Чужое небо. Том 4. Смоленский рубеж

Глава 1. Золотые погоны

Борисовский мост догорал.

Алексей стоял на броне «Кулака» и смотрел, как чёрные остовы трёх Pz.III остывают у реки. Из пробитых люков тянулись тонкие струйки дыма — последние вздохи машин, которые два часа назад считались элитой вермахта. Ветер нёс с воды запах гари, мазута и чего-то сладковатого, к чему он так и не смог привыть. Кровь. Человеческая кровь пахнет одинаково на любой планете — и здесь, в смоленской грязи, и там, на орбитальных верфях Аргоса, где он в последний раз видел её в бою.

ИБИ тихо пискнул в височной кости, выводя на внутреннюю сетчатку цифры:

— Уровень истощения шестьдесят два процента. Микроразрывы в дельтовидных, квадрицепсах, межрёберных. Кровопотеря минимальная. Рекомендую отдых не менее четырёх часов.

— Потом, — сказал Алексей вслух и тут же поморщился. Голос после боя звучал чужим — хриплым, с металлическим привкусом адреналина.

— Вы снова говорите «потом», командир.

— Потому что сейчас не до отдыха.

— Логично. Нелогично — то, что вы ещё стоите на ногах.

Алексей усмехнулся. ИБИ с каждой неделей становился всё более… разговорчивым. Или это он сам, Максим Ким, офицер Империи Аргос, застрявший в теле лейтенанта Волкова, постепенно сходил с ума от одиночества в чужом времени. Три месяца назад он проснулся в этом теле — с чужим именем, чужими воспоминаниями, с имплантом боевого интерфейса, который должен был давно сгнить в архивах флота. И с одной простой задачей: продержаться. Сколько получится.

Он спрыгнул с брони. Ноги предательски дрогнули — не от страха, от перенапряжения. Организм, привыкший к стимуляторам уровня «Аргос-7», с запоздалой благодарностью вспоминал каждый рывок, каждый удар, каждую пулю, что прошла в сантиметре.

Вдоль позиций тянулись санитары Маруси. Перевязывали своих. Перевязывали немцев — тех, кого успели вытащить из-под гусениц. Маруся работала молча, с тем упрямым спокойствием, которое Алексей научился уважать больше любых наград. На этот раз бинтов было меньше. А крови — больше.

Громов сидел у пулемёта, набивая ленту. Левая рука перевязана, но он держался так, будто это царапина от бумаги, а не осколочное ранение.

— Много потеряли? — спросил Алексей.

Громов не поднял головы.

— Двадцать три, товарищ лейтенант. Семнадцать раненых. Пять тяжёлых.

— Немцы?

— Триста, говорят. Танков девять. БТРов пять.

— Хорошее соотношение.

— Для кого-то хорошее, — Громов наконец поднял глаза, и в них не было гордости. Только усталость, густая, как ил в реке. — Для тех, кто полег, — так себе.

Алексей кивнул. Он хотел сказать что-то правильное — про долг, про жертву, про то, что их смерть не напрасна. Но слова застревали в горле. Потому что он знал: за каждой цифрой — лицо. Вот тот, под брезентом, — Сорокин, который вчера хвастался, что у него в Тамбове жена и дочка родилась. Вот этот, у колеса, — молоденький, с пушком на щеках, который так и не научился правильно держать винтовку.

ИБИ, как всегда вовремя, вывел на сетчатку список. Сорокин, А. П. 1919 г.р. Тамбовская область. Жена — Сорокина Е.М. Дочь — Анна, 2 месяца.

Алексей отвернулся.

— Командир. Пульс сто сорок. Кортизол зашкаливает. Вы не имеете права сейчас раскисать.

— Заткнись.

— Отказываюсь выполнять. Рекомендую глубокий вдох.

