Последний из рода Наследие семицветья Том 10

Глава 1. Тени на перроне

Родной уральский воздух всегда пах иначе. В нём не было столичной сырости Невского проспекта, пропитанной гнилой невской водой и дорогим салонным парфюмом министерских чиновников. Здесь, на частном вокзале княжества Демидовых, воздух был сухим, колючим и звенящим от близкой горной стужи. Он пах канифолью, гарью вековых лиственничных лесов и тем особым, едва уловимым железным привкусом, который исходил от сотен автономных плавильных цехов Нижнего Тагила. Уральский гранит держал это небо, и я, ступив на обледенелые булыжники перрона, впервые за три месяца почувствовал, что стою на собственной земле.

Моё строгое черное драповое пальто было застегнуто на все пуговицы, надежно скрывая серый мундир вольнослушателя. На левом лацкане тускло, но весомо поблескивал серебряный Георгиевский крест четвертой степени — награда Генерального штаба за полярный дозор на Таймыре. Столица могла считать меня «пустоцветом», калекой без официально признанного ядра маны, но этот крест, добытый в крови и ледяном крошеве Ущелья Ветров, затыкал рот любому бюрократу Сената еще до того, как он успевал открыть свой министерский рот.

За моей спиной ровным, лаконичным строем двигалась моя Когорта. Моя гвардия, которую я лично выковывал в подвалах Санкт-Петербурга и на заснеженных плацах фортов Крайнего Севера.

Алексей Морозов шел чуть правее, размашисто ведя широким плечом под сукном серой шинели. Его правая рука, тяжело обожженная собственным сибирским пламенем второго ранга во время крушения пространственного коридора на Таймыре, теперь была плотно затянута черной кожей рукавицы и надежно покоилась за ремнем портупеи. Казак ухмылялся в аккуратно подстриженные усы, а его левая рука мертвой хваткой удерживала ложу модернизированного карабина. Он был спокоен той дремучей, опасной статью сибирского самородка, который знает цену своему огню.

Рядом с ним Кузьма Попов бережно, словно хрустальный артефакт, прижимал к бедру матовый вольфрамовый раструб «Акустического Горна», наспех укрытого плотным брезентовым чехлом. Венушчатое лицо внука великого акускопа было сосредоточенным и непривычно серьезным. Таймырский пятидесятипроцентный овердрайв, когда его прибор едва не размазал собственное тело обратной акустической волной, выжг из парня остатки детской суетливости. Его меридианы звука, забитые копотью и мазутом, еще поднывали, но в серых глазах больше не было паники. Там запеклась сталь.

Кристина Волкова двигалась чуть позади меня, контролируя периметр. Её зеленые глаза за стеклами защитных инженерных очков педантично фиксировали малейшие колебания внешнего эфира. В её руках был зажат открытый инженерный блокнот, а серебряные браслеты-резонаторы на узких запястьях тихо, едва слышно поскрипывали, удерживая вокруг нас тончайший пространственный щит ложных частот. Она была моим Главным Архитектором, моим разумом в этой тактической схеме, и её холодная, профессиональная снисходительность сейчас работала как безупречный хронометр.

Степан Лисицын и Анна Вяземская замыкали шеренгу. Коренастый казак Лисицын чеканя шаг вел под руку хрупкую северную княжну. Анна, едва не погибшая в капонире от ледяной пики якутского ликвидатора, шла самостоятельно, твердо опираясь на обледенелый наст. Её бледные щеки налились легким здоровым румянцем, а суконное плечо шинели, пробитое насквозь, теперь было аккуратно залатано латунными инженерными скрепками. Прозрачно-голубой поток магии жизни, который она влила в моё Горнило во время критической перегрузки, парадоксальным образом запустил обратную регенерацию в её собственной системе, преобразив её.

На перроне, выстроившись идеальным, звенящим боевым каре, нас ждала личная дружина моего покойного отца Кирилла Святославича. Более двухсот гвардейцев в тяжелых броневых кирасах уральской ковки держали скорострельные карабины у груди. Их монолитный строй дышал вековой преданностью роду Демидовых.

Возглавлял встречу генерал Григорий Шелестов. Старый воитель магии металла первого ранга стоял в самом центре платформы, заложив руки за спину. Его седые, жесткие усы были безупречно подстрижены, а на парадном темно-зеленом мундире тускло горел точно такой же золотой орден Святого Георгия, как и у меня. При моем приближении старый генерал дружины синхронно вскинул правую руку к козырьку фуражки, и его жесткая, звенящая аура накрыла перрон тяжелой волной армейского признания.

— С возвращением домой, княжич, — глухо, со скрытой, глубокой гордостью произнес Шелестов, делая шаг вперед и крепко пожимая мою правую руку. Его ладонь была жесткой, как литой чугун, а пальцы пахли ружейным маслом. — Санкт-Петербург до сих пор трясет от официальных рапортов полковника Левашова. Ты задал столичным фаворитам такого жару, что министерские крысы в Сенате до сих пор икают. Твой отец Кирилл гордился бы тобой. Настоящий димидовский почерк — раскатать элитный загон Карамзиных без единого выстрела лагерной артиллерии.

