Чужое небо Том 5 протокол Жнец

Алексей поднялся, пожал жесткую, холодную руку особиста и посмотрел ему прямо в глаза:

— Пришлось задержаться, капитан. Нам еще Москву защищать. На том свете для этого слишком мало патронов.

Журавлев не улыбнулся. Он повернулся к сопровождавшему его капитану:

— Оставьте нас, товарищ Миронов. Посторожите у входа. У нас с майором старые счеты по Вяземскому направлению. Поговорить нужно. Без свидетелей.

Глава 3. Директива № 03

Штабная землянка батальона укрепрайона пахла сырой глиной, подгоревшим машинным маслом от керосинки и едким до слез дымом махорки-крупки. Потолочные бревна, подпертые тяжелыми сосновыми рогатинами, мелко вибрировали в такт далеким ударам тяжелой артиллерии. Капитан госбезопасности Журавлев сидел за дощатым столом, не снимая своего длинного суконного реглана. Синяя фуражка лежала на краю стола, аккуратно прикрывая угол потертой кожаной планшетки.

Алексей Волков сидел напротив, на колченогой табуретке. Лихорадочный озноб после деактивации протокола «Феникс» наконец отступил, сменившись тупой ломотой во всех суставах чужого, но ставшего уже родным тела лейтенанта Волкова.

— Ты ведь понимаешь, Алексей Тимофеевич, что по всем документам Главного управления формирования и укомплектования РККА твоего отряда больше нет? — Журавлев говорил тихо, почти ласково, но взгляд его серых, глубоко посаженных глаз оставался холодным и цепким. — Три дня назад из-под Вязьмы прорвались остатки сотой дивизии. Доложили: штурмовой батальон майора Волкова полностью погиб в районе городской аптеки и школы. Сгорел. Сами немцы по радио передали сводку о ликвидации «Черного майора». И вдруг ты выходишь из лесу. Чистый, без единого документа, если не считать этой окровавленной бумажки от Серебрякова. Что я должен думать?

Алексей медленно поднял левую руку, потирая онемевший от сбоя ИБИ висок. На внутренней сетчатке глаза тускло мигал красный маркер: «Внимание: правый оптический датчик отключен. Заряд наноструктур — 4%. Риск необратимой деградации синаптических связей интерфейса».

— Думай что хочешь, капитан, — хрипло ответил Волков, глядя особисту прямо в зрачки. — Немцы стреляют хорошо. Бомбили так, что кирпич в пыль крошился. Меня завалило в подвале школы, когда Петренко людей через канализацию выводил. Трое суток без сознания лежал. Бойцы мои думали — мертв. А я выполз. Догнал остатки отряда в лесу. Нас сорок семь человек из Вязьмы вышло, Журавлев. Сорок семь живых свидетелей того, что мы не побежали. Мы фон Боку четыре дня зубы ломали, пока армия из котла выходила. Ты моих парней в ангаре видел? Они сухари сырые грызут и плачут, потому что до Москвы дошли. А ты мне про документы толкуешь.

Журавлев молча достал из деревянного портсигара папиросу «Богатыри», размял её тонкими, чистыми пальцами, но поджигать не стал. Медленно покатал по столу.

— Я видел твоих людей, Волков, — тише сказал капитан. — И Логинова твоего хромого видел, и старшину Громова. Они за тебя под трибунал пойдут, если прикажешь. Это я понимаю. Не понимаю я другого. За два дня до немецкого штурма ты полковнику Одинцову в лицо сказал, что Вязьму обойдут с севера и юга. Сказал, что кольцо замкнется под Сычевкой. Откуда у штрафника из тайги такие оперативные данные, майор? Немцы свои планы в строжайшей тайне держали, даже в штабе фронта до последнего момента прорыва не ждали. А ты — знал.