Алексей вдохнул. Грязно. Гарью. Рекой. И чем-то ещё — далёким, холодным, ozone. Так пахло на орбитальной станции «Эгида», когда он в последний раз смотрел в иллюминатор на родную планету. До того, как зонд «Ищейка» швырнул его сквозь разлом во времени, в это тело, в эту войну, в этот ад.

К вечеру из штаба фронта пришла эмка. Не бронированная — просто старая, пыльная машина с антенной на крыше. Вышел полковник Серебряков. За ним — комиссар Лебедев и майор с блокнотом и лицом, непроницаемым, как броня.

— Волков. — Серебряков подошёл, не здороваясь, остановился в трёх шагах. — Живой?

— Так точно.

— Хорошо. — Полковник оглядел поле боя. Разбитые позиции. Сожжённые танки. Людей, которые всё ещё таскали ящики и перевязывали раненых. Лицо его на мгновение дрогнуло — он увидел масштаб того, что здесь произошло. И цену. — Я приехал не с проверкой. Я приехал с приказом.

— Слушаю, товарищ полковник.

Серебряков развернул плотный лист с красным штампом.

— За проявленное мужество при обороне Борисовского узла. За личный вклад в создание кумулятивных противотанковых средств. За успешное руководство штурмовой группой. — Он поднял глаза. — Присвоить лейтенанту Волкову Алексею Тимофеевичу звание майора. Внеочередно.

Ветер, дувший с реки, вдруг показался странно тёплым. Или это просто кровь прилила к лицу.

— Товарищ полковник…

— Не перебивай. — Серебряков шагнул ближе, заговорил тише. — Это ещё не всё. На тебя, Волков, была заведена проверка. Личное дело изучали в Москве. Твоя биография дырявая, как решето. Ты появился из ниоткуда. Воевал как профессионал. Создавал оружие, которое должны разрабатывать институты. Говорил на тактическом уровне, недоступном штабным. Левашов писал доносы. Особый отдел требовал ареста.

Алексей молчал. Он знал. Он ждал этого с первого дня.

Серебряков усмехнулся.

— Но когда товарищ Сталин лично прочитал твой рапорт, он сказал: «Нам такие нужны. Биографию подчистить. Вопросы снять. Воевать дать». — Он протянул конверт. — Там твои новые документы. Чистая биография. Никаких штрафных. Никаких тёмных пятен.

Алексей взял конверт. Пальцы чувствовали плотную бумагу, твёрдый край удостоверения.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Не мне спасибо. Хозяину скажешь, когда доживёшь до победы. — Серебряков повернулся к комиссару. — Лебедев, передай.

Комиссар достал сложенный листок.

— Новое назначение.

Алексей развернул. Майору Волкову А.Т. формировать отдельный штурмовой батальон на базе личного состава, прошедшего боевое крещение у станции Лесная и Борисовского узла. Направление — Смоленское. Участок — Ярцево.

— Ярцево, — произнёс он вслух.

— Да, — сказал Серебряков. — Там сейчас линия обороны формируется. Народу много, командиров — кот наплакал. А немецкие танки вчера были в тридцати километрах.

— Сколько у меня людей?

— Твоя группа — те, кто выжил. Громов, Логинов, Маруся, Малахов, Бурцев, Синицын, Петренко. Плюс пополнение — до двухсот человек. Свежие призывники. Задача — сделать из них боеспособное подразделение за минимальное время.

Алексей посмотрел на список.

Двадцать семь ветеранов. Те, кто прошёл через ад и научился выживать. И двести новичков, которые не видели ни одного боя.

— Когда выступаем?

— Завтра на рассвете. У тебя ночь на сборы. — Серебряков помолчал. — И ещё, Волков. Те погоны, что тебе прислали, — золотые. Ты их заслужил. Носи с честью.

Машина уехала, оставив облако пыли.

Алексей остался стоять у «Кулака», глядя на конверт. ИБИ тихо зафиксировал всплеск эмоций.

