Первокурсник из будущего Том 4 Предел пластичности

ТОМ 4. ПРЕДЕЛ ПЛАСТИЧНОСТИ

ГЛАВА 1. Наследство Воронова (Часть 1)

Запах свежей акриловой краски, смешанный с ледяным, колючим ароматом подсыхающего антисептика «Септоцид-Р» и подогретого физиологического раствора, намертво въелся в матовые серые панели шестого корпуса в Коммунарке. За панорамным стеклом ординаторской догорали грязно-пепельные январские сумерки 2027 года. Снег, гонимый уральским циклоном, плотными косыми полосами хлестал по недостроенной вертолетной площадке, оставляя на стекле длинные, медленно сползающие струи серой влаги. Климатическая установка глухо вибрировала где-то под подвесным потолком, безуспешно пытаясь выгнать из углов помещения запах строительной сырости и раскаленного кабеля, оставшегося после экстренного монтажа центральных серверов Сколково.

Марк Саламонович Вознесенский сидел на жестком кожаном диване, положив руки на колени ладонями вверх. Он смотрел на свои пальцы, и это созерцание рождало внутри его сознания глухое раздражение.

Это были чужие ладони. Длинные, сухие, с узкими фалангами, тонкими запястьями и идеально чистыми, полукруглыми ногтевыми ложами. Анатомический каркас двадцатитрехлетнего интерна Алексея Воронова был безупречен — мануальная архитектоника рук, созданная природой для субмиллиметровых движений. Больше не было того дряхлого, выгоревшего, разваливающегося ощущения, которое преследовало его в теле мажора Жени Климова. Мышцы плечевого пояса под синей хирургической курткой ощущались плотными, упругими, а дыхание было глубоким, ровным, без парезного свиста в бронхах и хрипов в верхушках легких. Тело функционировало с колоссальным запасом прочности, но Вознесенский не испытывал радости. Великий разум академика, вместивший в себя семьдесят лет хирургического опыта конца двадцать первого века, столкнулся с глухим, биомеханическим сопротивлением новой плоти.

Марк попытался сделать простое движение — завязать хирургический узел вокруг титанового зажима, закрепленного на металлической ножке журнального столика. Он взял левой рукой отрезок проленовой нити толщиной в четыре нуля. Правая кисть послушно сделала полуоборот, набрасывая петлю, но в самый момент затягивания указательный палец правой руки соскользнул, нить потеряла натяжение, и узел рассыпался, превратившись в бесформенную пластиковую спираль.

— Синдром мануального диссонанса, — глубоким, непривычно низким, бархатистым баритоном произнес Марк в пустую комнату. Его собственный голос Воронова показался ему чужим, слишком плотным, лишенным прежней прокуренной юношеской хрипоты Климова.

Воронов по своей базовой природе был левшой. Латентная леворукость, которая не всегда проявлялась в быту, жестко доминировала на уровне подкорковых центров. Его двигательные карты, моторная кора и проводящие синаптические дорожки в правом полушарии были заточены под ювелирную работу левой руки. А Вознесенский всю жизнь — все свои тысячи сложнейших операций в будущем — оперировал исключительно правой. Теперь его семидесятилетний когнитивный поток, транслирующий прецизионные команды в моторную кору, спотыкался о врожденные рефлексы молодого донора. Правая рука Воронова казалась Марку тяжелой, слегка онемевшей, словно отлежанной во сне, а левая — избыточно активной, совершающей хаотичные микродвижения при попытке зафиксировать пинцет. Это была война двух нервных систем внутри одного черепа: разум требовал подчинения правой кисти, а двигательная система Воронова упорно отдавала приоритет левой.

Марк встал. Левая нога больше не волочилась, походка Вернике-Манна и центральный парез ушли вместе с биологической смертью Жени Климова. Но координация движений все еще требовала непрерывного визуального контроля. Вознесенский подошел к зеркалу над раковиной в углу ординаторской, потянул завязки и сорвал с лица трехслойную медицинскую маску.