— У меня чутье на тактические охваты, капитан, — Алексей криво усмехнулся, хотя внутри все сжалось от яростного напряжения. — Если противник имеет преимущество в танках и авиации, он никогда не станет биться лбом о каменные стены города. Он пойдет по линиям наименьшего сопротивления, чтобы запереть нас в огневой мешок. Это в любой полковой школе проходят.

— В полковой школе проходят уставы, Волков. А ты воюешь так, словно эти уставы сам писал. Для другой, более страшной войны, — Журавлев резко наклонился вперед, и его ухоженные усы дернулись. — Ладно. Разбираться с твоим чутьем теперь не мне. Час назад из Можайска шифрограмма пришла. Приказ генерала армии Жукова. Всем уцелевшим командирам спецподразделений Вяземского рубежа немедленно прибыть в штаб фронта. За тобой полуторка идет. Бойцов твоих пока здесь оставят, на довольствие поставят, не переживай. Но с какими погонами ты из штаба выйдешь — бог ведает.

Дверь землянки со скрипом отворилась, впустив струю мокрого октябрьского воздуха. Вошедший дежурный лейтенант коротко козырнул:

— Товарищ капитан госбезопасности, машина из штаба фронта прибыла. Водитель торопит, говорит, Ленинградское шоссе под обстрелом.

Журавлев поднялся, нахлобучил синюю фуражку и аккуратно застегнул верхнюю пуговицу реглана.

— Ну что, майор. Поехали к Георгию Константиновичу. Надеюсь, твое хваленое чутье не подведет тебя на ковре у командующего.

Дорога до Можайска показалась Алексею сплошным серым кошмаром. Полуторка ЗИС-5 тряслась на разбитых гусеницами проселках, то и дело застревая в глубоких колеях, заполненных жидкой грязью. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулась израненная подмосковная земля. Мимо машины шли бесконечные колонны беженцев: женщины с узлами, старики, везущие на тачках скудный скарб, испуганные дети. В кюветах чернели остовы сгоревших грузовиков и брошенных телег. Дважды водитель резко тормозил и загонял машину под кроны придорожных ветл — в низком свинцовом небе с ревом проносились хищные силуэты «Мессершмиттов-110», выискивая цели на дорогах.

Штаб Западного фронта располагался в приземистом кирпичном здании бывшего районного исполнительного комитета в Можайске. Окна первого этажа были наглухо заложены мешками с песком, во дворе стояли маскировочные сети, а у входа дымила полевая кухня, возле которой суетились ординарцы.

Журавлев провел Волкова через три кордона проверки документов. Бойцы комендантского полка в новеньких касках СШ-40 тщательно сверяли пропуска и хмуро осматривали грязную, пропитанную мазутом и кровью гимнастерку Алексея.

В приемной командующего было не протолкнуться. Офицеры связи в портупеях, пропахшие бензином, торопливо передавали дежурным папки с донесениями; на столе беспрерывно трещали аппараты полевых телефонов ТАИ-43.

— Майор Волков, заходите, — адъютант в звании майора распахнул тяжелую дубовую дверь, обитую зеленым сукном.

Алексей вошел, стараясь держать строевой шаг, хотя раненое плечо заныло с новой силой. Капитан Журавлев остался в приемной, аккуратно притворив за собой дверь.

Кабинет был огромным и холодным. Посредине стоял длинный стол, полностью закрытый склеенными листами топографических карт Московской области. Возле окна, заложив руки за спину, стоял невысокий, плотный человек в генеральском мундире без орденов, но с тремя тяжелыми звездами в петлицах. Генерал армии Георгий Константинович Жуков. Его круглое, словно высеченное из гранита лицо выражало крайнюю степень утомления, но взгляд темных глаз был пронзительным и жестким.

Рядом со столом, склонившись над картой с красным карандашом в руке, сидел начальник штаба фронта генерал-лейтенант Соколовский.