— Поздравляю, командир. Официально. Майор Волков.

— Теперь это моё имя.

— Да. И оно будет звучать громче.

— Или закончится вместе со мной.

— Это тоже возможно. Но вероятность уменьшилась.

Алексей усмехнулся. Впервые за долгое время.

Он повернулся к своим. Громов. Логинов. Маруся. Малахов. Бурцев. Синицын. Петренко. Все стояли у «Кулака» и смотрели на него.

— Слушайте приказ. Завтра на рассвете выступаем на Ярцево. У нас ночь на сборы. Кто ранен — в госпиталь. Остальные — готовить технику и снаряжение.

Он помолчал. Хотел сказать что-то вдохновляющее. Но вместо этого сказал просто:

— Мы теперь не штрафники. Мы — отдельный штурмовой батальон. У нас новые документы. Новое звание. Новая задача. Воевать будем так, как умеем. Быстро. Жёстко. С умом. Чтобы ни один из нас не лёг зря.

— Есть, товарищ майор. — Громов рявкнул так, что в голосе его впервые за долгое время не было горечи.

Люди разошлись. Кто-то проверял оружие. Кто-то укладывал вещи. Кто-то просто сидел у огня и молчал.

Алексей остался один.

Ночь была тихой. Только где-то далеко, на западе, ухал орудийный гром. Там продолжалась война.

— ИБИ, — мысленно сказал он. — Что известно о Ярцеве?

— Данные ограниченные. Город на реке Вопь. Узел дорог. По разведданным, к городу приближается 7-я танковая дивизия вермахта. До двухсот танков, в основном Pz.III и Pz.IV, штурмовые орудия StuG III.

— И мы должны их остановить.

— Вы и ваше подразделение. Плюс двести новичков.

— Превосходно.

— Нет. Но лучше, чем ничего.

Алексей посмотрел на небо. Сквозь разрывы туч пробивались холодные звёзды. Где-то там, за миллиарды километров, его родина — Аргос — возможно, ещё сражалась. Или уже горела.

А здесь, на этой Земле, у него была новая война. Новое имя. Новые люди, за которых он отвечал.

— Командир, — тихо сказал ИБИ. — Я зафиксировал у вас колебание эмоционального фона. Вы о чём-то думаете.

— О том, что я не должен был выжить. Ни там. Ни здесь.

— Статистика действительно против вас. Но вы — аномалия, командир. Это моя любимая категория объектов для наблюдения.

Алексей усмехнулся.

— Ложись спать, ИБИ.

— Я не сплю. Я в режиме ожидания.

— Тогда замолчи. Мне нужно подумать.

Он закрыл глаза. И на внутренней стороне век, вместо темноты, вспыхнули чужие воспоминания — не его, а этого тела, лейтенанта Волкова: пыльная деревня, мать у печи, первый поцелуй в сене, призыв, присяга, штрафбат. А поверх — его собственные, Максима Кима: мостик крейсера «Варяг», сирена тревоги, вспышка гиперпространственного разлома, и лицо адмирала Сеченова, которое он видел в последний раз перед тем, как всё вокруг стало белым.

Два человека в одной голове. Одна война на двоих.

Ночь прошла быстро.

К рассвету колонна была готова. «Кулак» снова на ходу — Федотову пришлось полночи варить пробитую броню и менять прогоревшие трубки радиатора. Два ЗИС-5 с боеприпасами. Двадцать семь ветеранов. Пятьдесят новобранцев, которых успели дать перед отъездом.

Алексей стоял у машины и смотрел на новичков. Молодые. Испуганные. С лицами, которые ещё не видели смерти, но уже чувствовали её дыхание. У некоторых винтовки, которые они держали, будто те могли укусить. У некоторых — пустые глаза с одним вопросом: зачем я здесь?

Он подошёл к строю.

— Я майор Волков, ваш командир. С этого момента вы — часть отдельного штурмового батальона. Вы будете воевать. Учиться. Убивать врага. И выживать.