Из зеркала на него смотрел Алексей Воронов. Красивое, резкое лицо с тонкими губами, высокими скулами и темными, глубоко посаженными карими глазами. На бледной коже лба, чуть выше надбровных дуг, виднелись две аккуратные, круглые геморрагические корочки - следы от титановых винтов стереотаксической рамы Лекселла, которую Соколов вкручивал ему сутки назад, чтобы выжечь скрытый квантовый триггер Хроно-контроля. В затылочной области слева, скрытый коротким ежиком каштановых волос, прощупывался плотный, сухой рубец после экстренной трепанации задней черепной ямки. Мозжечковая гематома, возникшая из-за разрыва задней нижней мозжечковой артерии во время повторного переноса, была полностью эвакуирована прямо в реанимобиле, но перифокальный отек оставил после себя легкое, едва заметное чувство прохлады и покалывания в левой половине затылка.

Марк открыл кран. Ледяная вода с шумом ударила по пальцам. Он закрыл глаза, подставив лицо под брызги, и попытался силой воли, через префронтальную кору, перестроить проводящие пути нового мозга. «Проекция внутренней капсулы... кортикоспинальный тракт... перекрест пирамид на уровне продолговатого мозга... Выключить левую доминанту. Перенаправить импульс на правые межкостные мышцы». Он снова взял нить. На этот раз левая рука сработала как идеальный фиксатор, а правая, подчиняясь жесткому волевому приказу, завязала три узла подряд. Но скорость была не той. Ему требовалось в три раза больше времени на обычный шов, а в нейрохирургии три лишние секунды часто означали тотальную ишемию коры.

Двери ординаторской плавно разошлись с тихим шипением пневматики. В комнату вошел Никита Соколов.

Парень из Ижевска изменился за эти трое суток до неузнаваемости. Его некогда легкая, размашистая студенческая походка стала тяжелой, плечи опустились, словно под весом невидимой свинцовой плиты. Зеленый хирургический костюм Сколково висел на его исхудавшем теле мешком, лицо осунулось, покрывшись сероватой бледностью, а под глазами залегли иссиня-черные тени от хронической бессонницы. В руках Никита сжимал пластиковую папку с результатами ночного МРТ-исследования и биохимического анализа крови. Он смотрел на новое тело учителя с дикой смесью страха, благоговения и непреходящего шока. Перед ним стоял его мертвый сверстник-интерн, в чьих глазах горел древний, уничтожающий разум академика Вознесенского.

— Марк Саламонович... то есть, Алексей Игоревич... — Никита запнулся, его голос сорвался на сип. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание. — Пришли результаты вашей диффузионно-взвешенной томографии. И...общая ангиография сосудов сердца, которую вы просили сделать через портативный сканер Сколково.

Марк не повернулся к нему, продолжая медленно, тщательно вытирать руки стерильной бумажной салфеткой, просушивая межпальцевые промежутки.

— Читай, Соколов. Без преамбул и административных реверансов. Я не институтка, чтобы меня беречь. Что там с веществом мозга?

Никита сглотнул, открывая папку. Листы бумаги мелко задрожали в его пальцах, издавая сухой, шуршащий звук в тишине ординаторской.

— В лобных долях, в зонах деструкции после стереотаксиса, контуры стабильны. Очагов вторичной ишемии нет. Квантовый сигнал Хроно-контроля, который пытался развернуть скрытые файлы зачистки, выжжен полностью. Высокочастотный ток уничтожил паразитарные синапсы, структуры чистые. Но... по контуру коронарных артерий... У Воронова выявлен врожденный, субклинический дефект интимы сосудов. Выраженная липоидная инфильтрация в области устья левой коронарной артерии. Ранний атеросклероз. Системная микроангиопатия. Тип Бинсвангера в латентной фазе развития. Данные ДНК-анализа показывают наследственную предрасположенность к ранней ишемической болезни сердца. Его отец умер в сорок два года от трансмурального инфаркта миокарда.

Марк Саламонович наконец выбросил салфетку в пластиковый контейнер для медицинских отходов класса «А» и медленно повернулся к ученику. На его бледных губах появилась короткая, холодная усмешка. Взгляд карих глаз Воронова, лишенный прежней юношеской разболтанности, казался неестественно тяжелым для двадцатитрехлетнего лица.