— Докладывайте, майор, — Жуков не повернулся, продолжая смотреть в окно на серый можайский туман. Голос его звучал глухо, с тяжелыми, властными интонациями. — Время дорого. Немцы силами Четвертой танковой группы Гёпнера прорвали фронт на стыке с соседями. Волоколамское направление оголено. Что у вас осталось от батальона?

Алексей вытянулся в струну, превозмогая слабость.

— Товарищ генерал армии! Командир Отдельного особого штурмового отряда майор Волков. Из окружения под Вязьмой выведено тридцать восемь боеспособных бойцов и девять тяжелораненых. Материальная часть потеряна при прорыве. Уничтожен немецкий дозор 10-й танковой дивизии, захвачен один исправный бронетранспортер и автоматическое оружие. Люди измождены, но готовы к выполнению боевой задачи.

Жуков медленно повернулся. Он подошел к столу, оперся тяжелыми кулаками о карту и посмотрел прямо на Волкова.

— Я читал рапорт Серебрякова о твоих кумулятивных гранатах под Борисовом, Волков. Хорошая инженерная мысль. Своевременная. Сейчас под Волоколамском танкисты Рейнхардта прут как ошалелые. Железа у них много, а у нас там — одна стрелковая дивизия Панфилова да курсанты училища Верховного Совета. Держать фронт нечем. Каждый человек, который умеет жечь немецкую броню, сейчас на вес золота.

Генерал Соколовский поднял голову от карты:

— Георгий Константинович, по оперативным данным, отряд Волкова официально числился погибшим. Особый отдел высказывает опасения...

— Оставь опасения особистам, Василий Данилович! — резко оборвал его Жуков, рубанув рукой воздух. — Мне Москву защищать нужно, а не анкеты проверять! Если Волков со своими тридцатью бойцами смог под Вязьмой дивизию задержать, значит, он знает, с какого конца за немецкий танк браться.

Командующий фронтом снова перевел взгляд на Алексея:

— Слушай приказ, майор. Подписываю Директиву номер ноль три. Твой отряд разворачивается в Отдельный особый штурмовой батальон РГК. Придаю тебе триста человек пополнения из Мытищинского набора. Завтра утром получишь со склада пятьдесят противотанковых ружей ПТРД и боеприпасы. Направление — Волоколамское шоссе, тридцать четвертый километр обороны. Твоя задача — встать на стыке с панфиловцами. Зарыться в землю. Сделать так, чтобы ни одна немецкая гусеница через твой рубеж не прошла. Если пропустишь врага к Истре — лично под трибунал пущу. Вопросы есть?

В этот момент ИБИ внутри головы Волкова выдал резкую, отчетливую вспышку боли в затылке, а затем на сетчатке левого глаза развернулась сложная схема: «Обнаружен входящий пакет данных. Источник: неизвестный маяк Империи Аргос. Дистанция оценки: недоступна. Статус сигнала: синхронизация».

Алексей качнулся, но удержал равновесие, сжав кулаки до хруста в суставах. Он посмотрел в суровые глаза Жукова. Этот человек перед ним не знал ничего об Аргосе, о нанороботах и космических зондах. Он защищал свою столицу, свою землю. И Волков, ставший частью этой земли, чувствовал, как в нем закипает суровая, глухая гордость.

— Вопросов нет, товарищ генерал армии, — твердо ответил Алексей. — Рубеж удержим. Фашистов в клочья порвем, но назад не отойдем.

Жуков удовлетворенно кивнул и коротко бросил адъютанту:

— Оформить мандат Волкову. Выдать предписание на получение ПТРД. Выполняйте, майор. И да поможет нам бог.

Глава 4. Пополнение из Мытищ

Мытищинский машиностроительный завод пахнул окалиной, сырым толем, дешевым карболловым мылом и тем горьким, сухим дымом, какой оседает на стенах литейных цехов годами. Заводские корпуса, наспех переоборудованные под сборку бронеколпаков и деталей для легких танков, стояли полутемными — окна были закрашены синей краской, а поверх наклеены крест-накрест полосы серой оберточной бумаги.