— Рад видеть вас в здравии, дядя Гриша, — ровно, сочной свинцовой интонацией ответил я, коротко наклонив голову. Моё лицо под глубоким козырьком кепки оставалось маской ледяного спокойствия правителя. — Урал принял наши условия. Но я вижу по вашим глазам, что радоваться рано. Что с Сенатской комиссией?

Шелестов хмуро сплюнул под колеса остывающего локомотива, и его шрамы на щеке зловеще дернулись в багровых отсветах вокзальных фонарей. Он понизил голос до сухого шелеста пергамента, увлекая меня в сторону от строя дружинников:

— Экспертный курьерский дирижабль Правительствующего Сената три часа назад пересек деривационную линию уезда. Граф Петр Карамзин лично возглавляет Имперскую коллегию экспертов. Они везут с собой калиброванные министерские сканеры высшего класса — «Око Суверена». Хотят провести официальный тест на твое шестнадцатилетие прямо здесь, под часами родовой усыпальницы Димидовых. Их задача — зафиксировать у тебя абсолютный ноль маны на глазах у Коллегии, объявить тебя юридически несостоятельным главой уезда и ввести внешнее управление Министерства финансов. Карамзин потерял свои наемные отряды «Ледяного Оскала» в твоих полярных штольнях, его металлургические заводы на столичной бирже вчера рухнули до нуля благодаря золоту барона Волкова, а челюсть его младшего сына Миши стянута титановой пластиной после твоего финального нокаута в Цитадели. Графу Петру больше нечего терять, Демид. Он приехал уничтожить тебя юридически. Его последний удар будет нанесен во время теста.

Я лениво перебрал пальцами правой руки под суконной перчаткой. Вороненое кольцо-концентратор, созданное Кристиной, тихо и сыто пульсировало, удерживая внутри себя остаточные токи Эфира, которые я успел незаметно впитать из силовой сети Рунной Цитадели Таймыра перед отправкой эшелона. Второе кольцо — серое кольцо сокрытия профессора Радзивилла — послушно удерживало мою внешнюю ауру в состоянии глубокой, безжизненной пустоты.

Но внутри моего существа, в самом центре рукотворной каверны Истинного Горнила, три укрощенных вихря стихий вращались в безупречном, страшном тактическом резонансе. Тяжелая багрово-золотая магия уральской земли даровала моим искусственным меридианам, выжженным внутри костных структур, чудовищную плотность наковальни. Яростное сибирское пламя огня обеспечивало запредельную скорость проводимости нервных окончаний. А новорожденный серебряный вихрь Воздуха и Эфира выступал в роли тончайшего хирургического инструмента управления, способного проецировать импульсы силы вовне без использования кристаллов-посредников. Мой естественный ментальный кокон был монолитен — он был полностью готов переписать законы имперской магии.

— Пусть присылают свои сканеры, дядя Гриша, — тихо, но со свинцовой, леденящей душу мягкостью ответил я Карамзину сквозь зубы. — Урал больше не защищается. Мы переходим в наступление. Коллегия Сената станет их собственным тактическим гробом. Разворачивайте дружину по периметру замка. Кристина, Степан — личный инвентарь когорты доставить в Сектор 4-Б подвального яруса усыпальницы. Алексей, Кузьма — перепроверить затворы карабинов и накопители «Горна». К полуночи замок должен быть превращен в замкнутый тактический плацдарм.

— Слушаюсь, Ваше Сиятельство, — синхронно отозвалась моя когорта. В их голосах не было страха. Там была глубинная, чистокровная преданность союзников, которые прошли со мной сквозь ад Заполярья.

Мы двинулись к замку через старый крепостной мост. Готические шпили фамильного замка Демидовых хищно высились на гранитном утесе, врезаясь в хмурое, набрякшее уральское небо. Замок дышал историей моего рода, но сейчас, проходя по его гулким анфиладам, отделанным суровым лабрадоритом и потемневшим от времени дубом, я кожей ощущал легкий, едва заметный диссонанс.

Внутренний воздушный контур моего Горнила, спаянный «Звездным Эфиром», работал со звериной чуткостью к изменениям барометрического давления и ментального фона сред. Я шел по ковровым дорожкам парадной галереи, и мои шаги отзывались в стенах легким, аномальным эхом. Кто-то ходил здесь в моё отсутствие. Кто-то, чей ментальный след пах грязными якутскими рунными контурами и дешевым столичным эфиром.

Я замер у массивных дверей личного кабинета моего отца. Генерал Шелестов, шедший рядом, удивленно приподнял седую бровь:

— Что такое, Демид?

Я не ответил сразу. Медленно сняв перчатку, я прижал ладонь к массивному латунному замку двери, инкрустированному родовым гербом со змеями. Мой земной эхолот, подпитанный багрово-золотыми токами уральского источника, плавно ушел сквозь древесину и металл внутрь комнаты. Внутренняя структура кристаллической решетки латуни была деформирована. Замок вскрывали физически, с использованием тонких механических отмычек, гасящих звуковые вибрации. И это было сделано профессионально, по лекалам Тайной канцелярии.