— Наследственность интерна, — негромко, но веско произнес Марк, закладывая руки за спину. — Значит, этот биологический сосуд тоже с браком, Соколов. Хроно-контроль подсунул нам тело с заложенным таймером. Без постоянной медикаментозной стабилизации эти коронарные сосуды забьются бляшками, а мелкие артерии полушарий склерозируются уже к тридцати годам. Запиши в протокол назначений: розувастатин по сорок миллиграммов на ночь для стабилизации интимы артерий, ацетилсалициловая кислота по сто миллиграммов после ужина. Нам нужно удерживать индекс агрегации тромбоцитов на нижней границе нормы.

Никита Соколов судорожно закивал, внося изменения в электронную карту планшета.

— Марк Саламонович... — Никита поднял глаза, и в них снова мелькнул первобытный страх. — А если микроангиопатия декомпенсируется? Если начнется каскадный лизис нейронов, как у Климова? Мы можем развернуть резервный криогенный контур инжектора в блоке Б-3, поднять таблицы частот...

— Забудь про инжекторы, Соколов! — резко, как удар ампутационного ножа, оборвал его Марк. Его баритон заполнил ординаторскую плотным, давящим звуком, от которого Никита невольно выпрямил спину. — Будущее закрылось. Алина уничтожила локальный репитер в Медвежьих Озерах, магистральные векторы Хроно-контроля ослепли. Перед нами обычная человеческая плоть. Смертная, хрупкая, ограниченная физиологией плоть. Мы больше не играем в богов времени через квантовые софты. Мы возвращаемся к земной, академической медицине. Спецификацию лекарств — на мой стол. И приготовь мне набор шовных материалов. Все типы пролена, от четырех нулей до семи.

— Зачем? — не понял Никита.

— Буду переучивать руки, — Марк Саламонович подошел к рабочему столу, на котором стоял портативный микроскоп «Zeiss». Воронов — скрытый левша. Его двигательный стереотип сопротивляется моим командам. Левая рука рвется оперировать, а правая заваливается в интенционный тремор при малейшей попытке удержать микропинцет. Если я завтра встану к столу в положении первого оператора, я порву внутреннюю сонную артерию при первом же вколе иглы. Мне нужно перестроить синапсы правой кисти до рассвета.

Никита молча бросился к шкафу с расходными материалами, извлекая оттуда стерильные крафт-пакеты с атравматическими иглами и латексные перчатки.

В этот момент на рабочем столе Марка со щелчком включился селектор внутренней правительственной связи. Из динамика раздался сухой, прерывистый и заметно подрагивающий голос Владимира Сергеевича Климова:

— Алексей Игоревич... Ты в ординаторской? Срочно спускайся в мой кабинет на административном этаже. Машина из Белого дома только что прошла первый пост охраны у ворот. Генерал Полуянов выделил два экипажа сопровождения, они идут без сирен. Из Администрации Президента прислали спецпакет под сургучной печатью ФСБ. Ситуация принимает критический оборот, Марк. Время разговоров вышло.

Марк Саламонович взял со спинки стула черную трикотажную куртку Сколково с высоким воротником, полностью скрывающим послеоперационный пластырь на шее, и быстро застегнул молнию.

— Соколов, остаешься здесь, — скомандовал он на ходу, направляясь к дверям. — Разверни на демонстрационном столе силиконовую модель сосудистого русла шеи. Залей контур искусственной кровью под давлением в сто двадцать миллиметров. Когда я вернусь, мы начнем тренировку. Либо эти руки подчинятся моему разуму, либо нам обоим не поздоровится.

Административный коридор шестого корпуса встретил Марка Вознесенского мертвой, звенящей тишиной. Монтажные прожекторы на потолке были выключены, уступив место тусклому, дежурному бирюзовому освещению, которое Сколково удерживало для экономии энергии. Наливной пол из серого керамогранита еще сохранял следы грязной воды, оставленной строителями Самойлова, ушедшими из здания всего несколько часов назад.

Марк зашел в кабинет директора. Кабинет проектировался по канонам жесткого скандинавского минимализма: матовые серые панели, мебель из мореного дуба, полное отсутствие прямых углов и панорамное остекление, выходящее на заснеженное Калужское шоссе.

Владимир Сергеевич Климов, исполняющий обязанности министра здравоохранения Российской Федерации, сидел за столом, обхватив голову руками. За последние трое суток этот монолитный аппаратный чиновник превратился в блеклую тень самого себя. Его дорогой темно-серый костюм от «Brioni» казался избыточно широким в плечах, воротник белой рубашки был расстегнут, а галстук сдвинут в сторону. Глаза министра были красными от лопнувших капилляров. Смерть Жени, его настоящего сына, наступившая в реанимационном блоке, окончательно сломала его внутренний номенклатурный стержень, но министерский инстинкт выживания продолжал гнать его вперед.

