- -
- 100%
- +
Я перевела взгляд через проход. Син. Он сидел, идеально прямой, его чёрно-белая голова слегка наклонена к тетради. Он что-то чертил – не просто записывал, а выводил чёткие схемы, стрелочки, алгоритмы. Разбирал живое, пульсирующее чудо деления клетки на сухие, логические этапы. «Профаза, метафаза, анафаза, телофаза». Как будто жизнь можно упаковать в четыре коробочки. Мне вдруг дико захотелось швырнуть в него ластиком, чтобы он хоть раз вздрогнул.
Рядом с ним Марк. Он не слушал. Он под партой листал что-то на телефоне, изредка поглядывая на Сина и Катю, которая сидела прямо передо мной. Её спина была напряжённой дощечкой. Она не писала, а просто смотрела в учебник, но я знала — она не видела картинок. Она была где-то далеко. В своей тихой, страшной дали.
А я… я была здесь. В этом душном аквариуме, где воздух густой от запаха мела, старого дерева и чужого пота. Где каждый взгляд — это крючок, цепляющийся за кожу.
— Эй, братан, — шипение донеслось сзади, от парты, где сидели Глеб и его прихвостень Стас. — Опять японке не сидится. Гляди, как дышит, как паровозик.
— Может, ей в анимешках своих душно? Надо как-нибудь проучить. Освежить.
Слова, тупые и липкие, облепили меня со всех сторон. Обычно я бы огрызнулась. Закричала. Швырнула бы в них учебником. Но сегодня… сегодня внутри всё было настолько хрупко, что любое движение грозило полным разломом. Гнев, яростный и жгучий, подкатил к горлу. Я сглотнула его, почувствовав привкус железа.
Иори, успокойся. Нельзя. Никак нельзя. Сделай вдох. Выдох. Не получилось. Просто выйди. Уйди.
Я подняла дрожащую руку. Голос, когда он прозвучал, был тоньше и выше, чем я хотела.
— Валерия Романовна… можно выйти?
Учительница оторвалась от микроскопа, посмотрела на меня поверх очков. В её взгляде не было ничего, кроме лёгкой усталой озабоченности.
— Иори? Конечно, выйди. Только не задерживайся.
Я встала. Ноги были ватными. Спинка стула скрипнула, и этот звук прозвучал на весь класс, как выстрел. Я чувствовала десятки глаз на своей спине. В том числе – быстрый, аналитический взгляд Сина, встревоженный – Марка, и тяжёлый, неподвижный – Кати. Я не обернулась. Просто пошла к двери, держась за спинки парт, будто тонула.
Круг второй: Коридор. Пустота.
Дверь захлопнулась за мной, и мир сменился. Шум класса остался за толстой деревянной дверью, превратившись в глухой, невнятный гул. Я оказалась в длинном, пустом коридоре. Свет из больших окон падал на линолеум, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Было тихо. Слишком тихо. Тишина звенела в ушах, заполняя ту пустоту, что раньше занимали голоса.
Я пошла. Мои шаги отдавались гулким эхом, будто за мной шёл кто-то невидимый, повторяя каждый мой неуверенный шаг. Тук. Тук. Тук. Звук биения собственного сердца? Нет, это эхо. Эхо моих мыслей в пустом черепе. Коридор казался бесконечным. Двери в классы были закрыты. За стеклянными вставками – размытые силуэты, чужие жизни, которые текли своим чередом. Я была призраком в этой системе. Выпавшим элементом.
Здесь, в этой пустыне из света и линолеума, маска начала сползать сама собой. Улыбка, которую я носила как щит, растворилась, оставив лицо холодным и гладким, как фарфоровая кукла. Я подошла к окну в конце коридора. Упираясь лбом в холодное стекло, я смотрела на школьный двор, на голые деревья, качающиеся на ветру. Где-то там была жизнь, движение. А здесь, внутри, – только эта давящая, невыносимая тяжесть. Как будто меня залили свинцом. Дышать становилось всё труднее. Воздух казался густым, как сироп.
Нельзя здесь оставаться. Они увидят. Все увидят, какая я на самом деле. Надо спрятаться.
Круг третий: Туалет. Отражение.