Алексей Волков стоял на деревянном помосте посреди сборочного цеха № 3. Из огромных распахнутых ворот тянуло ледяным сквозняком, несущим мелкую октябрьскую изморось. Тело после визита в Можайск ныло непрерывно — нанороботы, израсходовав остатки энергии на латание сосудов, перешли в глубокий анабиоз, и ГГ теперь чувствовал каждую трещину в своих ребрах так, как чувствует её обычный человек. Без прикрас. Без амортизации интерфейса.

Перед помостом стояли триста человек. Его новое пополнение.

Волков медленно осматривал шеренги, и внутри у него все сжималось от глухой, тягучей тоски. Это не были кадровые гвардейцы Империи Аргос, прошедшие через ментальные симуляторы и генетическую закалку. И это не были ветераны-окопники, с которыми он три дня назад прорывался через вяземские торфяники.

Перед ним стояли вчерашние рабочие инструментальных цехов, токари, фрезеровщики, литейщики и совсем мальчишки — студенты-добровольцы первого курса Московского лесотехнического института. На многих еще были домашние пальто, драповые кепки, из-под которых торчали исхудалые шеи, и легкие ботинки, совершенно непригодные для грядущей подмосковной распутицы. Винтовки Мосина образца 1891/30 года, новенькие, в густой пахучей смазке-пушечном сале, они держали неуклюже, словно лопаты на субботнике.

— ИБИ, — мысленно позвал Алексей, придерживая раненое плечо. — Общий анализ группы.

Интерфейс отозвался не сразу, картинка на левом глазу дернулась, выдавая серые полосы помех.

— Средний возраст объектов: девятнадцать целых и четыре десятых года. Уровень физического истощения: умеренный. Средний индекс психологического стресса: восемьдесят два процента. Выявлено четырнадцать объектов со скрытыми признаками панических расстройств. Двадцать два объекта имеют базовые навыки обращения с металлообрабатывающим оборудованием. Лидерские маркеры нестабильны.

«Они же дети, ИБИ, — подумал Алексей, и пальцы его, сжатые в карманах шинели, задрожали. — Простые гражданские дети. Через неделю Гёпнер бросит на них свои тридцать седьмые танковые полки. Их же сомнут. Просто перемалюют гусеницами в этой подмосковной грязи».

Ему стало страшно. Не за себя — за эти триста жизней, которые Жуков своей тяжелой рукой вписал в его мандат. Алексей вспомнил Лиару, её фиолетовые глаза на голографическом экране «Ищейки». Она говорила, что он должен выдержать, что за ним придут. Но она не знала, какова цена этого ожидания здесь, на Земле, в сорок первом.

Волков сделал шаг вперед, к самому краю помоста. Громов и Логинов стояли чуть позади. Старшина хмуро разглядывал строй, а сапер, опершись на свой березовый костыль, тихо поправлял на плече ремень тяжелого ППШ.

— Бойцы! — голос Алексея прорезал гул цеховых трансмиссий, прозвучав хрипло, но жестко. — Я майор Волков. Командир Отдельного особого штурмового батальона Резерва Главного Командования. Мы вышли из-под Вязьмы. Мы дрались там четыре дня, потеряли многих. Но мы не отступили без приказа.

Строй замер. Триста пар глаз уставились на его грязную, заношенную гимнастерку, на темное пятно засохшей крови на плече, на суровые лица Громова и Логинова. Эти люди на помосте видели перед собой живых призраков той самой Вязьмы, о которой московское радио молчало, но о которой в очередях за хлебом шептались с ужасом.

— Я смотрю на вас, — продолжал Алексей, и его взгляд останавливался то на бледном студенте в круглых очках, то на пожилом мастере с мозолистыми руками. — Вы думаете, что вас привезли сюда умирать за Москву. Так вот: мне ваши смерти не нужны. Мертвому солдату нельзя выдать патроны, он не может нажать на спуск противотанкового ружья и не забросит гранату под каток немецкого танка. Мне нужно, чтобы вы жили. Чтобы вы научились убивать врага и оставались в живых. Понятно?

