Первокурсник Первого Меда. Симфония Вознесенского

Глава 3: Первая лекция и запах формалина

Первое сентября в Санкт-Петербурге выдалось классическим: свинцовое небо, цепляющееся за шпили Петроградской стороны, и мелкая морось, которая не падала, а словно висела в воздухе, мгновенно пропитывая сыростью одежду. Артем Вознесенский стоял у входа в анатомический корпус ПСПбГМУ. На нём был новенький белый халат и простая медицинская шапочка. И то и другое Артём купил на последние деньги в магазине медодежды у «Петроградской».

Анатомический корпус Первого меда казался мрачной громадой из красного кирпича, в которой время остановилось сто лет назад. Едва переступив порог, Артем почувствовал, как его рецепторы атаковал тяжелый, сладковато-химический запах.

Формальдегид.

Этот запах въедался в стены, в одежду, в саму кожу преподавателей. Для большинства первокурсников, толпившихся в вестибюле, он стал шоком. Артем слышал, как вокруг перешептывались, давились кашлем и судорожно искали в карманах мятные конфеты.

Для его акустико-анатомического «эхолота» сам корпус тоже имел свое, уникальное звучание. Гул вентиляции, шаги по твердому полу, звон металла и голоса под высокими потолками складывались в высокий, режущий фон. Едкий запах формалина лишь усиливал странное ощущение, будто окружающее пространство стало плотнее и жестче.

— Эй, стобалльник, не тошнит еще? — раздался за спиной язвительный голос.

Артем обернулся. Кирилл Токарев стоял в окружении троих рослых парней со стоматологического и педиатрического факультетов. Халат Кирилла был из дорогой, плотной японской ткани, идеально сидел по фигуре, а на ногах красовались кожаные ортопедические сабо известного бренда.

— Смотри не рухни в обморок на первой же паре, — усмехнулся Кирилл, проходя мимо и нарочно задевая Артёма плечом. — Это тебе не атлас листать в сельской библиотеке. В анатомичке трупы настоящие.

Артем даже не ответил.

Его внимание переключилось на Алину, которая как раз подходила к гардеробу. Она выглядела бледной, но собранной. Ее сердце выстукивало быструю, тревожную дробь.

— Привет, — тихо сказала она, подходя к Артему. — Чувствуешь этот запах? Нам сказали, что сегодня будет первая лекция в Большой анатомической аудитории, а потом сразу вводное практическое занятие и демонстрация трупного материала. У меня полгруппы девочек уже валидол пьют.

— Скоро запах перестанет так резать нос, — ответил Артём. — Обоняние адаптируется. Главное, не делай глубоких вдохов. Дыши ровно.

Алина улыбнулась.

Ее сердечный ритм почти сразу стал чуть медленнее и ровнее.

Большая анатомическая аудитория напоминала амфитеатр. Крутые деревянные ступени уходили высоко вверх, а в самом низу, на «арене», стоял массивный металлический стол. Лекцию читал легендарный профессор Кольцов — суровый старик с абсолютно белой шевелюрой и голосом, который без всяких микрофонов гремел под сводами зала.

— Медицина, господа первокурсники, начинается здесь, — Кольцов положил сухую руку на деревянную кафедру. — Вы пришли сюда, чтобы изучить самую совершенную и самую хрупкую машину во Вселенной — человеческое тело. И помните: Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae. Здесь место, где смерть рада помочь жизни. Кто не готов смотреть смерти в лицо — пишите заявление об отчислении прямо сейчас.

После лекции группы потоком направились в практикумы — небольшие комнаты с кафельным полом, металлическими раковинами, вытяжными шкафами и массивными столами, накрытыми плотной клеенкой.

Преподавателем группы Артема оказался доцент Савельев — тот самый, что присутствовал на его собеседовании.

— Итак, коллеги, — Савельев обвел взглядом притихших студентов. — Сегодня у нас вводное занятие. К остеологии мы еще вернемся, но сначала вы должны понять, с чем вообще будете работать ближайшие годы. Лаборанты подготовили для нас демонстрационный материал.

Он повернулся к центральному столу.

— Это тело мужчины, скончавшегося около месяца назад. В документах указана хроническая сердечная недостаточность. Материал прошел стандартную фиксацию формалинсодержащим раствором.

Два лаборанта легким движением сдернули серую клеенку.

Первокурсники дружно отшатнулись.

На стальном столе лежало серовато-желтое человеческое тело с раскрытой грудной клеткой и брюшной полостью. Органы были обнажены, сосуды подкрашены специальным латексным составом: артерии — красным, вены — синим.

