ЗУБР и ГЕНСЕК

Фи!

Уже тогда его дядя, родной дядя, готовил его, Сашу Козина, в доктора. Когда это было? По-поему в шестом классе. Козин точно не вспомнил. Но его дядя – родной, настырно и нудно, твердил и твердил, уговаривал пойти после школы в медицинский институт! В его родной новосибирский медицинский институт.

Легко сказать пойти?! Семнадцать, а то и двадцать человек на место! Но зато, это лифт, социальный лифт в советской империи. Настоящий врач – это настоящая советская элита! Но юноша – Саша Козин, тогда это точно не понимал.

Причем дядя тогда пообещал:

– Поступишь в медицинский институт, подарю тебе ружье и дорогие часы!

Тогда это были настоящее состояние. Для мужика тем более. Ружье! Часы! Дорогие золотые часы – статус! Но, как ни странно Сашу, это не сильно вдохновило. Стимулом это не стало. Да, приятно, но ружье, зачем оно? На охоту он не пойдет, просто потому что ему не нравиться убивать животных. Знал бы тогда мальчик, Саша Козин, сколько ему за свою жизнь придется загубить невинных зверьков?

Почему, почему он все это вспоминает сейчас, гляда на этого странного кагэбешника. Скорее всего, важную птицу. Не простую, и не из родного Новосибирска и тем более – не из Красноярска. А из Москвы! Неужели, этот холеный оператвиник из Москвы, прилетел ради него?

Что он сделал советской власти? Он опасен?

Опять стало страшно. Ты стоишь перед бездной. Пропастью неизвестности. Тревожной, может даже страшной неизвестности.

И опять на глаза попались дохлые мухи, лежащие между стекол. Трупики, которые никому не нужны. В трудные минуты человек потенциально хочет стать философом. А ведь, что ему мешает быть им – философом в течение обычной повседневной жизни?

Ан, нет! Именно сейчас! На допросе!

В тюрьме!

Захотелось пить. Козин облизнул пересохшие губы. Майор кивнул – увидев его жест.

– Потерпите, сейчас принесут чай.

– Вы, меня вербуете? Вот так. Странно. Вербовать меня?! Я невыездной. Не ездил за границу. И контактов у меня с иностранцами по минимуму.

Ветров вновь рассмеялся:

– Вербовка дело серьезное. Да вы правы. Мы отвлеклись. Главная тема конечно – насколько много вы передали сведений за границу, и смогут ли они позволить заграничным коллегам применять ваш метод?

– Применять метод, странно все это? С каких это пор ка-гэ-бэ интересуется иммунологией? У нас в инстутуте даже ваших кураторов на нашей кафедре, насколько я знаю, нет. Это тема вам в принципе не интересна. Хот я конечно может я и ошибаюсь. Зачем вам это – ведь это сугубо мирный процесс? И направлен он в первую очередь, на то, чтобы помогать людям, лечить или избавляться от очень серьезных заболеваний, против которых сейчас медицина бессильна.

Ветров задумался. И затем словно встрепенувшись, спросил:

– Вот с этого места, подробней, пожалуйста.

Козин пожал плечами:

– Странно. Все это вы можете прочитать в документации или поручить разобраться вашим специалистам. Подозреваю, у вас есть и специалисты, которые кое-что понимают и в медицине.

Майор нахмурился и сказал фразу, которая очень удивили Козина:

– Есть, вы правы. Но пока рано их привлекать. Да и тема, о которой мы беседуем, в данный момент, не требует огласки. Даже в нашем ведомстве. Поэтому я и хочу, что бы вы просто были откровенны со мной.

Козин замолчал. Как будто воды в рот набрал. Сидел и дулся. Он думал. Такое с ним бывало. Причем тогда, когда его мозг осмысливал серьезные темы. Или в момент принятия важных решений. Вот, как отрежет все. Хочется молчать. Да и вообще – лучше в эту минуту никого не видеть. Ветров это понял и не торопил его. Он вдруг хлопнул в ладоши и крикнул:

– Старшина! Зайдите в кабинет!

Сичкин появился в помещении слово джин из сказки. Виновато улыбаясь, он сначала засунул голову в щель между дверью и косяком, а лишь потом медленно втянул свое тело. Услужливость, вперемешку с любопытством, мучали мускулы его физиономии. Сичкин успел за короткое время внимательно рассмотреть Козина. Майор это понял и прикрикнул на любопытного старшину:

– Чай, если можно, с бутербродами сделайте. И пожалуйста, сахар не забудьте. Можете организовать бутерброды?

