Ателье для Фамильяров Книга первая "Пушистый кутюр"

Суслик на его плече внезапно перестал грызть сахар, посмотрел на Вику своими подлыми, черными глазками и противным, дребезжащим, похожим на несмазанную телегу голоском запричитал, обращаясь к хозяину:

— Отдавай, отдавай должок, девка негодная! Прохор Саввич из-за вас, нищебродов, третью ночь глаз сомкнуть не может, изжога его купеческую утробу мучает! И картуз мой совсем пообтрепался, новый бисер купить не на что, перед сусликами Полуэктова стыд и позор принимать приходится!

Виктория Арнольдовна, сидевшая доселе неподвижно, медленно поднялась во весь свой новый, девический, высокий рост. В её душе в это мгновение произошло то удивительное превращение, которое всегда случалось с ней в минуты самых тяжелых кризисов на производстве: паника и растерянность мгновенно уступили место холодному, расчетливому и хищному азарту переговорщика двадцать первого века. Она не упала в ноги купцу, как сделала бы на её месте прежняя Агафья, не завыла в голос, хватаясь за полы кафтана, но напротив — расправила плечи и посмотрела прямо в маленькие глазки Прохора Саввича тем самым прямым, гордым и уничтожающим взглядом, какого этот человек в своей жизни от простонародья никогда не встречал.

Марципан, сидевший под кушеткой, одобрительно и тихонько ухнул своим густым баритоном, подбадривая хозяйку.

— Уважаемый Прохор Саввич, — спокойно, с той особенной, леденящей вежливостью, какая всегда обезоруживает грубых людей, начала Виктория. — Примите мои искренние соболезнования по поводу вашей изжоги. Но как человек дела, вы должны понимать, что я только что похоронила мать. Денег в доме нет. Если вы выставите меня на улицу прямо сейчас и заберете этот флигель, вы, разумеется, удовлетворите свое тщеславие. Но продать эту полусгнившую избу на окраине Охты за сорок рублей серебром в условиях весенней распутицы и полного отсутствия ликвидности на рынке недвижимости вам не удастся и за полгода. Чистых, живых денег вы не увидите еще очень долго. Вам нужен этот простой кусок дерева или вам нужны ваши сорок рублей с хорошей, купеческой прибылью?

Купец на секунду буквально лишился дара речи. Его рот под окладистой бородой открылся, а суслик на плече от неожиданности даже подавился сахаром, замер с поднятой лапой и смешно захлопал ушами. Никогда еще Охта не видела, чтобы девка-сирота в холщовой рубахе оперировала терминами «ликвидность» и «чистые деньги», словно заправский маклер со столичной биржи.

— Ты… ты как разговариваешь со старшими, егоза? — опомнился Прохор Саввич, багровея лицом и хватаясь за ремень кушака. — Какая такая ликвидность? Какая распутица? Это пригород Санкт-Петербурга! Тут земля в цене!

— Вот именно, что пригород, — подхватила Вика, делая шаг вперед и заставляя купца инстинктивно отступить к порогу. — А раз это пригород, значит, до центра и до больших денег — рукой подать. Но сейчас у вас в руках нет ничего, кроме долговой расписки, которую нельзя съесть на обед. Я предлагаю вам сделку, Прохор Саввич. Сделку, от которой ваша изжога пройдет навсегда, а ваш фамильяр наконец-то перестанет выглядеть как облезлое чучело с базарной площади.

Суслик на купеческом плече при слове «чучело» оскорбленно пискнул, сорвал свой бисерный картуз и зашептал хозяину в самое ухо:

— Саввич, слышь, что девка-то городит? Чучело! Она меня чучелом назвала! А ну как спроси её, что за сделка такая? Может, она у Полуэктовых золото украсть замышляет?

Прохор Саввич нахмурился, почесал пухлым пальцем в бороде, оценивающе оглядывая худую, но удивительно величественную фигуру Виктории. Купеческий практический ум, который считался одновременно и силой, и проклятием этого сословия, заставил его прислушаться.

— Ну, говори, Агафья, чего удумала? — буркнул он, усаживаясь на край стола и заставляя самовар обиженно звякнуть медной крышкой. — Какая такая сделка? Коли глупость скажешь — прямо сейчас дворника кликну.