У одной из студенток тут же подкосились ноги, и она глухо осела на пол. Ее быстро подхватили и вывели в коридор.

Кирилл Токарев стоял в первом ряду, демонстративно скрестив руки на груди, стремясь показать абсолютное хладнокровие. Но Артем «слышал», как бешено колотилось сердце парня — за сотню ударов в минуту.

Похоже, сын декана больше всего боялся показаться слабым.

Савельев начал демонстрацию, указывая длинным металлическим зондом на топографию органов грудной клетки:

— Обратите внимание на сердце. Оно увеличено, стенка левого желудочка выражено утолщена. Легкие отечны, полнокровны. Картина вполне соответствует длительной сердечно-сосудистой патологии и хронической сердечной недостаточности, указанной в документах.

В этот момент Артем Вознесенский сфокусировал внутренний слух на лежащем перед ними теле.

Конечно, мертвый организм не издавал звуков живого человека — здесь не было пульсации, дыхания или перистальтики. Но синестезия Артема улавливала структурную акустику тканей. Разные органы, зафиксированные формалином, по-разному отражали фоновый шум помещения.

Печень отзывалась глухим, бархатным рокотом, легкие — сухим, пористым шелестом.

И вдруг в глубине верхнего этажа брюшной полости Артем «услышал» странный, чужеродный акустический провал.

В области головки поджелудочной железы, рядом с двенадцатиперстной кишкой и воротной веной, его внутреннее эхо наткнулось на жесткую, каменистую структуру, которая давала резкий, дребезжащий отзвук, похожий на треснувшее стекло.

Артем нахмурился.

Он внимательнее прислушался к этой зоне. Визуально все выглядело почти обычно — сероватые анатомические структуры, измененные фиксирующим раствором.

— Доцент Савельев, извините, — негромко произнес Артем, делая шаг вперед.

Вся группа, включая Кирилла, повернулась к нему.

— Да, Вознесенский? — Савельев поднял взгляд. — У вас вопрос?

— Нет. Обратите внимание на область головки поджелудочной железы, ретродуоденальный отдел общего желчного протока и воротную вену. Там что-то не так.

Кирилл Токарев громко и презрительно фыркнул:

— Вознесенский, ты снова за свое? Решил перед доцентом выслужиться? Тебе же ясно сказали: в документах хроническая сердечная недостаточность. Тело готовили профессиональные лаборанты кафедры. Ты что, видишь сквозь ткани?

— Помолчите, Токарев, — резко осадил его Савельев, а затем внимательно посмотрел на Артема. — Что именно вы там видите... или, точнее, предполагаете?

— Плотность тканей в области головки поджелудочной железы изменена, — четко ответил Артем. — Там выраженное уплотнение. Консистенция слишком неоднородная для обычной фиксации. Похоже на опухолевый узел.

Савельев прищурился.

— Продолжайте.

— Возможно, опухоль головки поджелудочной железы. Если она сдавила воротную вену или проросла в неё, мог развиться тромбоз. Отсюда портальная гипертензия и нарастающий асцит, усугубивший сердечную недостаточность.

Савельев на секунду задумался.

Сопутствующая патология вполне могла отсутствовать в документах, если ее не диагностировали при жизни.

Доцент взял пинцет и скальпель.

Он осторожно раздвинул петли кишечника и углубился в зону, указанную Артемом. Студенты вытянули шеи. Даже Кирилл подался вперед, затаив дыхание.

Савельев сделал аккуратный надрез в области головки поджелудочной железы.

Лезвие вошло в ткань с неожиданным сопротивлением.

Доцент пинцетом развел края разреза.

Внутри обнаружился плотный, белесоватый, бугристый узел, глубоко уходивший в окружающие ткани.

Савельев замер.

Затем осторожно продолжил препарирование в сторону воротной вены.

В ее просвете обнаружился плотный организованный тромб. Латексная масса этот участок практически не заполнила.

— Невероятно... — тихо произнес Савельев, опуская скальпель.

— Здесь действительно опухолевый узел. И вовлечение воротной вены. Характер образования без гистологии я вам не назову, но это серьезная патология, которой в документах нет.

Он поднял глаза на Артема.

— Парень, но как? Как ты это определил? Узел лежал глубоко, за двенадцатиперстной кишкой. При обычном осмотре его не видно без препарирования.

— Я... обратил внимание на изменение конфигурации двенадцатиперстной кишки и головки железы, — быстро ответил Артем. — На натяжение окружающих тканей.

Он прекрасно понимал: рассказывать про «эхолот» в голове пока нельзя.

Сочтут сумасшедшим.

Савельев несколько секунд молча смотрел на него.