Сичкин заулыбался и, виновато пожав плечами, затараторил:

– Постараюсь. Сделаю. Схожу в буфет при нашей столовой. Схожу. Мигом. Чё не сходить то.

– Нет. Товарищ старшина, как договаривались. Стоите у входа и никого что б, не пускать. Даже старшие чины. А в буфет, пожалуйста, отправьте, кого – нибудь из коллег, – майор посмотрел на Козина и добавил: – Вы ведь не будете, Александр Владимирович, против чая и легкого перекуса. Я вижу, вы проголодались, да и я, впрочем, тоже.

Он вспомнил Солженицына. «Архипелаг ГУЛАГ». Ужас, ужас с которым читал роман. Читал его ночью, запоем. Закрывшись в ванной. Ночь напролет. Козин вспомнил, как он, дочитав до того момента, когда речь пошла о пытках голодом, ему вспомнился отец. Его папа. Тогда, в той ванной комнате, читая Солженицына, он вспомил папу!

Это был март пятьдесят третьего года. Не просто март, а пятое марта! Пацан Саша Козин, тринадцать лет, сидит и трясется. Трясется от напряжения. Трясутся, как казалось Саше – все в квартире. Мама, его брат, дядя. Шутка ли! Сегодня в школе ученик Саша Козин чуть не попал в ранг «врагов народ»! Он умудрился в этот печальный и трагический день на перемене подраться с одноклассником! А его учительница – любимый классный руководитель неожиданно для всех, чуть не предала простой мальчишечьей потасовке – привкус «политический акции»! Ужас! Как тогда все это удалось замять? Просто чудом! Саша Козин запомнил это на всю жизнь! Этот страх! Страх и бессилие! Тряслись все! Все, кроме отца. Отец спокоен, выдержан и строг. Почтителен. Лишних слов не говорит. Он ходит от окна к окну. Медленно, временами заглядывает в серое от мартовских облаков и почерневшего снега окно. Холодно там, снаружи. А тут тепло. Грустно и страшно. Но отец спокоен. На улице, где-то на железной дороге, то и дело надрывно гудят паровозы. Они прощаются с богом! «Бог» – умер! Тогда в марте пятьдесят третьего. Горе свалилось на огромную страну! На могучую империю! На оплот всего человечества! И прощаются все!

Как погибшие от бессилья грифы – висят черно-красные траурные флаги на фронтонах и стенах домов. Угрюмые прохожие. Март.

И спокойный отец. Он смотрит в окно.

И вдруг, вдуг идет к кухонному буфету, скрипя створкой, достает графинчик с водкой. Такой пузатый, прозрачный графинчик со стеклянной шишкой-пробкой, которая похожа на бочку, или шапку на голове у боярина из сказки Пушкина. Прозрачная, маленькая стеклянная шапка. Она, звеня, слетает с плеч графина. Папа наливает в рюмку водку. Молча пьет и, не закусывая, и словно опомнившись, произносит:

– Выпьем за кончину!

Затем вновь наливает водку и вновь пьет. Просто, как воду!

А ведь его отец практически не пил. Саша никогда не видел его напившимся. Его отец для него был загадкой!

Саша ничего и тогда не понял. И лишь, потом, читая Солженицына через много лет, в ванной, он осознал смысл слов папы. Его отец и его родной брат. Брат – просто герой, один из тысяч миллионов героев, этого антисоветского романа Александра Исаевича. Брат папы – дядя Степан, Степан Александрович Козин погиб, сгинул в трясине сталинского болота.

Почему погиб? Его убили. Бесчеловечно и хладнокровно обвинив в: «Измене Родине», просто расстреляли на одном из безымянных полигонов под Новосибирском. Подошли сзади и возможно элементарно выстрелили в затылок. А может и не в затылок, а в лоб. Кто теперь знает, как казнили тысячи невинных в то время?! Без могилы и памятника. А его папа? Он все эти долгие годы хранил эту боль!

Подумать только! Ходить на службу (отец работал на железной дороге, и занимал он ответственный пост – был главным бухгалтером учебных заведений), слушал всякие пафосные хвалебные речи в адрес вождя и …. Терпел,… терпел,… терпел, знал, что на самом деле происходит со страной и терпел! Ради жены! Ради сына и дочерей! И смог немного расслабится лишь тогда в марте пятьдесят третьего, когда сказал сухую фразу:

– Выпьем за кончину!