— Понятно, товарищ майор... — нестройно, внось раздалось из середины шеренги.

— Плохо понятно! — рявкнул Громов, шагнув вперед. — Смирно! Отвечать по уставу!

— Понятно, товарищ майор! — триста голосов ударили в бетонный свод цеха уже слаженнее.

— Нам дали неделю, — Алексей опустил тон голоса, но теперь каждое слово звенело в тишине. — Семь дней до того момента, как передовые части Четвертой танковой группы вермахта выйдут к нашему рубежу. За эту неделю я сделаю из вас штурмовиков. Вы будете спать по четыре часа в сутки. Вы будете копать землю до кровавых мозолей, пока руки не станут каменными. Вы научитесь разбирать трехлинейку в темноте в жидкой грязи за тридцать секунд. Те, кто проявит слабость, — останутся в тыловом хозотряде. Мне на передовой трусы не нужны, они губят товарищей.

Волков повернулся к Громову:

— Старшина, разбить пополнение на три роты. Назначить взводных из числа наших ветеранов. Логинов, принимай инструмент и противотанковые ружья со склада. Ночью выдвигаемся на тридцать четвертый километр Волоколамского шоссе. На месте сразу окопаться по полному профилю.

— Есть, товарищ майор, — козырнул Громов.

Погрузка началась в полночь. Дождь сменился мелкой ледяной крупой, которая больно секла лица. Батальон грузился на тринадцать грузовиков ЗИС-5, выделенных штабом укрепрауона. Тяжелые длинные ящики с новенькими ПТРД — противотанковыми ружьями системы Дегтярева — бойцы тащили по четыре человека, надрываясь и скользя на обледенелых деревянных подножках машин.

Волков ехал в кабине головного грузовика. Рядом дремал пожилой водитель в засаленном ватнике, а за окном в слабом свете замаскированных фар мелькали темные силуэты подмосковных деревень.

ИБИ снова зашевелился в височной кости, транслируя тактическую матрицу. На этот раз помех было меньше, но маркеры интерфейса светились тревожным янтарным светом.

— Командир, — раздался тихий, вибрирующий голос. — Зафиксировано усиление сигнала из стратосферного сектора. Код синхронизации: 00-Лиара-03. Входящие данные содержат телеметрическую карту плотности гравитационных аномалий в секторе Европы.

«Где этот маяк, ИБИ?» — мысленно спросил Алексей, прижимаясь лбом к холодному стеклу двери.

— Направление: двести сорок градусов по геодезической сетке Земли. Дистанция: приблизительно одна тысяча двести километров. Объект находится в стабильном режиме ожидания. Энергетический ресурс маяка рассчитан на сорок два земных месяца.

«Тысяча двести километров... — Алексей закрыл глаза. — Это Польша или Пруссия. Глубокий немецкий тыл. Чтобы добраться туда, нужно перемолоть всю группу армий "Центр", пройти через Белоруссию и выйти к границам Рейха. Три года... Лиара говорила про три года».

Машина резко подпрыгнула на ухабе, и Волков поморщился от резкой боли в ребрах. Он посмотрел в зеркало заднего вида. В кузове грузовика, укрывшись брезентом от ледяного ветра, сидели его мытищинские парни. Студент в очках, которого звали Миша Ковалев, прижимал к груди новенькое противотанковое ружье, словно дорогую реликвию. Его губы шевелились — парень беззвучно повторял элементы тактического наставления, которое Громов читал им перед посадкой.

Алексей почувствовал, как ярость, холодная и чистая, вытесняет остатки ментальной усталости. Он не имел права думать о космических кораблях и цитаделях Аргоса, пока эти мальчишки сидели за его спиной в холодном кузове полуторки. Они доверяли ему. Они видели в нем командира, который знает секрет спасения. И он выучит их. Он заставит их стать стальными.