Дверь в женский туалет отворилась с лёгким скрипом. Внутри пахло хлоркой, дешёвым мылом и сыростью. И тишиной. Слава богу, никого. Кабинки были пусты, двери приоткрыты. Я подошла к раковине, оперлась о холодный, влажный кафель и подняла голову.
В потускневшем, покрытом мелкими брызгами и трещинами зеркале на меня смотрела незнакомка. Бледная. С огромными тёмными глазами, в которых плескался немой ужас. Волосы, обычно такие яркие и пушистые, безжизненно облепили лицо. Это была не я. Это была тень. Оболочка, из которой ушла вся энергия, весь свет, весь этот навязчивый, неугомонный «лучик».
Моё дыхание снова участилось. Короткие, ловящие ртом воздух вздохи разрывали тишину. Руки тряслись.
Может, это всё закончить? Я не могу это терпеть. Не могу терпеть этот цирк каждый день. Улыбки, которые режут губы. Слова, которые приходится выталкивать из себя. И эту новую фигню… эти чужие эмоции, которые лезут под кожу, как паразиты. Боль Марка. Холод Сина. Тихий ужас Кати. Они все внутри меня. И моё собственное нытье, этот вечный, фоновый шум отчаяния, который никуда не девается.
Я судорожно полезла в карман своей голубой блузки. Пальцы нащупали то, что искали – гладкий, холодный металл, свёрнутый в кусочек скотча. Я достала его, и кончик лезвия царапнул подушечку пальца. Резкая, точечная боль. Моя. Искренняя.
На пальце выступила капелька крови. Я поднесла палец к глазам, размазывая алую точку. Кровь как кровь. Яркая, живая, настоящая. Смотрела на неё, заворожённая.
Чего с этого? Сорбсно, эта жизнь не улучшится. Это просто закончится. С этим и всё. Один точный, глубокий разрез – и тишина. Настоящая тишина. Никаких голосов. Никаких чужих чувств. Никакого этого вечного спектакля.
Я повернула лезвие, поймав тусклый свет лампы на его острой кромке.
Круг четвёртый: Вторжение. Катя.
Дверь туалета открылась с тихим щелчком. Я вздрогнула, инстинктивно сжав лезвие в кулаке, прижав его к груди. В зеркале, за моим отражением, появилось другое. Катя. Она стояла в дверном проёме, её лицо было невозмутимым, но глаза… глаза видели всё. Она всегда всё видела.
Пф. Думает, такая крутая, потому что постоянно молчит. Смотрит своими взрослыми, всепонимающими глазами. Ненавижу это. Ненавижу, когда молчат. Молчание – оно громче любого крика. Оно значит: «Я вижу тебя. И мне жаль». А я не хочу, чтобы мне жалели. Жалость – это признак того, что ты уже проиграл. Что ты — жалкий, сломанный предмет, на который можно только склонить голову.
Я быстро сунула руку с лезвием за спину, натянув на лицо маску. Улыбка получилась кривой, натянутой, как проволока.
— Привет, Кать. Тоже сбежала от митоза? — Иори, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. – Зачем тебе лезвие?
Вопрос повис в воздухе, прямой и беспощадный. Она не спрашивала «что это», она уже знала. Она ещё и не тупая, — с горечью подумала я. Просто видит насквозь.
— Да просто так, – выпалила я, звуча фальшиво даже для собственных ушей. — Нашла. Собиралась выкинуть.
Она не поверила ни на секунду. Она сделала два быстрых шага вперёд. Я отпрянула, но было поздно. Её рука, сильная и цепкая, схватила мою запястье там, где я сжимала лезвие. Больно. Она провернула мою руку за спину, мягко, но неумолимо, лишая меня равновесия и любой возможности сопротивляться. Я ахнула.
— Катя, если ты хочешь БДСМ, то точно не в школьном туалете, — попыталась я парировать, но голос снова подвёл, задержав.
— Иори, — она сказала это прямо в ухо, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме тишины — резкое, почти злое. — Резаться – не вариант.
— Я как будто хочу покончить с собой! — выкрикнула я, и в этом крике вырвалась наружу вся накопленная ярость, боль, беспомощность.
Катя, если ты будешь громко говорить, то нас точно спалят, — пронеслось в голове уже чисто автоматически.
В ответ она не сказала ни слова. Она просто разжала мою руку, вынула лезвие и бросила его в раковину со звонким pling. А потом, всё так же держа мою руку, она левой рукой закатала рукав собственной серой кофты. До локтя. И показала мне.