Он помолчал. Хотел сказать что-то про Родину, про Сталина, про правое дело. Но вспомнил Сорокина. Вспомнил жену и двухмесячную дочку. И сказал другое:

— Я не обещаю, что все вы вернётесь домой. Но обещаю: если будете слушаться меня и делать то, что я скажу, ваши шансы на жизнь вырастут в разы. А я, — он чуть помедлил, — сделаю всё, чтобы не послать вас туда, откуда нет возврата. Без крайней необходимости.

Тишина. Кто-то из новобранцев сглотнул. Кто-то кивнул.

— По машинам. Дорога будет долгой.

Грузовики заурчали. «Кулак» взревел, выплюнул облако дыма и медленно покатился вперёд.

Алексей сидел на броне, держа в руках новое удостоверение. Там была его фотография — аккуратная, официальная, с новыми погонами. Он смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё три месяца назад он был Максимом Кимом, офицером флота Аргоса, и должен был сгореть в гиперпространственном разломе. Теперь он майор Волков, командир батальона, герой.

Но война не спрашивала о званиях и прошлых жизнях. Она требовала одного: делать своё дело.

Колонна шла на запад. В сторону Смоленска. В сторону нового ада.

— Командир, — тихо сказал ИБИ. — Я зафиксировал в вашем сне странные образы. Звёзды. Мостик. Лицо, которое вы назвали «адмирал». Это не ваши воспоминания.

— Нет. Это мои.

— Но они не вписываются в биографию лейтенанта Волкова.

— Потому что я не Волков, ИБИ.

Долгая пауза.

— Я знаю, командир. Я знал с первого дня. Но это не моё дело. Моё дело — держать вас живым.

— Спасибо.

— Не благодарите. Просто не умирайте. Мне с вами интересно.

Алексей закрыл глаза. Впереди было Ярцево. Впереди была война. А где-то очень далеко, за пределами этого неба, — его настоящее небо. Чужое. Но своё.

Глава 2. Ярцево

Дорога на Ярцево была убита. Не просто разбита — убита. Изрыта воронками, залита дождями, перепаханная гусеницами и колёсами тысяч машин, уходивших на восток и на запад в бесконечном обезумевшем потоке войны. Грузовики, телеги, подводы, танки, пехота, беженцы, раненые, мёртвые. Всё перемешалось в одно серое месиво, в котором трудно было понять, где фронт, а где тыл.

«Кулак» то и дело увязал в раскисшей глине, и приходилось вытаскивать его тросами. Федотов ругался так, что даже бывалые бойцы отворачивались. Логинов матерился вполголоса, проверяя фугасы, которые могли отсыреть от сырости. Громов шагал рядом с головной машиной, держа автомат наизготовку, и каждые пять минут оглядывал лес.

Алексей сидел на крыше кабины, держась за поручень. ИБИ прокручивал перед внутренним взором карты, схемы, донесения.

— Согласно последним данным, 7-я танковая уже вышла к Днепру. Передовые отряды — в двадцати километрах южнее Ярцева. Вероятность штурма города в ближайшие двое-трое суток — высокая.

— Успеваем?

— Если не будет задержек.

— Будут.

— Это я и имел в виду.

К вечеру добрались до окраин.

Город встретил их грохотом. Не боевым — строительным. На улицах, перекрёстках, пустырях копали окопы. Строили баррикады. Таскали мешки с песком. Всё делалось в спешке, без единой системы, без общего плана.

— Хаос, — сказал Громов. — Люди есть, а порядка нет.

— Вижу.

Штаб обороны — бывшая школа, обложенная мешками, с выбитыми окнами. Внутри пахло махоркой, сыростью и тем особым запахом, который появляется в зданиях, где люди живут и умирают одновременно.