— Посмотрите на своего зверя, Прохор Саввич, — Вика указала тонким пальцем на грызуна. — Вы — человек почтенный, торгуете овсом на бирже, хотите казаться купцом первой гильдии. Но ваш фамильяр — отражение вашей собственной купеческой души — ходит в наряде, от которого вороны на Охтинском проспекте со смеху дохнут. Этот картуз… этот жуткий, аляповатый бисер Мориса… Он же делает вашего суслика круглым дураком! На бирже над вами купцы первой гильдии тайно посмеиваются, мол, у Прохора дела совсем плохи, коли у его зверя картуз по швам трещит! Встречают-то по одежке, Прохор Саввич!

Купец внезапно побледнел. Слова Виктории попали в самую больную точку его тщеславной, купеческой натуры. Он и сам замечал, как Полуэктов на прошлой неделе косился на его суслика со странной, презрительной усмешкой.

— И что же ты… что ты предлагаешь? — уже тише, с явным замешательством спросил Прохор.

— Я сошлю вашему суслику новый наряд, — твердо ответила Вика. — Строгий английский жилет из темно-синего сукна с прорезями для лап, который визуально скроет его избыточный вес и придаст ему вид солидного, государственного чиновника. И вместо этого дурацкого картуза — маленький, строгий цилиндр с шелковой лентой. Когда вы придете с таким зверем на биржу, Полуэктов сам вам дорогу уступать станет! Взамен вы даете мне отсрочку по долгу на один месяц и даете мне рекомендацию в дом Полуэктова, которому, как мне известно, нужна третья горничная. Вы получаете статус, уважение и свои сорок рублей с процентами через месяц. Я получаю работу и время. Ну, Прохор Саввич, бьем по рукам?

Купец сидел неподвижно, переводя взгляд с выпрямившейся Виктории на своего суслика. А суслик… суслик уже вовсю грезил о синем английском жилете и шелковом цилиндре. Зверек преданно заглянул в глаза хозяину и прошептал:

— Саввич… Соглашайся. Ей-богу, соглашайся! Синий жилет — это же чистый петербургский шик! Мы Полуэктову всю спесь с носа собьем!

Прохор Саввич тяжело вздохнул, поднялся со стола, огладил бороду и посмотрел на Вику со смесью страха и невольного уважения.

— Ладно, девка… Твоя взяла. Даю тебе месяц отсрочки. И к Полуэктовым записку черкну, Акулина Федосеевна как раз девок на кухню искала. Но коли через три дня жилет для Митрофана — так суслика звали — готов не будет, пеняй на себя. Из-под земли достану!

Купец развернулся и, не попрощавшись, тяжелым шагом вышел из избы. Суслик напоследок обернулся, погрозил Марципану крошечным розовым кулаком и спрятал сахар за щеку.

Едва дверь за ними закрылась, Марципан с торжествующим писком выскочил из-под кушетки, запрыгнул на стол и победно выпятил свое круглое кремовое пузико:

— Дорогуша! Это был грандиозный, чистокровный триумф! Милан рыдает, Новая Рига аплодирует стоя! Ты сделала этого бородатого плебея одной лишь силой текстильного гипноза! Запиши в наш актив: первый клиент пойман на крючок собственного тщеславия. Пора доставать старые ножницы твоей матушки, у нас впереди три дня большой, исторической кройки!

Виктория Арнольдовна устало опустилась на кушетку и впервые за эти двое суток искренне, во все легкие рассмеялась. Настоящая игра на этом подиуме прошлого только начиналась.

Глава IV. В купеческом гнезде Полуэктовых

Ранним утром следующего дня, едва только Охтинский проспект успел огласиться первыми, еще нерешительными криками разносчиков рыбы и тяжелым поскрипыванием телег, Виктория Арнольдовна, бережно спрятав в потайной карман своей убогой шерстяной юбки записку от Прохора Саввича, отправилась в путь. Весенний петербургский туман, густой, сырой и пахнущий невской гнилью, плотным саваном окутывал приземистые деревянные флигели Охты, скрадывая очертания домов и придавая всему окружающему пейзажу вид сонный и зловещий.

В душе Виктории Арнольдовны в эти минуты происходила та самая мучительная, скрытая от посторонних глаз борьба, какую всегда испытывают люди сильные и гордые, принужденные обстоятельствами укрощать свое тщеславие ради великой цели. Она шла по грязной, раскисшей колее, то и дело утопая по щиколотку в липкой серой жиже, и каждая деталь её нового, бедного облачения — и этот тяжелый, пахнущий нафталином платок, и грубые кожаные ботинки, нещадно натиравшие ноги, — казалась ей вещественным доказательством её глубокого, почти непереносимого унижения. Она, Виктория Морозова, перед которой еще неделю назад заискивали лучшие поставщики итальянских шелков и чьи приказы в швейном цеху на Новой Риге исполнялись с быстротой военного устава, теперь шла наниматься третьей горничной, безликой прислугой в дом грубого, необразованного купца, чтобы оттирать паркеты и выносить помои за три рубля в месяц.