Мир сузился до этой полоски кожи. Рука была… изрезана. Не беспорядочными, истеричными царапинами. Нет. Ровными, параллельными линиями. Старыми, белыми шрамами и свежими, розовыми полосками. Методичная, тихая летопись боли. Аккуратный, отчаянный приговор самому себе.
Меня ударило волной тошноты. Сильной, неконтролируемой. Не от крови. От… аккуратности. От холодного, расчётливого ужаса этого жеста. Это не вспышка, не крик. Это тихий, методичный, день за днём, шаг за шагом. Такое нельзя показывать. Такое нельзя видеть. Это страшнее, чем когда бьют. Когда бьют – ты знаешь врага в лицо. А это… это враг, который живёт внутри твоей же кожи. И я… я до ужаса боялась, что если буду смотреть на это слишком долго, то узнаю его. Узнаю и впущу к себе.
— Катя, отпусти, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Отпусти и отойди.
Она послушно разжала пальцы. Я рванула прочь, к первой кабинке, упала на колени перед унитазом, и меня вырвало. Горько, пусто, мучительно. Слезы текли сами по себе, смешиваясь со всем этим позором. Чертова кровь. И эти порезы. Я ведь знала, что будет, когда увижу порезы. Особенно чужие. Я представляла, как оттуда течёт кровь, и мой мозг, мой жалкий, сломанный мозг, реагировал паникой, отторжением. Мои маленькие ссадины, мои царапины – такого не вызывали. Только чужие. Только чужие, ровные линии, говорящие о долгом, молчаливом отчаянии.
Позади раздался спуск воды. Катя нажала кнопку, смывая свидетельства моего позора. Потом я услышала, как течёт вода в раковине.
— Иори, давай вставай, — её голос снова был ровным, но теперь в нём слышалась усталость. Глубокая, как эти шрамы.
— Да… сейчас, — хрипло ответила я, вытирая рот и глаза тыльной стороной ладони. Так, Иори. Всё. Надо становиться. Становиться той, какой надо быть. Поднять. Собрать. Склеить.
Я встала. Колени дрожали, но я заставила их нести меня к раковине. Умылась ледяной водой. Подняла голову. В зеркале теперь нас было двое. Бледная, мокрая девочка с красными глазами. И за её спиной — другая, с закатанным рукавом и лицом, на котором не было ничего. Ни упрёка, ни жалости. Просто факт. Мы были зеркалами друг для друга. И оба отражения были разбиты.
Я медленно, с трудом, но всё же натянула улыбку. Она легла на лицо как гипсовая маска.
— Иори, с тобой точно всё в порядке? — спросила Катя, наблюдая за этой жалкой трансформацией.
— Я на все сто! В полном порядке! — мой голос прозвучал слишком громко, слишком радостно в этой кафельной коробке. — Просто… не позавтракала. Голова закружилась. Всё окей!
Она смотрела на меня, и я видела, что она не верит ни одному слову. Но она кивнула. Приняла правила игры. Она спустила рукав, скрывая карту своего ада. Я подобрала с раковины своё лезвие, завернула его в сухую бумажную салфетку и сунула в карман. Холодный, твёрдый комочек правды.
Круг пятый: Возвращение. Капитуляция.
Мы вышли в коридор. Шли молча. Наше молчание теперь было другим. Оно было тяжёлым, общим. Как саван.
И тут, когда мы уже подходили к двери в класс, в боку – знакомое жжение. Острая, колющая боль. Чужое. Не моё. Опять. Марк, наверняка, споткнулся где-нибудь, идиот. Или Син… нет, Син вряд ли. Он слишком осторожен, чтобы так падать. Эта боль — как паразит. Как чужой голос в голове, который ты не просил. И самое ужасное – что иногда она кажется тише, чем моя собственная. Потому что моя — это фон, белый шум существования. А ихнии — это громкий, наглый сигнал, что ты не одна в своей клетке. И от этого не становится легче. Становится в миллион раз страшнее.
Я не подавила виду. Просто слегка прижала ладонь к тому месту, где горело, и сделала глубокий вдох. Маска не дрогнула.