Увидев вошедшего двадцатитрехлетнего парня, Климов-старший вздрогнул, его губы задрожали. Он до сих пор не мог до конца осознать, что внутри этого молодого, сильного тела интерна Воронова сидит древний, холодный, уничтожающий разум академика Вознесенского — человека, который знал все его скрытые счета, аппаратные тайны и грехи двадцатилетней давности.

— Садись... Алексей Игоревич, — тихо, с придыханием произнес министр, пододвигая к Марку плотную кожаную папку с красным штампом «Особая важность. Экземпляр номер один». — Формальности соблюдены. Указ о твоем назначении Первым заместителем руководителя экспертного совета Международного Института Нейропластичности в Коммунарке подписан полчаса назад. Твой допуск оформлен по высшему разряду государственной службы ФСБ. Но Кремль требует результатов. Того самого триумфа, о котором ты писал мне на таможенной декларации.

Марк Саламонович плавно опустился в кресло напротив, положив свои длинные, сухие пальцы на мореный дуб стола.

— Кто первый в списке, Владимир Сергеевич? Без преамбул.

— Маршал Серов, — Климов-старший открыл папку, выкладывая на стол оригинальные КТ-снимки и ангиограммы с золотым тиснением Министерства обороны. — Министр обороны лично. Ситуация на грани катастрофы. Двое суток назад во время закрытого селекторного совещания Совета Безопасности он на тридцать секунд потерял речь и контроль над левой рукой. Неврологи ЦКБ диагностировали преходящее нарушение мозгового кровообращения. На КТ-ангиографии выявлен критический стеноз левой внутренней сонной артерии в области бифуркации. Бляшка изъязвлена, просвет перекрыт на восемьдесят пять процентов. Там рыхлый, эмбологенный тромб, Марк. В любой момент кусок этого детрита оторвется и улетит в среднюю мозговую артерию. Это будет тотальный ишемический инсульт левого полушария со смертью на столе или глубокой инвалидностью.

Марк Вознесенский левой рукой Воронова придвинул к себе снимки, прищурился, изучая геометрию сосудистого пучка шеи военачальника. Его прецизионный взгляд моментально зафиксировал характер поражения. Бляшка была каменистой плотности, с неровными, подрытыми краями, уходящими глубоко к основанию черепа.

— Кальциноз интимы артерии, — сухо констатировал Марк, и его глубокий баритон прозвучал в кабинете сокрушительно спокойно. — Эта бляшка крошится при каждом подъеме системного давления. Маршал ходит под миной направленного действия. Если мы не уберем этот субстрат в ближайшие сорок восемь часов, армия останется без командования. Его нужно оперировать. Экстренно. Завтра утром.

Климов-старший схватился рукой за сердце, его лицо покрылось испариной.

— Самойлов и вся его клика на кафедре нейрохирургии Склифа уже подняли вой! — прошептал министр, оглядываясь на дверь. — Они строчат записки в прокуратуру. Заявляют, что передача Министра обороны двадцатитрехлетнему интерну, который сам только что лежал в коме со смертью мозга — это безумие и уголовное преступление! Савельев, новый куратор из Мэрии, уже инициировал финансовый аудит наших криогенных лабораторий. Они караулят нас, Марк. Любая твоя ошибка у стола, малейший неврологический дефицит у маршала после наркоза — и Савельев введет сюда ОМОН. Нас арестуют прямо в предоперационной по обвинению в незаконных медицинских экспериментах над высшими чинами государства. Нам нужен стопроцентный мануальный триумф. Без единой помарки. Ты сможешь сделать это этими... новыми руками?

Марк Вознесенский медленно поднялся со своего места. Физическая стать и разворот плечевого пояса молодого Воронова позволяли ему смотреть на министра сверху вниз.

