашивать – он бы посчитал этого человека провокатором, паникером и фантазером. Он бы посчитал этого человека ненормальным.
За, что ему, Александру Владимировичу Козину, предъявлять какие-то обвинения? Он вообще никак и никогда в своей жизни не мог даже мысленно пересечь себя с криминалом, с какими-то незаконными делишками.
Нет, конечно, он не был свят, он не был идеален, он не был кристально чист, но, вдруг он и не чист, в понимании этого человека, этого странно кагэбэшника? Он вроде и не страшен. Он вроде и не враг, но аура опасности исходила от этого не очень приятного гладкого человека, с глазами без эмоций. И вообще, Козин не мог даже определить какого цвета у него роговая оболочка – серая, голубая, или бесцветная? Такое бывает? Глаза – альбиносы, что может быть страшнее?
Человек живет, он знает, что где, то есть эти люди с глазами альбиносами. Но они где то далеко. Не рядом в паралельной реальности. И тут, вот он рядом, этот человек из параллельной реальности, что от него ждать? Плохого? Опасности?
Конечно ничего хорошего. Конечно, вся тайная полиция и тайная канцелярия на Руси, всегда были направлены на подавление личности. У простых людей у знати, да и у царей, Государство превыше всего! Государство это даже не Я, как говорил Людовик, а ОНИ!
Страшно, когда ты начинаешь понимать, что эти люди вовсе не в параллельной реальности, а тут – на расстоянии вытянутой руки!
Как опыт, от которого ты много ждал. Он вроде получился, но ты в него пока не веришь, и главное не знаешь, что с этим делать!
Козин вспомнил, именно почему-то сейчас в эти мгновения его конфуз с Маяковским.
Он, успешный ученик, умница, он пятерышник и отличник так облажался на выпускных.
Когда это было? Давно, в другой жизни.
1957 год.
Далекий почти нереальный фантастический и счастливый 1957!
Как давно это было.
Козин даже почустовал запах этого года. Обустренные чуства всего нового! Новой жизни! Огромной и длинной, интересной, и главное – счастливой жизни! В той жизни в которой он – Сашка Козин, ученик 10 А класса, непременно будет хозяином! И вот на апогеи это фантастического года, все так печально, вдруг не закончилось.
Выпускные, пятерка за пятеркой. Учителя готовят ему золотую медаль и тут… тут эта чертова литература. Сочинение.
Нет. Сашка Козин не то, что не любил литературу. Напротив, он много читал. Много. Поразительно много. Особенно любил Тургенева. Почему? Не мог обяснить себе. А поэзия – Бёрнс. Почему Бёрнс? Да потому что он не мог себе представить этого человека, этого загадочного поэта с туманного Альбиона.
Саша Козин не мог вспомнить тот момент, когда он вдруг увлекся Бернсом? И почему? Но, увлекся! Да еще как….
Бернс. Он ему представлялся высоким статным красавцем – щеголем. Шотландцем! А чем отличаются шотландцы – от англичан, честно говоря, Саша Козин, не мог представить. Ну, шотландцы и шотландцы, ну англичане и англичане, вроде и те, и другие на одном и том же языке говорят. И что там разного? Как между русскими и украинцами? Да и это уже политика. Буржуазное враждебное и главное далекое гусударство. Зачем это советскому школьнику? И все-таки любопытство, детское, юношеское на подсознательном уровне…
Саша Козин, Саша Козин, о чем он только думал, о шатландце Бёрнсе, пацан, и все-таки, вспомнилось, про черту… тогда в 1957-ом!
Думалось, мечталось и размышлялось, причем, иногда вслух в комнате один на один:
– Ан, нет какая-то различительная черта, конечно есть. Вот за что англичане недобливают шотландев, а те напротив не в восторге от этих? Ведь есть за что то?!
И ответы самому себе:
Есть, конечно, есть! В представлении Саши Козина, в 1957 году – все шотландцы обязательно умнее и главное балгороднее. И еще! Еще – Бёрнс у них эталон! И почему то, Саше захотелось, чтобы так: в красивом костюме, обязательно с тростью. И обязательно разрушителем сердец красавиц – чопорных английских немного доверчивых и почему-то глуповатых красивиц. И это его:
Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,
Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,
Пусть будут браниться отец мой и мать,
Ты свистни, – тебя не заставлю я ждать!
Но в оба гляди, пробираясь ко мне.
Найди ты лазейку в садовой стене,
Найди три ступеньки в саду при луне.
Иди, но как будто идешь не ко мне,
Иди, будто вовсе идешь не ко мне.
Козин очнулся. Он в пустой комнате. С решетками на окнах, причем очень грязных и мутных окнах. Когад их мыли в последний раз? Между окон много метрвых мух и пчел. Трупики лежат так умиленно, свернувшись калачиками. Они уснули и умерли. Вот так. А знали ли эти насекомые что они тоже попали в тюрьму. Человеческую тюрьму и вот так тут сгинули. Стали навозом. Трупиками, которые кстати не гниют. Почему? Мумификация? Нет. Просто тут некому есть эти самые трупики. Муравьи сюда не добрались, они, наверное, умные… Бред. Этот человек – Кагэбешник. Но он ведь тоже человек?