Я вошла в класс. Улыбка прилипла к лицу, как маска из быстротвердеющей глины. Валерия Романовна всё что-то говорила про синусы и косинусы, переключившись на геометрию. Марк строил Синну рожицу, пытаясь его разозлить. Син игнорировал его, дорисовывая какую-то безумно сложную схему. Глеб и Стас что-то шептались, поглядывая на меня. Всё было на своих местах. Всё, кроме меня.
Я села на своё место. Положила руки на парту, ладонями вниз. Под правой ладонью, сквозь тонкую бумагу салфетки, я чувствовала очертания лезвия. Холодное. Твёрдое. Реальное. Единственная правда в этом выдуманном мире.
Я прижала ладонь сильнее, пока холод металла не просочился сквозь кожу, напоминая мне, кто я и где я. Так. Теперь можно дышать. Теперь можно улыбаться. Теперь можно быть «Иори». Весёлой. Неугомонной. Лучиком света.
Я подняла глаза и встретилась взглядом с Синном. Он смотрел на меня не как на Иори, а как на задачу. На аномалию, которую нужно решить. И в его взгляде не было ни капли той простой человеческой тревоги, что была у Кати. Была только холодная констатация факта: «Ты вышла из строя. Нужна диагностика».
Я улыбнулась ему ещё шире. Он едва заметно нахмурился и снова уткнулся в тетрадь.
Четыре стены. Тридцать чужих жизней. Два отражения в одном разбитом зеркале.
И я.
Всё в порядке.
Всё в порядке.
Всё в порядке.
Глава 7. Сбой
От лица Сина
Так. Уроки закончились. Теперь можно
перейти от пассивного сбора данных к активному анализу. Марк уже ждал на улице. Мне были нужны ответы на эту абсурдную, нелогичную «фигню». Без его демонстрации с пощёчиной я, возможно, продолжил бы игнорировать аномалии, списывая их на стресс или совпадение. Но теперь игнорировать было нельзя. Данные требовали систематизации.
– Катя, Иори, идёмте, – крикнул я через шум коридора.
Они обернулись.Иори, как обычно, улыбалась – тот самый яркий, ненастоящий щит, который я начал считывать как сигнал тревоги. Катя подошла молча, её глаза были пристальными и усталыми.
– Син, а где Марк? – спросила Катя.
– Он уже ждёт нас на улице. Пойдёмте.
Мы вышли из школы. Осенний воздух был прохладным и резким. Я почти физически ощущал, как моё терпение истекает. Мне нужны были цифры, графики, причинно-следственные связи. А вместо этого – тепло в груди, щекотка под кожей, взгляд Иори, в котором я читал вопросы, на которые у меня не было формул. Я ненавидел эту неопределённость. Ненавидел сильнее, чем мог признаться даже самому себе.
Мы подошли к нашему месту у старого дуба, где Марк нервно переминался с ноги на ногу. И в этот самый момент у меня в кармане зазвонил телефон. Частный номер. Только один человек звонил с него.
– Рейки? Что такое? – спросил я, отойдя на пару шагов.
– Брат… приди домой, пожалуйста, – её голос звучал тонко, почти шёпотом, но в нём была та самая нотка, которую я не мог проигнорировать. Не истерика, а тихая, сдержанная просьба о помощи.
– Хорошо, – коротко сказал я. – Сейчас.
Я повесил трубку.Значит, совещание откладывалось. Ответы на «фигню» приходилось брать в кредит.
– Син, что такое? – спросила Иори, тут же оказавшись рядом.
– Сестра. Срочно зовёт домой, – ответил я, пытаясь сохранить ровный тон.
– Сестра люб! – тут же выпалил Марк, но в его шутке не было обычного задора. Он понимал.
Катя лишь кивнула,и в её лёгкой улыбке сквозило понимание. Она знала про Рейки.
– Син, а давай мы с тобой пойдём? – неожиданно предложила Иори, и её глаза загорелись искренним интересом. – Я давно не видела твою сестру! Да и… ты же не откажешься от помощи?
– А… эм… – мой мозг, обычно такой быстрый, на секунду завис. Я не ожидал такого поворота. Я просчитывал варианты отговорок, но все они казались неуклюжими и грубыми.
– Иори, как всегда, – вздохнул Марк, но тут же подхватил: – Ну, я не против. Это, возможно, лучшее предложение. Раз уж наше расследование откладывается, хоть развеемся. А то тут одни загадки.