А его сын – Саша Козин, осознал все это – лишь когда, читал втихоря, запрещенный роман ночью!

Не сразу узнал Саша Козин, что пережила его мама в 1937?! Это был настолько страшный год, о котором мама, даже через много лет рассказывала с трясущимися губами. После ареста брата отца, маме пришлось ходить к папе на работу, каждый день! Зачем? Работать? Нет! Она ходила к отцу на службу, чтобы удостовериться, что его не арестовали. И у них, словно у настоящих разведчиков в подполье, был свой условный знак – шляпа. Папа приходил в кабинет и вешал ее на гвоздь. В течение дня ему приходилось отлучаться по службе из кабинета. А к дому, где работал отец временами подъезжали «черные воронки» – увозя очередную жертву сталинской мясорубки. И вот именно шляпа была сигналом, что отец пока не арестован. Если она висит на гвозде – значит, он свободен и просто отлучился по делам. А вот если ее нет… то тогда, он, уходя под конвоем энкавэдешников, прихватит ее. И мама будет знать – отец больше не вернется домой. Он в тюрьме. Страшно, страшно себе это представить. С каким ужасом мама приходила в кабинет и с облегчение смотрела на эту чертову шляпу тогда в 1937?!

И вот сейчас племянник расстрелянного Степана Козина, через много лет, возможно, как и его дядя, тоже в тюрьме.

Круг замкнулся. А может, он должен был замкнуться?!

Майор заметил смятение Козина. Ему сейчас было не выгодно, чтобы Александр Владимирович, остался один на один с мыслями. Вообще, по правилам оперативной работы, есть два фактора когда – с одной стороны: очень выгодно, что бы потенциальный узник подумал все и осознал плачевность своего положения, и второй: когда не нужно давать время человеку, находящемуся на краю пропасти – все переосмыслить. Взвесить и принять обдуманное решение. Ведь иногда, оно, может быть верным. Сейчас был именно второй случай.

– Александр Владимирович, а может, вы хотите выпить? Коньяка. Я знаю. Вы любите коньяк.

Козин встряхнулся и удивленно посмотрел на Ветрова:

– Выпить? Вы, что, правда?! Мы, что, сюда приехали распивать, как два приятеля?

– Хм, почему нет? Может мы после определенного времени, мы ими станем? Ведь пути господни неисповедлимы? Правильно?

– Вы хотите сказать, что верите в бога? И сейчас спросите – верю ли в него я?

– Вы сами себе задаете этот вопрос. Как в том фильме, заметьте, я этого не говорил, – Ветров пожал плечами.

Козин задумался и грустно улыбнулся:

– Ловко, ловко, вы все делаете, действительно, руками самих ваших подопечных. Заставляете их врать, оговаривать и потом, вот так, пожимаете плечами, говоря, то они сами виноваты.

– Так они ведь сами виноваты. Это ведь факт, это результат, вывод. Если вы вниматено читали Архипелаг Гулаг – Солженицын там пришел к этому выводу. Он спросил сам себя, вернее читателя – почему, они, обреченные на смерть жертвы репрессий и бесчеловечных пыток, не бросались на своих палачей и мучителей? И заметьте – не нашел ответа. Потому как, сам был таким. Сам признал себя таковым, как и большинство из тех миллионов. Так что…. И, еще Александр Владимирович, вы ведь ученый, а ученый верит только в факты и результаты опытов. Считайте, что это были опыты. Просто опыты. Вы ведь не жалеете своих крыс? Вернее, вам их жалко, но где-то в глубине души, вы понимаете, что не ставь вы над ними кошмарных в человеческом понятии, опытов, вы не пришли бы к нужным, жизненнонеобходимым для всех результатам. Так уж получается, Александр Сергеевич, в этой вечной игре добра и зла – кто-то ученый, а кто-то крыса. И тут все жестко. Но это жизнь. И это нужно осознать, переварить и принять, как факт. Да и что бы вам было легче, я вам скажу одну фразу. Ее бросил один из людей, которые считают себя диссидентами, вообще я не люблю это слово. Я вообще не люблю непонятные слова. Но да ладно. Так вот, этот диссидент сказал правильную фразу, которая мне запомнилась: Сталин – палач? Я понимаю. Но не понимаю лишь одно – кто тогда написал четыре миллиона кляуз и доносов?