— Это потрясающая анатомическая интуиция, — наконец произнес он. — Настоящий диагностический взгляд. Я сегодня же расскажу профессору Кольцову. Этот случай достоин обсуждения на заседании студенческого научного общества.

Алина смотрела на Артема круглыми от изумления глазами. В ее «сердечной мелодии» сейчас звучали такие высокие, восторженные ноты, что у Артема на секунду потеплело в груди.

Кирилл Токарев стоял рядом, стиснув зубы.

Его попытка высмеять «деревенщину» с треском провалилась. Более того, Артем снова оказался в центре внимания, заработав авторитет у преподавателя в первый же день учебы.

— Ты думаешь, ты самый умный, Вознесенский? — тихо процедил Кирилл, когда группа после занятия начала расходиться по раздевалкам. — Угадал один раз, угадал второй... Посмотрим, как ты запоешь, когда начнется остеология и зубрежка каналов височной кости. Там твоя «интуиция» не поможет.

Артем остановился у двери.

— И вообще, — добавил Кирилл с кривой усмешкой, — ты сегодня в общежитие заселяешься, да?

Артем медленно повернулся.

— А что?

— Ничего. Увидишь вечером.

Теперь в голосе Кирилла звучала уже не просто злость. Артем уловил торжествующее возбуждение, а сердце парня забилось заметно быстрее.

Похоже, Токарев что-то задумал.

И это явно было связано с общежитием.

— Каналы височной кости я сдам, Токарев, — спокойно ответил Артем. — А вот тебе я бы порекомендовал сделать Эхо-КГ. Твой митральный клапан сегодня щелкает особенно отчетливо. Пей поменьше энергетиков.

Артем повернулся и пошел к выходу, оставив Кирилла стоять с открытым от изумления ртом.

Глава 4: Общажный быт и первая ловушка

Общежитие №3 Первого меда на Большой Монетной встретило Артема глухим, монотонным гулом старого здания. Это был настоящий плавильный котел, где в тесных комнатах уживались будущие хирурги, гинекологи и стоматологи со всех уголков страны. Здесь пахло жареной картошкой, старыми учебниками, дешевым стиральным порошком и неизменным формолом, который студенты приносили на своей одежде из анатомического корпуса.

Артему досталась комната №412 на четвертом этаже. Деревянная дверь с облупившейся краской, три прогибающиеся кровати, колченогий стол в центре и огромное окно, из которого немилосердно дуло питерской сыростью.

Его соседями оказались двое парней: рассудительный, полноватый Игорь со стоматологического факультета и вечно взъерошенный Олег, поступивший на педиатрию.

Для синестетического «сонара» Артема общежитие стало настоящим испытанием.

Стены были тонкими, и по ночам здание буквально разговаривало с ним. Он слышал, как за стеной справа кто-то судорожно, со свистом выдыхает воздух, зазубривая латинские термины. Слева доносился тяжелый, прерывистый храп с короткими паузами, подозрительно похожими на эпизоды обструктивного апноэ.

Мозг Артема часами раскладывал эти шумы на анатомические составляющие, прежде чем ему удавалось провалиться в глубокий, тревожный сон.

Главной проблемой Артема стали деньги.

Стипендия была крошечной, а присылаемые матерью скромные сбережения таяли на глазах. Продукты в Питере стоили дорого, а список необходимых для учебы вещей рос каждый день.

На кафедре анатомии уже предупредили: в четверг пройдет первый серьезный коллоквиум по остеологии. Нужно было знать каждую поверхность, борозду, отверстие и отросток так, чтобы узнавать кость практически на ощупь.

Многие первокурсники покупали у старшекурсников учебные наборы и качественные анатомические муляжи, чтобы заниматься в общежитии.

Артем позволить себе такого не мог.

Ему помог старый лаборант из анатомички Николай Иванович, запомнивший феноменальный случай на первом занятии. Он разрешил Артему задерживаться после основных занятий в учебном музее и заниматься с кафедральными препаратами, пока лаборанты готовили аудитории к следующему дню.

Для Артема это оказалось настоящим подарком.

Каждый вечер он часами перебирал кости кисти, стопы, позвонки, длинные трубчатые кости, прощупывая пальцами малейшие шероховатости, борозды и отверстия.

Его синестезия творила чудеса.

Прикасаясь к сухой костной ткани, Артем «слышал» низкий, плотный, вибрирующий гул. Этот гул в его сознании рисовал трехмерные карты: sulcus nervi radialis — борозда лучевого нерва — звучала как тонкий, гладкий желоб, а foramen nutricium — питательное отверстие — отзывалось коротким, глубоким басовым щелчком.