– Впервые будем в гостях у Сина, – тихо заметила Катя, и в её голосе прозвучало что-то вроде вызова. Как будто она хотела увидеть, где и как существует тот Син, которого они знают.
Я не мог им отказать. Не было логичной, весомой причины. Было лишь внутреннее сопротивление – инстинктивное желание оградить свой дом, своё единственное приватное пространство, от этого нарастающего хаоса. Но сопротивление было иррациональным. А иррациональность я отрицал. Поэтому я просто кивнул.
– Хорошо. Но сначала зайдём в магазин. Рейки просила конфет.
– О! Отлично! – обрадовалась Иори. – Син, а сможешь мне тоже купить что-нибудь сладкое? На дорогу?
Я снова кивнул и,сам не понимая зачем, провёл рукой по её голове, поправляя непослушные пряди. Жест вышел машинальным, почти отцовским. Иори на секунду замерла, а затем просияла ещё ярче.
И вот мы, уже квартетом, двинулись в сторону магазина. По дороге Марк пытался разрядить обстановку дурацкими шутками про «симфонию странностей», а Катя молча слушала. Иори болтала без умолку, и её голос, такой громкий и живой, был странным контрастом с тишиной, что зрела во мне.
В магазине я сразу направился в отдел со сладостями, и Иори, как тень, последовала за мной.
–Так… «Рафаэлло» дорогое. Может, купить других конфет? – пробормотал я, изучая полки, как будто от этого выбора зависела судьба мира.
–Син, – она коснулась моего локтя, заставив вздрогнуть. – Бери вот эти батончики, «Номер один». Они вкусные, и Рейки скорее всего понравятся. Вот, смотри, с фундуком.
Она протянула упаковку. Я взял её, и наши пальцы едва соприкоснулись. Она замерла на секунду, изучая этикетку. Улыбка сползла с её лица, оставив сосредоточенное, почти отстранённое выражение. Это было то самое редкое лицо «настоящей» Иори – не придуманной для мира, а существующей где-то глубоко внутри. Меня на секунду поразила мысль: я, возможно, один из немногих, кто видит это. И это знание было одновременно привилегией и тяжёлым, непонятным грузом.
– Спасибо, – сказал я. – А тебе тогда что взять?
– Дай подумать…
И она действительно задумалась,прикусив губу. Её брови слегка сдвинулись. В этот момент она не играла.
– А как насчёт тебя? – вдруг спросила она, подняв на меня глаза.
– А? Чего? – я переспросил, не понимая.
– Говорю, как насчёт тебя? – повторила она, и в её глазах мелькнула какая-то сложная смесь – вызов, любопытство, может, даже забота. – Ты всегда для сестры, для нас, для проблем… А себе? Чего ты хочешь? Хоть раз?
Мой мозг снова дал сбой. Вопрос был настолько простым и настолько чудовищно сложным, что я не нашёл ни одной подходящей алгоритмической ветки для ответа. Я не умел думать о своих желаниях. Они были вне системы.
– Иори, что с Сином? – подошёл Марк с корзинкой, где лежала газировка и чипсы.
– А он не может понять намёков, – вздохнула Иори, и маска весёлой дурочки мгновенно вернулась на место. Она взяла с полки плитку горького шоколада. – Ладно, Син, мне ничего не надо. Ты лучше бери конфеты для сестры, и мы пойдём. А то Катя уже, наверное, заскучала у входа.
– А, да, точно, – я кивнул, чувствуя глупое облегчение от того, что давление спало. Я начал методично складывать в корзину батончики, которые она посоветовала.
У кассы я столкнулся с Сашей. Девочка, к которой я вчера ходил по просьбе Дэ. Она стояла с маленькой сумкой, выглядела уставшей.
– Саша, привет.
– Привет, Син. Спасибо тебе за вчерашнее. За книги.
– Да не за что, – пожал я плечами. – Всё в порядке?
– Пока да. Син… есть какие-то новости со школы? – её вопрос прозвучал слишком осторожно.
– Никаких. Там всё нормально, – ответил я, стараясь звучать убедительно.
– Это хорошо, – она кивнула и вдруг протянула мне маленькую, изящно упакованную коробочку. – И на это тебе.
Я взял её,озадаченно повертел в руках. Это была дорогая японская ручка.
– Спасибо, Саша. Но… в честь чего?