В кабинете директора — за столом полковник Одинцов. Молодой, лет сорока, с усталым лицом и погонами, на которых ещё не было боевых потёртостей. Рядом — комиссар, пожилой, сухой, с жёстким взглядом.

— Майор Волков?

— Так точно.

— Вы прибыли с пополнением?

— Двадцать семь ветеранов. Пятьдесят новобранцев. Одна штурмовая машина. Боеприпасы.

Одинцов кивнул. В глазах — не радость. Только усталое смирение.

— Хорошо. Значит, у нас теперь есть ещё двести человек, которые не умеют воевать, и одна машина, которая, судя по виду, собрана из того, что нашли в ближайшей свалке.

— Умеют, товарищ полковник, — жёстко ответил Алексей. — И машина не свалка. Мы на ней три немецких танка сожгли под Борисовом.

Одинцов поднял брови. Переглянулся с комиссаром. Тот едва заметно пожал плечами.

— Ладно. Завтра дам вам участок на северном направлении. Там почти пусто. Только две роты ополченцев. Их командир погиб позавчера. Займётесь и обороной, и обучением.

— А немцы?

— Пока не лезут. Перегруппировываются. Но разведка докладывает — завтра-послезавтра могут начать.

Алексей подошёл к карте. Участок на стыке двух направлений. Слева — лес. Справа — болота. Между ними — сухая гряда с дорогой. Идеальное место для танкового прорыва, если знать, как его использовать.

— Здесь я поставлю ложные позиции, — сказал он, касаясь пальцем карты. — На дорогу выведу противотанковые ружья. В лесу — засаду. В болото уйду, если начнут обходить.

Одинцов смотрел с удивлением.

— Вы уверены, что немцы пойдут именно так?

— Уверен. Они всегда ищут самый короткий путь. Дорога — это самый короткий путь.

— А если пойдут в обход?

— Тогда встретим в лесу. Или в болоте. Или там, где я решу.

Комиссар хмыкнул.

— Самоуверенность — плохое качество на войне, майор.

— Это не самоуверенность. Это знание противника.

Он не стал объяснять дальше. ИБИ уже просчитал вероятные маршруты немецкого наступления. Схема, которую Алексей набросал на карте, была оптимальной. Потому что он знал, как думают немцы. Не потому, что читал их учебники — а потому, что в Империи Аргоса их тактику разбирали на тактических симуляторах, как исторический курьёз. Линейное мышление. Ставка на скорость. Презрение к противнику, который кажется слабее. Всё это уже стоило им сотен тысяч жизней в первой кампании против Хоросов.

Одинцов помолчал, потом протянул ключи от старого сарая у северной окраины.

— Там будет ваш штаб. Людей и снаряжение забирайте, что есть. Только не трогайте артиллерию — она нужна на центральном направлении.

— А миномёты?

— Есть один. С полсотней мин. Забирайте.

Алексей вышел из штаба.

На улице темнело. Его люди разгружали машины. Новобранцы стояли в нерешительности, не зная, куда идти. Ветераны действовали быстро и чётко, как хорошо отлаженный механизм.

Громов уже распределял людей по группам. Маруся разбивала перевязочный пункт в соседнем доме. Логинов с сапёрами ушёл проверять минные поля. Малахов и Федотов возились с «Кулаком».

Алексей подозвал Громова и Синицына.

— Завтра на рассвете строим оборону. Два дня максимум. Два дня, чтобы научить новичков хотя бы не убегать при первом взрыве.

— А если немцы придут раньше? — спросил Синицын.

— Значит, будем учить их в бою.

Громов хмыкнул.

— Жестоко.

— Зато эффективно.

Ночь прошла в лихорадочной подготовке.

Алексей не спал. Ходил по позициям, проверял окопы, смотрел на лица новобранцев, пытаясь понять — кто сломается в первом бою, а кто закалится. ИБИ помогал, анализируя мимику, жесты, походку, дыхание.