В три часа утра колонна остановилась на тридцать четвертом километре Волоколамского шоссе, у опушки густого смешанного леса. Впереди лежало темное, промерзшее поле, пересекаемое невысокой насыпью узкоколейки. Южная окраина деревни Крюково оставалась чуть правее.

— Разгружайся! — разнесся по лесу зычный голос Громова. — Роты, строиться по взводам! Логинов, раздавай лопаты! Живее, живее, до рассвета нужно первый профиль вынуть!

Новобранцы гурьбой посыпались из кузовов, стуча сапогами и кашляя от махорочного дыма. Логинов, стоя на одной ноге у борта грузовика, швырял в грязь тяжелые саперные лопаты БСЛ-110.

Алексей вышел на край поля. Земля была твердой, схваченной первыми заморозками. Копать её сейчас — все равно что рубить гранит.

— Слушай мою команду! — Волков подошел к первой шеренге бойцов. — Копаем не просто окопы для стрельбы стоя. Выстраиваем систему эшелонированных ДЗОТОВ. Вдоль насыпи железной дороги — ложные позиции. Настоящие — в пятидесяти метрах сзади, в лесной полосе. Каждому расчету ПТРД — подготовить по три запасные позиции. Логинов!

— Я, товарищ майор! — отозвался сапер из темноты.

— Перекрытия ДЗОТОВ — три наката бревен не тоньше двадцати сантиметров. Сверху — полметра земли и дерн. Немцы перед атакой будут утюжить нас тяжелыми минометами. Если накат просядет — лично расстреляю. Всем все понятно? За работу!

Мытищинские парни, переглядываясь и дыша густым белым паром, вонзили лопаты в промерзший подмосковный грунт. Алексей взял в руки тяжелую кирку, подошел к сектору первой роты и нанес первый удар по каменистой земле. Из-под острия брызнули искры.

Он будет копать вместе с ними. Будет мерзнуть вместе с ними. И если понадобится — будет умирать вместе с ними, потому что фашистские танки не должны пройти здесь. Это была его земля. Его война. И его батальон.

Глава 5. Рубеж на тридцать четвертом километре

Земля звенела под ударами кирок, как перекаленный чугун. К утру ледяная крупа сменилась плотным, тяжелым снегопадом, который мгновенно засыпал свежие комья вывернутой глины, маскируя следы каторжного труда. Люди работали молча, в темноте, экономя каждое дыхание. Студент Миша Ковалев, назначенный наводчиком в первый противотанковый расчет, до крови стер ладони о черенок саперной лопаты уже к исходу третьего часа. Сукно его гражданского пальто намокло на спине и тут же встало колом от морозного ветра, но он не останавливался. Рядом с ним, мерно и страшно, как заведенный механизм, вгрызался в грунт старшина Громов. Каждый удар его кирки выбивал из промерзшей колеи крупные осколки земли.

Алексей Волков шел вдоль линии траншеи первой роты. ИБИ в его височной кости продолжал работать со сбоями, но левая часть сетчатки выдавала стабильную схему профилирования:

«Глубина бруствера на левом фланге: семьдесят сантиметров. Недостаточно для защиты от осколочно-фугасных снарядов калибра 75-мм. Рекомендуется заглубление еще на сорок сантиметров. Физическое состояние личного состава: критическое мышечное переутомление».

Волков остановился возле расчета Ковалева. Алексей опустился на колено, взял из рук парня лопату и бережно, но крепко сжал его окровавленные пальцы.

— Ковалев, отставить лопату. Надень рукавицы, — негромко, но властно сказал майор. — Руки сорвешь — ПТРД не удержишь. Ствол у него тяжелый, шестнадцать килограммов. При выстреле отдача такая, что если расслабишь плечо, ключицу сломает. Понял меня?