– Син, ты дурак, – фыркнула Иори, появившись как из-под земли. – Это тебе за помощь!
Я покраснел.Саша смущённо улыбнулась.
– Дэ… передавал, что ты… ну, справляешься. Держись, – сказала она тихо, с подтекстом, который я уловил, но не смог расшифровать. Она знала что-то. Или догадывалась.
– Ладно, не буду вам мешать, – кивнула она и быстро ушла.
Я даже не успел толком поблагодарить. Иори уже тащила меня за рукав к выходу, забрав у меня пакет с покупками.
Дорога до моего дома заняла около двадцати минут. Мы шли не спеша. Марк и Катя шли чуть позади, о чём-то тихо разговаривая. Иори болтала без остановки, пересказывая сюжеты аниме, строя планы на выходные, спрашивая о Рейки. Я отвечал односложно, большей частью кивая. В какой-то момент мы заговорили о новеньких, которые должны были прийти в понедельник – Фросте и Роуче. Марк строил нелепые теории об их происхождении, от которых даже Катя тихо посмеивалась. И тут я вспомнил, что забыл предупредить Сашу о них. Мысленно добавил это в список неотложных дел. Ошибка. Надо было сообщить.
Когда мы, наконец, подошли к моему дому – современному, неприметному кирпичному зданию на тихой улице – и я открыл дверь ключом, первым ворвалась внутрь Иори с возгласом «Вау!». Рейки, услышав шум, выбежала из своей комнаты и, не разбирая дороги, запрыгнула мне на шею.
– Братик, ты пришёл! Наконец-то!
– Рейки, привет, – я снял её с себя, как котёнка. – Смотри, кого я привёл.
– Приве-е-ет! – протянула Иори, и её улыбка стала вдруг мягче, искреннее. – Помнишь меня?
Рейки, моя застенчивая сестра, кивнула, улыбаясь, и неожиданно взяла Иори за руку.
– Конечно помню! Пойдём, я тебе свою новую коллекцию покажу! – И она потащила Иори вглубь квартиры, оставив меня, Марка и Катю в прихожей.
– Ну что, проходите, – сказал я, снимая куртку.
Мы прошли в гостиную, а затем я провёл их в свою комнату. Она была такой, какой и должна быть комната Сина: идеальный порядок, книги и тетради на полках рассортированы по темам и алфавиту, на столе стоял мощный компьютер, а на стене висела большая маркерная доска, на которой сейчас красовались остатки вчерашних расчётов по физике.
Марк присвистнул, обводя взглядом пространство.
– Син, почему ты не говорил, что у тебя… пятикомнатная квартира? И комната размером с мой будущий гараж!
– Как-то повода не было, – ответил я, садясь за компьютерный стол. – И после нашего переезда из Японии я не хотел акцентировать на этом внимание. Это просто жилплощадь.
– У нашего самого бесчувственного друга есть нормальная жизнь, – заметила Катя, осторожно присаживаясь на краешек кровати. В её голосе не было зависти, только констатация.
– Ну, это было обидно, – парировал я. – И я бы не сказал, что она сильно отличается от моей жизни в школе. Та же система, только в других масштабах.
– Ладно, хватит о квадратных метрах, – Махнул рукой Марк, устраиваясь на ковре. – Вернёмся к нашей аномалии. Мне кажется, это не просто так. Это от чего-то зависит.
– Я согласна, – тихо сказала Катя. – Как я поняла, это передаётся на расстоянии. И это могут быть как эмоции, так и физические ощущения.
– Да, – кивнул я. – Это рабочая гипотеза. Потому что я чувствовал и тепло (эмоция?), и боль (ощущение), и… – я запнулся.
– И что? – поднял бровь Марк.
– И щекотку, – выдохнул я. – Только что. Пока мы здесь сидим.
Это началось без предупреждения. Не боль, не тепло. Щекотка. Навязывая, невыносимая, будто под кожей на рёбрах завелись невидимые насекомые и методично, с одинаковыми интервалами, пробегали туда-сюда. Я сгрёбся, едва сдержав рывок. Это было унизительно. Панически стыдно. И я знал. Это не моё. Это было слишком… живое, слишком смущённое, чтобы быть моим. И в квартире был только один источник таких неконтролируемых, детских эмоций. Иори. С Рейки. Они что-то делали там, в комнате.