— Я проведу эту операцию, Владимир Сергеевич, — ледяным тоном ответил Марк. — Но мы откажемся от использования экспериментальных нанофильтров Сколково. Они вызывают транзиторную тромбоцитопению, а нам нужны идеальные послеоперационные анализы для прокуратуры Савельева. Мы проведем классическую, открытую каротидную эндартерэктомию. Я вскрою шею маршала скальпелем и вылущу эту бляшку вручную. Обеспечьте мне полную изоляцию седьмого блока силами ФСО Полуянова. Чтобы ни одна склифовская ищейка не смогла переступить порог шлюза до момента снятия зажимов со средней мозговой артерии.

Марк развернулся и жестким, уверенным шагом направился к выходу из кабинета. У самой двери он остановился, бросив через плечо:

— И не переживайте за мои руки, Владимир Сергеевич. До восьми утра они станут идеальным хирургическим автоматом. Мои скальпели не умеют проигрывать чиновникам.

Тяжелая дверь шлюза седьмого операционного блока захлопнулась за Марком Вознесенским в три часа ночи с коротким металлическим щелчком. В пустом зале, погруженном в полумрак дежурного освещения, было холодно. Электронные датчики на стенах фиксировали температуру ровно на отметке семнадцать с половиной градусов — стандартный температурный режим для предотвращения размножения бактериальной флоры на поверхностях. В центре, прямо под массивным двухкупольным бестеневым светильником «Chromophare», стоял демонстрационный стол Сколково. На нем, на стальных штативах, была жестко закреплена силиконовая модель сосудистого русла шеи — прецизионный анатомический муляж, в точности повторяющий бифуркацию общей сонной артерии человека.

Никита Соколов уже закончил настройку гидравлического насоса. По тонким полимерным шлангам, уходящим под стол, мерно, толчками циркулировала искусственная кровь — вязкий багровый раствор на основе глицерина и нано-маркеров плотности. На цифровом манометре системы стабилизации горели ровные зеленые цифры: «120 на 80 миллиметров ртутного столба». Пульсовая волна составляла семьдесят два сокращения в минуту. Симуляция была полной.

Марк подошел к столу, сорвал упаковочную ленту со стерильного набора шовных материалов и натянул на ладони тонкие латексные перчатки седьмого размера. Руки Воронова внутри латекса казались чужими, холодными и неестественно длинными.

— Начинаем, Соколов, — глубокий баритон Марка прозвучал под кафельным сводом зала глухо. — Фиксируй время. Мне нужно переписать двигательные карты правого полушария этого тела за четыре часа.

Он взял в правую руку сосудистый пинцет Дебейки, а в левую — тяжелый титановый иглодержатель «Castroviejo». И тут же мышечный диссонанс донора выдал жесткую, деструктивную реакцию. Правая кисть Воронова, лишенная врожденной доминанты, мгновенно завалилась в мелкий, частый интенционный тремор. Кончик пинцета начал хаотично описывать в воздухе круги с амплитудой в три миллиметра. В то же время левая рука, ведомая подкорковыми центрами левши, сжала иглодержатель с избыточной, судорожной силой, способной перекусить стальную атравматическую иглу.

— Сопротивление проводящих путей... — процедил Марк сквозь зубы, чувствуя, как на его бледном лбу под корочками от стереотаксиса проступает холодный пот. — Моторный центр Воронова блокирует проприоцептивный импульс справа. Он не хочет шить правой. Плоть бунтует.

— Марк Саламонович... — Никита сделал шаг вперед, его лицо под маской выражало крайнюю степень тревоги. — Может быть, оперировать левой? Если тело заточено под левую руку, его синаптическая проводимость в правом полушарии идеальна. Вы сможете накладывать анастомоз на запредельной скорости.

Вознесенский резко повернул к нему голову, и в его карих глазах вспыхнул тот самый древний, уничтожающий профессорский холод, который заставлял трепетать интернов конца века.

— Оперировать левой рукой сонной артерии Министра обороны? Ты с ума сошел, Соколов? Мой семидесятилетний мануальный опыт, все мои пространственные ориентиры, трехмерная топография раны и угол вкола иглы — все это заложено в левом полушарии моего разума и рассчитано на правую кисть. Если я перейду на левую руку, я переверну геометрию раны зеркально. Мозг запутается в синусах, я потеряю контроль над дистальным краем бляшки и порву внутреннюю сонную артерию маршала на первой минуте пережатия. Мы не будем подстраиваться под дефекты донора. Мы заставим эту плоть подчиниться.