Козин вздохнул и сказал:
– Вы знаете, конечно, про вас и ваши методы ходят легенды. И я считал, что в большинстве своём, они надуманы. От страха. От прошлого. Но сейчас с ужасом понял, что я был наивен и ошибался. Все так и есть.
Майор вздернул брови:
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду историю вашего существования. И деятельность вашу.
– Это упрек?
– Это констатация фактов.
Майор вздохнул и провел по лицу ладонью, словно вытираясь после умывания:
– Каких еще фактов?!
– Ну, хотя бы фактов, что указаны у Солженицына, в Архипелаге Гулаге.
– Вы читали этот бред? И верите этому иммигранту?
Козин рассмеялся:
– Я так и знал. Но вот я сейчас вас спрошу, а вы не ответите, потому что не знаете. Вы Бёрнса любите? Ну или хотя бы читали его?
Майор сдвинул брови домиком. Вопрос неожиданный и не по теме. Собеседник, что-то задумал не стандартное.
– Ай да молодец! Ай да сукин сын! Не ошибся, – нужно подыграть, майор это почувстовал:
– Бёрнса, причем тут Бёрнс?
–Так и знал, не читали. Да и зачем.
Майор улыбнулся:
– Роберт Бёрнс. Шотландский поэт, умер, по-моему, тысяча семьсот девяносто шестой или седьмой… честно не помню.
– Ого! Поражен. Похвально.
– Хотите еще. Вы, наверное, вспоминая Бёрнса все время в голове крутите эти его:
Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,
Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,
Пусть будут браниться отец мой и мать,
Ты свистни, – тебя не заставлю я ждать!
Козин затаил дыхание. Майор вновь улыбнулся:
– Банально Александр Владимирович, банально. А вот это, наверное, не читали!
Голос майор стал тихим и загадочным. Словно артист, он почти пел:
Нет в этой долине
Прекраснее Джинни.
Она хороша и мила, брат.
А вкусом, и нравом,
И разумом здравым
Ровесниц своих превзошла, брат…
Сестра ее Анна
Свежа и румяна.
Вздыхает о ней молодежь, брат.
Нежнее, скромнее,
Прекрасней, стройнее
Ты вряд ли девицу найдешь, брат.
– Я так и думал, так и думал, что вы это не скажите. Похвально! – искрненне удивился Козин. – И зачем это вам?
– Что, зачем?
– Ну, зачем работать вот тут, вернее там, тьфу ты у них или как там у вас?
– Александр Владимирович, вы опять, во враги режима нарываетесь, записываетеь? Вам-то зачем?
Козин прищурился. Так зло и упрямо. Он пошел на прорыв, на пролом:
– Вы знаете, может быть, лет пять назад я бы испугался и соврал. Но сейчас, сейчас я скажу честно – теперь верю.
–Так что на счет Солженицына? Считаете – врал? Вранье? А я читал! И говорю это смело! И верю!
Майор пожал плечами. Он понял, эту тему не стоит затрагивать. Она на руку собеседнику. И он тут имеет слабые позиции:
– А почему вдруг сейчас вы решили признаться? Что-то изменилось?
– Конечно. В стране все изменилось. И вы это тоже чувствуете.
– А что изменилось? Как вы считаете?
– Народ просто устал от вранья, от бредовых лозунгов. Народ устал сам себе врать и самого себя обманывать.
– И почему это вдруг он устал?
– Потому что устали даже вы, и ваше руководство.
– Странная позиция, нет логики.
– Считайте, как хотите, – Козин махнул рукой.
Устало и медленно осмотрелся по сторонам, как будто пытаясь найти взглядом что-то новое в этой полупустой комнате. Майор невольно повторил его визуальный осмотр, тоже посмотрел по сторонам.
– Александр Владимирович, вы же образованный умный человек. Зачем вам все это? Строить крепость из мнимых принципов, заявлений, ведь в душе вы все прекрасно понимаете, как все просто в этом мире, и как устроен человек. Наш человек.
– И как же? Мне долгое время твердили, что наш советский человек самый честный и порядочный. Формация такая есть, если мне не изменяет память. Формация такая – высоконравственная – советский человек. И вдруг мне сотрудник ка-гэ-бэ говорит немного другое.
– Ай, да бросьте. Я не для протокола вам все это говорю и не пытаюсь читать вам морали. Я вам говорю то, о чем вы знаете, и более того соглашаетесь. Вы прекрасно все понимаете.
– И что же я понимаю?
– Вы прекрасно понимаете, что если бы вам не дали эту возможность, вы бы так не говорили. Все ваши принципы зависят от уровня разрешения вам так думать. Если этот уровень будет меньше, вы и думать будите по-другому.
Козин насупился:
– Зря вы так за меня решаете. Я думать буду, так как я хочу. Ведь, надеюсь, думать, вы мне не запретите? Говорить, может и да, но думать… Или вы уже придумали какой-то дьявольский прибор, который и думы контролировать будет?