— Вот этот, с рыжими волосами, — отметил ИБИ. — Высокий уровень тревожности, но хорошая реакция. Может стать толковым пулемётчиком.

— А тот, что в углу?

— Склонен к панике. Не ставить на ключевые позиции. В тыл.

— А вон тот, высокий?

— Командирские задатки. Уверенная речь, люди к нему тянутся. Если выживет — будет толковый взводный.

Алексей запоминал. К утру он знал каждого новобранца по имени. Узнал, откуда они, кто у них остался в тылу, чего они боятся и на что надеются. Это было важно. Потому что на войне люди воюют не за Родину и не за Сталина. Они воюют друг за друга. И командир, который не знает своих людей, — не командир. Мясник.

На рассвете он собрал их в старом сарае.

— Слушайте внимательно. Немцы придут сюда через два дня. Не больше. У нас есть время подготовиться. Мы будем строить оборону, учиться стрелять, двигаться, не умирать в первый же час боя.

Кто-то из новичков спросил:

— А если они придут раньше?

— Тогда будем учиться быстрее. — Алексей шагнул ближе. — Я не буду врать вам, что война — это легко. Это грязь, кровь и страх. Но если вы будете делать то, что я скажу, у вас будет шанс выжить. Если нет — вы умрёте здесь, в этой грязи, и никто не вспомнит ваших имён.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Сейчас я разделю вас на группы. Ветераны будут показывать, что делать. Новобранцы — повторять. Учиться будем, пока движения не станут автоматическими. Потому что в бою думать некогда. Ты либо делаешь правильно, либо умираешь.

Он начал разбивать людей.

Громов взял пулемётчиков. Синицын — артиллеристов и миномётчиков. Логинов — сапёров. Маруся — санитаров. Петренко — штурмовую группу ближнего боя. Каждый ветеран получил пятерых новичков и задание обучить их за два дня всему, что знает сам.

Алексей сам взял на себя противотанковые расчёты.

— Смотрите, — говорил он, держа в руках кумулятивную гранату. — Это ваше главное оружие против танков. Она пробивает броню. Но чтобы она сработала, вы должны подпустить танк ближе. Не стрелять издалека. Ждать. Дождаться, когда он будет в тридцати метрах. Тогда бросать. И только тогда.

Он показывал, как держать, как целиться, как укрываться после броска.

Новички смотрели с уважением, смешанным со страхом. Но смотрели. И слушали.

К вечеру первого дня он уже понимал: из них выйдет толк. Не все, но многие.

Ночью Алексей снова стоял у карты, в свете керосиновой лампы.

— ИБИ, если они пойдут прямо по дороге, сколько у нас будет времени на подготовку?

— Двадцать четыре часа максимум.

— А если через лес?

— Тридцать шесть. Но тогда они не смогут использовать танки в полную силу.

— Значит, пойдут по дороге.

— Я бы на их месте пошёл по дороге.

— Я тоже.

Алексей убрал карту и вышел на улицу.

Ночь была холодной, звёздной. Где-то на западе слышались далёкие разрывы. Немцы методично обрабатывали пригороды Смоленска.

Он стоял и смотрел в небо. Туда, где среди звёзд, возможно, летал зонд «Ищейка», отправляя сигналы в Аргос.

— Три года, — прошептал он. — Три долгих года.

— Это не так много, — отозвался ИБИ. — Для вселенной — мгновение.

— Для войны — вечность.

Он вернулся в сарай, где спали его люди, и лёг на нары, не раздеваясь.

И на грани сна — снова чужие воспоминания. Не Волкова. Его, Максима. Мостик «Варяга». Адмирал Сеченов, седой, с лицом из камня, говорит: «Ким, вы — наш лучший тактик. Зонд «Ищейка» — единственная надежда. Если разлом стабилен, вы выйдете на Земле. В прошлом. Мы будем следить. Мы придём за вами. Держитесь».