Марк закрыл глаза. Он сделал глубокий, медленный вдох, полностью отсекая визуальный шум операционной. Внутри его сознания, за лобными долями Воронова, развернулась жесткая трехмерная нейросеть его собственного разума. «Проекция лучевого нерва... правое плечевое сплетение... торможение правого полушария... Активировать левую моторную кору, зона четыре по Бродману. Увеличить частоту импульса в прецентральной извилине до сорока герц. Зажать мышцы-супинаторы правого предплечья».

Он открыл глаза. Тремор правой кисти Воронова замедлился, амплитуда колебаний упала до полумиллиметра. Кончик пинцета замер над силиконовой трубкой муляжа.

— Нить пролен, пять нулей, — коротко бросил Марк.

Никита быстрым движением подал инструмент. Марк зажал тонкую дугообразную иглу в бранши иглодержателя. Левая рука Воронова послушно зафиксировала силиконовый край искусственной артерии пинцетом. Правая кисть совершила короткое, скупое, вращательное движение в лучезапястном суставе. Игла с тихим шуршанием пробила силикон строго под углом девяносто градусов, пройдя через все слои муляжа.

— Есть вкол, — отчеканил Марк. — Но натяжение нити избыточное. Силикон режется. Соколов, уменьшай давление в системе до ста. Мне нужно почувствовать сопротивление стенки без сосудистого спазма.

Тренировка превратилась в изнурительный, механический конвейер. Часы на стене операционного блока Коммунарки безжалостно отсчитывали минуты: «03:45... 04:20... 05:12...». В зале пахло озоном от непрерывно работающих фильтров и разогретым пластиком шлангов. Марк Вознесенский накладывал анастомоз за анастомозом, сшивая искусственные сосуды по классической методике Карреля непрерывным обвивным швом. Каждые тридцать минут он полностью менял тактику: торопил Никиту, заставлял его имитировать профузное кровотечение из линии швов, резко сбрасывал давление в системе до критических сорока миллиметров и шил в условиях полной гемодинамической катастрофы симулятора.

К шести часам утра правая рука Воронова была полностью перестроена. Врожденная леворукая доминанта донора капитулировала перед железной волей великого нейрохирурга. Пальцы правой кисти двигались со скоростью и точностью промышленного манипулятора, совершая микронные полуобороты без малейшего намека на интенционный тремор. Мышечное чувство восстановилось на сто процентов — Марк Вознесенский «видел» плотность силиконовой стенки кончиками пальцев Воронова, рассчитывая силу затягивания узла с точностью до грамма.

— Время ноль шесть часов тридцать минут, — Никита обессиленно опустился на металлический ящик у стены, снимая защитные очки. Его лицо под маской было белым от усталости, а пальцы, удерживавшие ретракторы муляжа, свело судорогой. — Марк Саламонович... Вы наложили двенадцать анастомозов подряд. Последний шов — за три минуты сорок секунд. Это чистый рекорд. Склифовская профессура шьет этот сегмент минимум семь минут.

Марк Саламонович Вознесенский медленно снял окровавленные латексные перчатки и бросил их в лоток для утилизации отходов класса «Б». Его лицо Воронова в зеркале операционной выглядело осунувшимся, с сероватым оттенком кожи под глазами, но взгляд карих зрачков был абсолютно спокойным и торжествующим.

— Это не рекорд, Соколов, — глубоким баритоном ответил Марк, поправляя высокий воротник черной куртки Сколково. — Это норма для хирурга, который не хочет провести остаток жизни в Лефортово. Правое полушарие этого тела переписано. Моторный тракт стабилен. Иди в ординаторскую, Соколов. Выпей крепкого чая и поспи сорок минут. В восемь ноль-ноль маршал Серов заедет на территорию дебаркадера. Нам нужен чистый, холодный разум у стола. Начинается настоящая, большая медицина.

Марк повернулся и жестким, размашистым шагом пошел к выходу из блока. Ноги Воронова двигались упруго, координация была идеальной, а в правой руке проснулся тот самый знакомый, прецизионный хирургический тонус, который сопровождал его всю прошлую жизнь. Административный и силовой аппарат Мэрии во главе с Савельевым уже готовил свои аудиторские капканы, но Марк Вознесенский знал: его скальпель готов к первому разрезу, и этот скальпель не оставит чиновникам ни единого шанса.