— Понял, товарищ майор, — тихо пробормотал студент, шмыгая носом. Он натянул грубые брезентовые рукавицы, выданные со склада, и с уважением посмотрел на командира.

Волков сам взял кирку. Его раненое плечо тут же отозвалось острой, режущей болью, пробившей даже остатки анальгетического блока интерфейса. Алексей стиснул зубы так, что хрустнули челюсти, и нанес три мощных удара подряд, расширяя ячейку для стрельбы из противотанкового ружья.

— Ко командирам взводов! — негромко крикнул Волков, передавая инструмент обратно. — Логинов! Сюда.

Сапер подковылял к нему, тяжело опираясь на свой березовый костыль. На плече у него висела сумка с детонаторами и мотками саперного провода.

— Я, товарищ майор.

— Слушай, Логинов. Вдоль насыпи узкоколейки делаем три ложные позиции. Поставь там старые бревна, накрой брезентом, чтобы сверху на немецкие оптические приборы это походило на орудийные стволы. Пусть их артиллерия тратит снаряды на пустое место. Настоящие расчеты ПТРД сажай в глубине, под кронами елей. Стрелять только в борта и корму, когда немецкие танки пройдут мимо ложных позиций.

— Сделаем, командир, — Логинов криво усмехнулся. — Мы еще бочки с отработкой мазутной туда вкопаем. Немцы как по насыпи пойдут, мы им под гусеницами костры устроим.

К полудню окопы первой линии были готовы в черновом профиле. Батальон зарылся в подмосковную землю, став невидимым со стороны Волоколамского шоссе. Настало время самого тяжелого испытания для мытищинских новобранцев — обкатки танками.

Настоящих танков у Волкова не было, но Громов привел со двора заброшенной МТС старый гусеничный трактор «Сталинец» ЧТЗ-65. На его носовую часть бойцы Логинова наварили куски старых стальных листов, имитируя лобовую броню немецкого Pz.III, а из кабины торчало тяжелое бревно вместо пушечного ствола. Трактор надрывно ревел, выплевывая клубы черного солярочного дыма, и медленно полз по заснеженному полю, оставляя за собой глубокие, грязные колеи.

— Первая рота! В траншею! — скомандовал Громов.

Мытищинские парни гурьбой попрыгали в свежие ячейки, испуганно прижимаясь к сырым земляным стенам. Трактор, гремя гусеницами, пошел прямо на окоп, где сидел студент Ковалев со своим напарником, пожилым слесарем дядей Ваней.

— Не высовываться! — кричал Волков, стоя на бруствере чуть в стороне. Его шинель была распахнута, ветер трепал русые волосы. — Ждать, пока махина пройдет над головой! Как только гусеница перевалит через траншею — оборачиваться и бить бутылкой по моторному отсеку!

Многотонная стальная туша трактора с ревом нависла над окопом Ковалева. Земля засыпалась парню за шиворот, бруствер осыпался, и студенту на секунду показалось, что сейчас его заживо похоронят в этой подмосковной колее. От страха у него перехватило дыхание, он зажмурился, вжавшись в дно ячейки. Гусеницы с грохотом пронеслись прямо над его головой, обдав запахом перегретого масла и солярки.

— Вставай, Мишка! Вставай, сынок! — закричал дядя Ваня, дергая парня за ремень.

Ковалев открыл глаза, пересилил липкий, парализующий ужас и вскочил. В руках у него была учебная бутылка с водой. Он развернулся и изо всех сил швырнул её вслед уходящему трактору. Бутылка четко ударилась о ржавый капот «Сталинца» и разлетелась на брызги.

— Есть! — Волков подошел к окопу и протянул Ковалеву руку, помогая подняться. Глаза майора смотрели сурово, но в них читалось одобрение. — Молодец, студент. Страх — он как немецкий танк, силен, пока ты перед ним лежишь. А как повернулся к нему спиной — он обычная железка. Понял?