Ему не нужно было тупо зубрить.

Он запоминал звуковую архитектуру человеческого скелета.

В четверг, прямо перед важнейшим коллоквиумом по остеологии Артем вернулся в общежитие после тяжелой вечерней смены. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, он устроился санитаром в приемное отделение Мариинской больницы.

Ноги гудели, глаза слипались от усталости.

Войдя в комнату, он сразу почувствовал неладное. Стул стоял на несколько сантиметров в стороне, вещи на столе лежали не под тем углом.

И еще запах. Резкий, дорогой цитрусовый одеколон.

Артем уже чувствовал его совсем близко, когда Кирилл намеренно задел его плечом в анатомическом корпусе.

Токарев?

Артем замер.

Запах был слабым, почти выветрившимся, но ошибиться было невозможно.

Он подошел к своему шкафу и открыл дверцу.

На верхней полке, среди немногочисленных личных вещей и чистых тетрадей, стояла картонная коробка.

Артем нахмурился.

Он точно не оставлял ее здесь.

На боку черной краской был нанесен инвентарный номер кафедры анатомии.

В этот же момент дверь комнаты с грохотом распахнулась.

На пороге стоял комендант общежития Степан Петрович — суровый мужчина с тяжелым взглядом, а за его спиной маячили двое представителей студенческого совета.

— Так, Вознесенский, ничего не трогать, — громко, с металлом в голосе произнес комендант. — Поступил сигнал. С кафедры анатомии пропали учебные препараты. Утверждают, что часть из них находится здесь.

Артём медленно перевёл взгляд на парня, стоявшего слева от коменданта. Для обычного свидетеля его сердце билось слишком часто. Лицо казалось знакомым. Артём уже видел его в компании Кирилла.

Глебов. Точно.

— О чем вы говорите? — спокойно спросил Артем.

— Не прикидывайся шлангом, деревня, — ухмыльнулся Глебов. — Из анатомического корпуса пропал демонстрационный набор костных препаратов. Кирилл видел, как ты постоянно крутился возле лаборантской. Проверьте шкаф, Степан Петрович.

— Я уже открыл его, — сказал Артем.

Глебов посмотрел на верхнюю полку и победоносно оскалился.

— Вот оно.

Комендант подошел ближе.

На полке действительно стояла кафедральная коробка с инвентарным номером.

— Вынос анатомических препаратов из учебного корпуса запрещен, — нахмурился Степан Петрович.

— Я их не выносил.

— Конечно, — фыркнул Глебов. — Они сами сюда пришли. Это уже не просто выговор, Вознесенский. За незаконный вынос анатомических материалов тебя вызовут на дисциплинарную комиссию. А там и до отчисления недалеко.

Артем смотрел на коробку. Его мозг быстро анализировал ситуацию. Еще несколько часов назад ее здесь не было. Игорь и Олег сейчас находились на занятиях.

Значит, кто-то вошел в комнату в отсутствие всех троих и поставил коробку в его шкаф. Кто-то, пахнущий тем же одеколоном, что Кирилл Токарев.

Артем сделал шаг вперед.

— Не трогайте коробку.

— Еще и командовать будешь? — усмехнулся Глебов.

— Если вы действительно утверждаете, что ее украли, тем более не трогайте.

Улыбка на лице Глебова едва заметно дрогнула. Артем повернулся к коменданту.

— Степан Петрович, кто сегодня открывал комнату №412 запасным ключом?

Комендант нахмурился.

— Никто. По крайней мере я ключ никому не выдавал

— Есть журнал?

— Есть.

— Хорошо. Тогда нужно проверить записи.

Глебов раздраженно фыркнул:

— Да какая разница, кто открывал комнату?

— Огромная.

Артем приблизился к нему на шаг.

— Я сегодня ушел из комнаты утром. На кафедре занимался с препаратами только в учебном музее, в присутствии Николая Ивановича. Из корпуса ничего не выносил. Он это подтвердит.

Пульс Глебова ускорился.

— Кто-то проник в комнату и положил кафедральную коробку в мой шкаф, — продолжил Артем. — Если вы хотите официального разбирательства, я только за.

— Чего?

— Вызываем полицию. Коробку никто больше не трогает. С нее снимают отпечатки. С ручки шкафа тоже. Проверим журнал выдачи запасных ключей и спросим соседей, кто сегодня ходил по этажу.

Глебов перестал улыбаться.

— Ты совсем идиот? Какая полиция?

— Обычная.

Артем внимательно смотрел на него.

Сердце третьекурсника колотилось так, будто тот только что поднялся бегом на четвертый этаж.