«Для чего, зачем мне это испытание? — думала она, и это были те самые мысли, которые всегда называют очистительным огнем человеческого духа. — Неужели для того, чтобы я, ослепленная своим прежним, легким успехом, наконец поняла, как живет и страдает это огромное, безмолвное большинство? Пусть так. Но я и здесь останусь собой. Горничная Агафья будет горничной снаружи, но внутри неё останется разум кутюрье».

Марципан, сидевший в глубоком кармане её пальто, точно угадывал эти мысли своей хозяйки. Он не капризничал и не ворчал, как обычно, но лишь изредка, когда Вика делала особенно глубокий шаг в грязную лужу, тихонько и преданно шевелил усами, согревая её ладонь своим теплым, бархатистым, кремовым пузиком.

Дом купца первой гильдии Полуэктова, расположенный в самом богатом квартале Охты, являл собой то удивительное зрелище, в котором огромный купеческий капитал соединялся с полным, кричащим отсутствием какого бы то ни было вкуса. Это было массивное трехэтажное здание, где нижний, каменный этаж был сложен в строгом, холодном стиле ампир, с колоннами и лепными львиными мордами, в то время как верхние два этажа были срублены из толстых бревен в виде причудливого деревянного терема с резными наличниками и пестрыми флюгерами. На широком парадном крыльце, подметая ступени сонной ленивостью, сидел огромный дворник в чистом белом фартуке, а у его ног, положив тяжелую морду на лапы, дремал его фамильяр — огромный, лопоухий серый волкодав, который лишь на секунду приоткрыл один мутный глаз при виде приближающейся Вики.

Её провели через низкую, тяжелую дверь черного хода прямо на обширную господскую кухню. Здесь стоял такой оглушительный грохот медных тазов, шипение раскаленных печей и крики поварят, словно тут готовились принять по меньшей мере кавалерийский полк. Воздух был плотным, горячим и удушливым; в нем смешивались запахи жареного гуся, кипящих кислых щей, топленого масла и каких-то привозных, заморских специй. За огромным дубовым столом, тяжело дыша от жара и собственной полноты, восседала кухарка Степанида — женщина необъятных, истинно монументальных размеров, с лицом красным и суровым.

Но что поразило Викторию Арнольдовну больше всего — и в чем она снова увидела то страшное, сословное неравенство, о котором Марципан поминал на днях, — так это фамильяр кухарки. На плече у Степаниды, зацепившись крошечными острыми когтями за холщовую лямку её передника, сидел маленький, шустрый, покрытый блеклой песочной шерсткой сурикат. На голове зверька был надет смешной, испачканный в саже поварской колпачок, и этот маленький разумный спутник человеческой души с поразительной, почти трагической быстротой чистил своими крошечными зубками и лапками дольки чеснока, бросая их прямо в кипящий чан. Глаза суриката были полны той покорной, глубокой тоски, какую можно встретить лишь у старых, заезженных лошадей.

— Еще одну принесло, — проворчала кухарка Степанида, даже не взглянув на рекомендательное письмо Прохора Саввича, которое Вика положила на край стола. — От Прохора, значит… Ну иди, иди в девичью, Агафья. Барыня нынче с самого утра не в духе, кофий пить изволят, а Аделаида Николаевна капризничать изволят, весь дом от их звериного крика на ушах стоит. Смотри только, под горячую руку не попадись, барыня у нас строгая, девок меняет как перчатки!

Сурикат на её плече на секунду перестал чистить чеснок, посмотрел на Вику своими маленькими, окруженными темными кругами глазками и тихонько, жалобно пискнул, словно хотел сказать: «Беги отсюда, девка, пока твой маникюр тоже не превратился в прах».

Виктория Арнольдовна поблагодарила кухарку легким наклоном головы и, сопровождаемая Марципаном, который в кармане весь сжался от запаха чеснока и лука, прошла по длинному, темному коридору в господскую половину дома.