Ветров рассмеялся. Он искренне вдруг испытал симпатию к собеседнику, такое с ним бывало редко:
– Вы демонизируете нас. И зря. Хотя честно признаюсь, я скептически отношусь к нашей интеллигенции – она фальшива и труслива. И то, о чем я говорю – правда. Разрешили тявкать, тявкают. Чуть прижмут и все, рот на замок. А так анекдоты по кухням, по кухням.
– Наша интеллигенция такая, какую вы сами ее и создали. И нечего на неё чего-то там примерять. Мне неприятно об этом говорить, тем более с вами. И вообще, я так и не понял, что вам от меня надо. Посудачить о моих убеждениях? Или вы все-таки ведете какое-то дело, расследуете какие-то нарушения. Говорите о деле, нечего меня прощупывать на благонадежность. Или это так вербовать вы меня пытаетесь? Если да, то зря.
Козину вдруг вноь вспомнилась школа. Когда он, Козин – родился, как говорит этот кагэбэшник, как Козин – интеллигент?
Тогда, в 1957 году?
Когда, он не смог написать сочинение про Маяковского?
Так рождалась присловутая «вшивая советская интеллигенция»?
Вот так, в сознании, что она может все и в тоже время, не могла написать сочинение про «пролетарского поэта»? А мог ли он действительно написать – это чертово сочинение?
Мог? Или нет?!!!
Он не любил Маяковского, но за что?!!! Не понимал?! Считал его «подпевалой власти», или просто не хватало юношеского ума, осознать, что кроме «глашатая революции» – это действительно еще и был выдающийся поэт? Русский поэт! Нет, не советский, а русский! Но надо ли было ему тогда понимать? Нет. Нет, конечно, на кой черт семнадцатилетнему пареньку это самое:
Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше слово,
товарищ маузер.
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу истории загоним.
Левой!
Мог ли тогда, Саша Козин, знать другого Маяковского?! Нет навероное, если б он знал хотя бы вот это:
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
А если, знал бы и все может быть, пошло по-другому?! Но такого Маяковского, Саша Козин, не знал.
Да и не хотел.
Он просто любил играть в волейбол и шахматы. Был капитаном команды. Саша Козин, был просто советским мальчишкой, которого готовили в интеллигенты. Это было тогда, или это он озознал сейчас?
Нет, наверное, сейчас!
И вообще, Александр Владимирович Козин, не мог разобраться с собой. С внутренним собой, почему он вообще вдруг решил, что он советский интеллигент? Зачем это ему? Он так решил, что решали все вокруг, что такие вот выпускники медицинского института, как Саша Козин, автоматически причисляются к касте советской интеллигенции. И он подддался этому коллективному решению. Просто поддался решению большинства, решению толпы – общества, называвшего себя пафосно – «великим советским народом». И гордившимся тем, что оно могло вот так, просто, присвоить непонятный титул человеку лишь за то, что он выполнил ряд условий этого самого общества, а именно, получив диплом в медицинском институте. Но правильно ли это? Правильно или нет? Александр Козин все время мучился от противоречий. С одной строны быть советским интеллигентом – это некая ответственность, перед другими. Ведь в это понятие закладывается опредлеленная база, в которую входят такие понятия как: образованность, порядочность, совестливость, тревога за общий результат и переживание за свое дело. Но Александр Козин понимал, что все эти красивые понятия в принципе не выполняет, ни один из людей в этой стране, называющийся – советским интеллигентом. Ведь с обратной стороны – практически все интеллигенты знающие, что власть врет – соглашались с этим, лишь бы власть позволяла им сохранять свой статус. Все они, в том числе и он, шли на согласие со своей совестью – понимая, что в случаи бунта они потеряют все эти привелегии. Дачи, квартиры, хлебные места. Профессорские и специальные пайки, спецобслуживание. Да, что там это, они могли потерять свободу и даже жизнь, в крайнем случае! И они, в том числе и он – Александр Козин, послушно молчали, принимая варварские правила игры, придуманные этой властью, кстати, брезгливо называющую саму себя: «народной, пролетарской», но никак не инлеллигентской, словно специально давая понять этой самой интеллигенции, что они даже если и «часть народа», то очень ущербная и какая-то странная. Нет, были конечно настоящие интеллигенты, которые вступали в открытую борьбы за эти самые «постулаты честности и порядочности». Были, но единицы. И что с ними стало? Вот поэтому, Александр Козин, и не любил это дурацкое понятие – «советская интеллигнция», и сейчас тут в тюрьме, ему было крайне противно и больно, что этот вот образорваный и начитаннй кагэбешник, который в принципе сам должен был считать себя «интеллигентом», таковым себя и не считал.
Александр Козин это понимал. Понимал, и ему было грустно, и печально.
Тогда, в 1957, он написал сочинение «на тройку». Обидно и стыдно! Везде «пятерки», золотая медаль на носу и хороший средний бал, но «тройка»! «Тройка» «по Маяковскому»! И вообще – почему мальчишка должен был любить этого Маяковского? Что он ему мог дать? А вот «труд» – как школьный предмет, он любил. Любил занятия и любил учиться работать на токарном станке. Казалось бы, зачем будущему интеллигенту, советскому интеллигенту – навыки умения работы на токарном станке?!