— Заодно проверим, все ли мои вещи на месте.

Он открыл тумбочку, несколько секунд молча перебирал лежавшие там бумаги, а затем посмотрел на Глебова.

— Здесь лежали деньги.

Глебов побледнел.

— Да кому нужны твои копейки?

Артем не отвел взгляда.

— А я разве сказал, что они пропали?

На несколько секунд в комнате стало совершенно тихо.

Лицо Глебова вытянулось.

Артем блефовал.

Никаких денег в тумбочке не было.

— Ты... ты что несешь? — пробормотал тот, отступая на полшага. — При чем здесь вообще деньги?

Степан Петрович медленно повернул голову к нему.

До этого комендант смотрел на коробку.

Теперь — только на Глебова.

И ему явно не понравилось то, что он увидел.

— Так, — хмуро произнес он. — Глебов, выйди в коридор.

— Да вы чего? Коробку же у него нашли! Причем здесь я?

— Я сказал — выйди.

— Но...

— Живо.

Глебов сжал зубы и направился к двери.

На пороге он обернулся:

— Вы еще пожалеете, что поверили этому деревенскому ублюдку.

— Глебов!

Тот выскочил в коридор.

Степан Петрович дождался, пока шаги стихнут, и снова посмотрел на Артема.

— Значит, говоришь, Николай Иванович подтвердит, что ты ничего не выносил?

— Подтвердит.

— Утром вместе отнесём коробку на кафедру. До тех пор она останется у меня. И больше не вздумай трогать её голыми руками.

— Я вообще к ней не прикасался.

— Умник, — хмыкнул комендант, забирая коробку. — И ещё, Вознесенский: запирай дверь, даже если выходишь на пять минут. Заметишь здесь постороннего — сразу сообщи на вахту.

Артем кивнул.

Степан Петрович уже собирался выйти, но задержался в дверях.

— И с Токаревым поосторожнее.

Артем поднял взгляд.

— При чем здесь Токарев?

Комендант несколько секунд смотрел на него.

— Потому что за последние два дня я уже третий раз слышу эту фамилию рядом с твоей.

Степан Петрович вышел. Артём запер дверь и устало прислонился к ней спиной. Гул шагов и голосов в коридоре постепенно стих. Остался только привычный шум дождя за окном.

Ловушка не сработала.

Но теперь Артём не сомневался: Кирилл не остановится.

А завтра был коллоквиум по остеологии.

Глава 5: Ночной вызов на Витебском

К концу первой недели обучения Артем Вознесенский окончательно превратился в ночного призрака Петроградской стороны. График, который он сам себе навязал, стер бы в порошок любого другого первокурсника: до четырех часов дня — изнуряющие пары, латынь, бесконечные зарисовки клеток крови в практикуме по гистологии и препарирование на кафедре анатомии. Затем — три часа тревожного сна в гулкой комнате общежития на Большой Монетной под заунывный аккомпанемент питерского дождя.

А в восемь вечера начиналась его смена в качестве санитара.

В ту ночь Артема поставили в помощь линейной бригаде скорой, временно дежурившей у Витебского вокзала — старейшего и красивейшего вокзала города, чьи высокие арочные своды из металла и стекла по ночам выглядели особенно монументально и зловеще.

Белый халат сменился жесткой синей курткой. В обязанности Артема входило таскать тяжелые носилки, помогать с переноской пациентов, приводить в порядок салон машины и, главное, не путаться под ногами у фельдшера.

Около двух часов ночи, когда вокзальная площадь почти опустела, а над путями повис ледяной, пронизывающий туман, Артем вышел из дежурки, чтобы глотнуть горького, дешевого кофе из автомата. Сырой воздух пах дегтем, мокрым железом и гарью — вечными спутниками железной дороги.

Артем стоял под огромными часами в центральном вестибюле, когда его акустико-анатомическая синестезия, притупленная усталостью, внезапно взорвалась диким, паническим аккордом.

Звук пришел откуда-то из глубины дальнего перрона, где стоял полупустой пригородный поезд.

Внутренний «сонар» Артема уловил резкую, рваную пульсацию — глухой удар человеческого тела о бетон, свистящий выдох, а следом нечто гораздо страшнее.

Сбитое дыхание, резкое падение наполнения пульса и тот самый удушающий акустический рисунок, который он уже не мог спутать ни с чем.

Тяжелая травма грудной клетки.

Артем бросил пластиковый стаканчик прямо на гранитный пол и, не раздумывая, рванул в темноту перрона, на ходу вытаскивая из кармана куртки медицинский фонарик.