Окончательно её дизайнерское сердце кровью облилось, когда она переступила порог малой гостиной. Интерьер здесь являл собой ту самую вершину «цыганского барокко», пред которой бледнели все безвкусные особняки Рублевки её прежнего мира. Тяжелые, массивные портьеры из вишневой парчи соседствовали с обоями, на которых были напечатаны гигантские, аляповатые золотые цветы; повсюду стояли фарфоровые пастушки, позолоченные часы со сломанными стрелками и громоздкие турецкие диваны, обитые скользким шелком.

На одном из таких диванов, затянув свое тучное тело в шелковое платье цвета взбесившейся фуксии, восседала сама хозяйка дома — Акулина Федосеевна Полуэктова. Это была дама с тремя подбородками, с лицом высокомерным и глупым, чьи пухлые пальцы были усыпаны перстнями с крупными, дурно ограненными изумрудами.

Но главным персонажем в этой комнате, средоточием всей драмы, разыгрывавшейся здесь с самого утра, была не купчиха. На роскошной бархатной подушке у ног хозяйки металась, фыркала, каталась на спине и издавала тонкие, пронзительные звуки изящная рыжая лиса со странным, удивительно красивым серебристым отливом на ушах и лапах. Это и была Аделаида Николаевна — фамильяр купчихи.

На несчастное животное пытались примерить… чехол. Другого слова Виктория Арнольдовна подобрать не могла. Кусок жесткой, тяжелой золотой парчи, наспех сшитый какими-то кривыми, грубыми стежками, уродливо топорщился на спине лисы, давил ей на передние лапы, полностью лишая её возможности двигаться, и совершенно не подходил под анатомическое устройство хищника.

— Не буду! Не надену! — верещала лиса тонким, капризным, но глубоко несчастным голоском, пытаясь зубами сорвать с себя золотую ткань. — Оно колется! Оно жмет мне подмышками! И вообще, этот ужасный цвет делает меня бледной, я в нем выгляжу как облезлая привокзальная крыса, а не почетный зверь первой гильдии!

— Аделаидушка, радость моя, ну потерпи еще капельку, — лебезила перед собственным зверем купчиха, подсовывая ей на серебряном блюдечке кусочек засахаренного имбиря. — Нам же вечером к самой генеральше Поповой ехать на чаепитие. Надо, чтоб богато было, чтоб все купчихи от зависти лопнули! Сам француз Морис из Гостиного двора эту ткань из Парижу выписывал, тридцать рублей за аршин плачено!

— У твоего француза Мориса руки из кружевного места растут! — огрызнулась лиса, сделав резкий, отчаянный кувырок, отчего жесткая парча с сухим, трескучим звуком лопнула по всему боковому шву, обнажив серую холщовую подкладку.

Купчиха Акулина Федосеевна всплеснула руками, лицо её сделалось багровым от гнева и обиды, и в этот самый момент её тяжелый, заплывший жиром взгляд упал на застывшую у дверей Викторию Арнольдовну.

— Это еще кто такая? — зычно, по-базарному крикнула купчиха, обмахиваясь платком. — А, Прохор сказывал… Третья горничная. Ну, подходи ближе, Агафья, не столбом стой. Руки чистые? Шить, стирать, полы натирать умеешь? Нам тут белоручки без надобности, у нас работы полон дом!

Виктория Арнольдовна сделала три медленных, размеренных шага вперед. Она стояла посреди этой безвкусной гостиной, расправив плечи, и смотрела не на купчиху, а на лису, которая, тяжело дыша после борьбы с парчой, сидела на своей подушке и с нескрываемым, чисто звериным удивлением глядела на вошедшую своими умными янтарными глазами. Марципан в кармане Вики затаил дыхание, чувствуя, что его хозяйка готовится нанести свой первый, сокрушительный удар по всей модной индустрии Охты.

— Шить умею, Акулина Федосеевна, — спокойно, с тем леденящим достоинством, которое заставило купчиху невольно притихнуть, ответила Вика. — И, если позволите мне высказать мое профессиональное суждение, я прекрасно понимаю, почему ваша почтенная Аделаида Николаевна так справедливо гневается. Этот наряд, за который вы заплатили французу такие большие деньги, есть чистокровное преступление против её природной грации и статуса вашего дома.

В гостиной Полуэктовых воцарилась такая звенящая, мертвая тишина, словно в комнату вошел сам государь император. Купчиха Акулина Федосеевна от такой неслыханной дерзости простолюдинки аж чаем поперхнулась, воздух со свистом вышел из её корсета, а лиса Аделаида замерла с открытым ртом, уставившись на бледную девушку в сером платке так, словно перед ней явился пророк. Великий поединок за право фамильяров носить истинный кутюр был официально открыт.