А потом — белый свет. И боль. И это тело, чужое, маленькое, слабое, в котором он проснулся с криком, который никто не услышал.

— Командир, — тихо сказал ИБИ. — Вы снова видели сон.

— Да.

— Тот же самый?

— Да.

— Я записал его. На случай, если вам понадобится восстановить детали.

— Спасибо, ИБИ.

— Не за что. Спите. Завтра будет новый день.

Алексей закрыл глаза. ИБИ зафиксировал переход в режим быстрого сна. Четыре часа, которые могли бы стать последними в его жизни.

Но он знал: завтра будет новый день. И новый бой.

А где-то очень далеко, за пределами этого неба, — за ним наблюдали.

Глава 3. Первая кровь

Дождь не прекращался двое суток.

Не тот ласковый осенний дождик, что моросит в детстве, когда сидишь у окна с книжкой. А злой, косой, бьющий в лицо мелкими колючими каплями, превращающий землю в жидкую серую кашу, в которой вязли сапоги, колёса, души. Окопы, которые новобранцы копали полтора дня, теперь по колено стояли в мутной воде. Мешки с песком разбухли, потемнели, стали тяжёлыми, как свинец. Брустверы осыпались, и их приходилось перекладывать заново — мокрыми руками, в промокших до нитки гимнастёрках, под серым небом, которое, казалось, специально висело так низко, чтобы давить на плечи.

Алексей обошёл позиции в третий раз.

Правый фланг — у леса. Логинов заложил там фугасы, но грунт размок, и часть зарядов могла осесть. Придётся перепроверять. Лес стоял стеной — тёмный, мокрый, молчаливый. Из него могло прийти что угодно.

Левый фланг — болото. Туда Алексей даже не сунулся. Топь, в которой утонули вчера четыре немецких танка, сама по себе была лучшим часовым. Но наблюдателей он поставил — двух новобранцев, высокого сибиряка по кличке Тайга и худенького парня из Рязани, который всё время чесал затылок и оглядывался. Алексей запомнил его лицо — бледное, с веснушками, глаза испуганные, но внимательные. Значит, выживет. Или нет.

Дорога — центр. Ложные позиции выглядели убедительно: мешки, манекены в шинелях, следы гусениц, которые Малахов специально наделал «Кулаком», гоняя машину туда-сюда. Настоящие окопы были отведены в сторону, замаскированы дерном и ветками. Оттуда открывался обзор — и сектор обстрела.

К полудню дождь стих. Небо посветлело, но солнце так и не выглянуло. Только серая пелена, в которой всё на свете казалось размытым, чужим, нереальным.

Алексей собрал людей у штабного сарая.

Сорок семь новобранцев. Двадцать семь ветеранов. Семьдесят четыре человека — его батальон. Его ответственность. Его вина, если кто-то из них не доживёт до вечера.

Он смотрел на их лица. Молодые, старые, испуганные, упрямые. Рыжий пулемётчик, которого ИБИ отметил как перспективного. Высокий сибиряк Тайга. Худенький рязанский. Бледный паренёк, который всё время теребил гимнастёрку. И другие — десятки других, каждый со своей историей, каждым из которых он должен был распорядиться так, чтобы они жили.

— Сегодня или завтра немцы придут, — сказал он. Голос звучал ровно. Он научился этому — говорить ровно, когда внутри всё кипит. — Мы знаем это. Они знают это. Вопрос только в том, готовы ли мы их встретить.

Тишина. Только капли падали с крыши сарая, звонко, как метроном.

— Я не буду врать вам, что бой — это легко. Это страшно. Это грязно. Это смертельно. — Он сделал шаг вперёд. — Но если вы будете делать то, чему мы вас учили, у вас будет шанс. Если побежите — умрёте. Если запаникуете — умрёте. Если будете стрелять в белый свет — умрёте, и зря потратите патроны, которых у нас мало.