Глава V. Разбор гардероба

Когда последние слова Виктории Арнольдовны, произнесенные тем ровным, леденящим и отчетливым голосом, какой всегда заставлял затихать самые буйные собрания в её прежней, московской жизни, замерли под высокими деревянными сводами гостиной, Акулина Федосеевна Полуэктова застыла в позе столь неестественной, словно её тучное тело, затянутое в шелк цвета фуксии, внезапно превратилось в каменное изваяние купеческого недоумения. Пухлая рука её, державшая серебряное ситечко над чашкой китайского чая, задрожала, и несколько темных ароматных капель упали на белоснежную скатерть вологодского кружева, мгновенно расплывшись некрасивыми грязными пятнами.

— Что-о? — наконец со свистом выдохнула купчиха, и три её подбородка затряслись от того прилива бурного, неосмысленного гнева, какой всегда овладевает людьми невежественными, когда кто-то из низшего сословия дерзает судить о вещах, доступных, по их мнению, лишь избранным. — Что ты такое лопочешь, девка полоумная? Преступление? Против статуса? Да ты знаешь ли, о ком речь держишь, чучело охтинское? Сам Морис, француз из Пассажа, коего вся столичная аристократия на руках носит, сию парчу кроил! Тридцать рублей за аршин золотом плачено, а ты, нищебродка, в рваном платке, судить вздумала? Марфа! Живо кликни дворника Михея, пущай сию егозу за шиворот да в полицию препроводит за дерзость неслыханную!

Но прежде чем испуганная горничная Марфа, застывшая у дверей с подносом, успела шевельнуться, лиса Аделаида Николаевна совершила то удивительное, решительное движение, которое почитается за проявление истинной, свободной от человеческих условностей животной воли. Она резко вскочила на свои тонкие, серебристые лапы, стряхнув с себя остатки лопнувшего золотого чехла, который с глухим стуком упал на паркет, точно кусок брезента, и, вытянув свою изящную острую мордочку, посмотрела на Вику с тем глубоким, почти человеческим интересом, какой всегда рождается в душе существа угнетенного при виде своего неожиданного спасителя.

— Погоди, Акулина! Замолкни, ради всего святого, у меня от твоего крика мигрень с самого утра! — звонким, капризным, но чрезвычайно отчетливым голоском перебила хозяйку лиса. Она сделала два легких, грациозных шага по бархатной подушке, не сводя своих янтарных, блестящих глаз с бледного лица Виктории. — Слышь, девка… Как тебя? Агафья? Ты говоришь — преступление? Ну-ка, ну-ка, растолкуй мне, дуре пушистой, в чем же заключается сие преступление французского кутюра? Ей-богу, коли дело скажешь, я лично Акулине хвост накручу, а коли соврешь — сама твои ботинки в клочья изрежу!

Виктория Арнольдовна, нимало не смущаясь ни гневом купчихи, ни пристальным вниманием лисы, сделала еще один медленный, размеренный шаг вперед. В эту минуту она испытывала то особенное, знакомое всем великим художникам чувство превосходства, перед которым бледнеют все сословные перегородки и миллионные капиталы. Она смотрела на лопнувшую парчу Мориса с той профессиональной брезгливостью, с какой хирург смотрит на дурно наложенный шов провинциального коновала.

Марципан, сидевший в глубоком кармане её пальто, чувствуя, что наступил момент наивысшего триумфа их общего замысла, осторожно высунул свой маленький, розовый, марципановый нос наружу и замер, усердно шевеля усами и тайно посылая Вике сигналы крайнего одобрения.

— Во-первых, Аделаида Николаевна, — спокойно и веско начала Вика, подходя к лежащему на полу наряду и слегка приподнимая его носком своего грубого кожаного ботинка, — обратите внимание на саму структуру этой ткани. Лионская парча с золотой нитью создана для статичных человеческих фигур, для балов, где дамы стоят с бокалами или медленно плывут в полонезе. Но вы — лисица, хищник, чья красота заключается в стремительности, в гибкости каждого сустава, в мягком изгибе спины при каждом шаге. Надеть на вас эту жесткую броню — всё равно что заковать балерину в рыцарские латы. Ткань не живет вместе с вами, она противится каждому вашему вздоху.

Лиса Аделаида согласно закивала головой, и в её глазах загорелся огонек искреннего, глубокого восторга.

— Вот! Вот именно! Броня! — победно взвизгнула она, повернувшись к багровеющей купчихе. — Слышала, Акулина? Я тебе битый час талдычу, что я в этом корыте дышать не могу, а ты мне всё — «француз, Пассаж, богато»!

— Во-вторых, — продолжала Виктория, и голос её звучал теперь с той непреклонной авторитетностью, какая всегда подчиняет себе умы слабые и колеблющиеся, — посмотрите на крой проймы для передних лап. Этот Морис, очевидно, никогда в своей жизни не видел живой лисы, а кроил по лекалам комнатной собачки. Он совершенно не учёл анатомический вынос лопатки при ходьбе! Когда вы делаете шаг вперед, жесткий шов врезается вам в подмышку, перетирая этот великолепный серебристый мех, коим вас так щедро наградила природа. Еще неделя в таком наряде — и от вашей былой красоты останутся лишь облезлые плешины!

При слове «плешины» лиса Аделаида в ужасе прижала лапы к груди и даже зашаталась на своей подушке, словно ей только что объявили о неизлечимой болезни.

— Мех… мой серебристый мех! — прошептала она со слезами на глазах. — О боже, Акулина, этот шарлатан из Гостиного двора хотел сделать меня лысой!

— И в-третьих, — закончила Вика, бросая уничтожающий взгляд на шелковое платье самой Акулины Федосеевны, — колористика. Этот ярко-золотой, кричащий оттенок парчи полностью уничтожает, «убивает» ваш редкий, благородный пепельный отлив. В этом золоте вы выглядите не богато, а… как будто приболели тяжелой формой желтухи. Вам категорически противопоставлен теплый желтый спектр. Ваша стихия — это глубокий изумрудный бархат, холодный полночно-синий шёлк или, на худой конец, строгий графитовый твид, который подчеркнет аристократизм вашей натуры, а не превратит вас в базарный балаган!

В гостиной Полуэктовых снова воцарилась тишина, но то была уже не тишина испуга, а тишина полного, безоговорочного триумфа истинного знания над дремучим купеческим тщеславием. Лиса Аделаида сидела на подушке, точно громом пораженная. Она переводила свой янтарный взгляд с разорванного золотого чехла на скромную фигуру Вики в сером платке, и на её мордочке отразился такой спектр глубокого почтения, какого она, верно, не испытывала даже при виде генеральских фамильяров.

— Изумрудный бархат… — прошептала лиса, зажмурившись от удовольствия, точно она уже видела себя в этом наряде на каком-нибудь великосветском рауте. — Графитовый твид… Боже мой, какая точность формулировок! Какое глубокое, истинное понимание звериной души! Акулина! Слышишь меня? Ежели ты сейчас же не примешь сию девицу на службу и не прикажешь ей сшить мне изумрудный камзол с вологодским кружевом, я… я объявляю голодовку! Я перебью весь твой любимый саксонский фарфор в буфете, а ночью приду и сгрызу твои новые бальные туфли из Парижу! Слышишь меня, Акулина?

Купчиха Полуэктова, хоть и была барыней грозной, крикливой и державшей всю дворовую челядь в ежовых рукавицах, против воли собственного фамильяра — этого живого, овеществленного отражения её собственной скрытой души — пойти не могла. Она лишь обиженно, по-детски надула свои пухлые, усыпанные крошками от кренделей губы, тяжело вздохнула, отчего пуговицы на её фуксиевом платье жалобно звякнули, и махнула рукой, усыпанной изумрудами.

— Ладно… Ладно, Аделаидушка, не гневайся, радость моя, не губи фарфор, — проворчала она, косясь на Вику со смесью невольного страха и купеческого любопытства. — Твоя взяла. Слышь, девка… Агафья. Принимаю тебя третьей горничной. Будешь полы натирать в зале, за гардеробом Аделаиды следить и чесать её за ушком по четвергам, коли изволит. Жалованье положу три рубля в месяц на казенных харчах, и чтоб у меня в доме всё блестело, как зеркало! Ступай на кухню к Степаниде, пущай она тебе каморку под лестницей определит.

Виктория Арнольдовна сделала легкий, едва заметный наклон головы — не тот рабский, поясной поклон, какой делали обычные охтинские девки, а тот строгий, исполненный достоинства жест, каким коронованные особы приветствуют своих деловых партнеров.

— Благодарю вас, Акулина Федосеевна, — спокойно ответила она. — Уверена, наше сотрудничество принесет вашему дому ту славу, какой он воистину заслуживает.