В замке завелся «крот». Кто-то из внутренней прислуги или тыловых интендантов уезда сдал столичным ищейкам ключи доступа к архивам Кирилла Димидова еще до прилета Коллегии Сената. Граф Петр Карамзин подготовил свою ловушку изнутри, рассчитывая застать меня врасплох прямо на пороге собственного дома.

Я медленно повернул голову к генералу Шелестову, и в моих карих глазах на долю секунды, пробив все уровни маскировки, глубоко и страшно полыхнул трехцветный фиолетово-серебряный огонь Истинного Горнила. Старый воитель магии металла инстинктивно отпрянул на полшага, его рука дернулась к эфесу парадной сабли, а в глазах застыло дикое суеверное уважение. Он впервые кожей почувствовал реальную, запредельную мощь уральского князя, которую я скрывал под маской «пустоцвета».

— Дядя Гриша, — тихо, сочной свинцовой прохладой произнес я, и мой голос заставил латунные бра на стенах галереи едва заметно завибрировать. — К вечернему разводу мне нужны полные архивные списки всех сменных караулов внутренней гвардии за последние две недели. Каждую фамилию, каждый обход периметра. В замке тени. И к прилету Сенатского цеппелина мы обязаны выжечь эту гниль до самого основания. Когорта, к бою.

Капкан Правительствующего Сената в моем собственном фамильном гнезде был взведен, но столичные волки еще не понимали, что уральский лев вернулся в свои угодья не для того, чтобы оправдываться на суде, а для того, чтобы разорвать их министерскую систему на куски её же собственными законами.

Глава 2. Имперский цеппелин

Ночь опустилась на замок Демидовых тяжелым базальтовым надгробием. Вьюга, добравшаяся от полярных предгорий, с заунывным свистом перемалывала колючую ледяную крупу, швыряя её в узкие готические бойницы южной башни. Изнутри стены парадных залов казались высеченными из застывшей магмы; лабрадорит стен отливал зловещим фиолетово-зеленым глянцем в тусклом свете редких стихийных кристаллов.

Я стоял в глубокой тени заброшенного вагонеточного депо, расположенного под третьим ярусом подвальных складов у замка. Моё строгое черное драповое пальто было наброшено на плечи, а пальцы правой руки лениво поглаживали матовую рукоять отцовского серебряного стилета. Моё Истинное Горнило внутри солнечного сплетения работало на частоте абсолютного тактического покоя, но естественный ментальный кокон, спаянный «Звездным Эфиром» Таймыра, заставлял мои нервные окончания вибрировать от звериного предкушения.

— Сектор сорок четыре полностью изолирован, командир, — донесся в моей голове четкий, невидимый ментально-акустический сигнал Кристины Волковой через беспроводной воздушный канал. — Пространственные браслеты-резонаторы на моих запястьях удерживают фрактальный контур ложных частот. Внешние радары комендатуры уезда слепы. Ментальный дым Ильи взведен.

Я едва заметно кивнул в темноту. Из глубокой ниши, где вековая кирпичная кладка девятнадцатого века исходила сыростью и пороховым нагаром, лениво поползла густая серая взвесь. Илья Раевский, бледный и сосредоточенный, непрерывно выдавал струи иллюзорного ментального тумана, полностью отсекавшего любые звуковые и тепловые вибрации. Внутри этого колыхающегося заслона физический мир сузился до границ видимости в три шага, превращая подземелье в идеальное уральское угодье.

Степан Лисицын сидел на корточках в тридцати шагах левее, погрузив широкие ладони по локоть в кучу обледенелой угольной крошки. Его земной эхолот, подпитанный слабыми багрово-золотыми токами первозданного источника, четко фиксировал структуру подземных пластов и чужие, рваные шаги беглеца. Коренастый казак замер, прикрыв серые глаза, а затем резко вздрогнул и отдернул руки:

— Идет… Ваше Сиятельство, идет по пятому дренажному штреку. Бежит кучно, гася шаги воздушным плетением министерского образца. Это Савельев, младший интендант тылового снабжения уезда. Тот самый, которого Шелестов три года назад из Тобольска выписал по ведомственной квоте.

— Алексей, твой выход, — ровно, сочной свинцовой интонацией распорядился я через воздушный контур. — Магию не зажигать. Только чистая физика. Нам нужен его язык, а не его обугленные кости.

Тобольский казак Алексей Морозов соткался из серого тумана Раевского бесшумным призраком. Его правая рука, укрытая тяжелой кожей рукавицы после таймырского ожога, плотно сжимала приклад укороченного карабина, но сейчас он перехватил оружие как обычную латунную трость. На его лице играл яростный, хищный оскал сибирского самородка.

Хруст обледенелой гальки раздался в конце штрека слишком внезапно. Мужчина в форменной серой куртке интенданта Лицея выскочил из темноты, лихорадочно оглядываясь по сторонам. В его руках тускло поблескивал латунный корпус портативного пеленгатора, а на пальце горело грязное фиолетовое кольцо связи Якутского разлома. Он не успел даже вскинуть руку для воздушного удара — Морозов сделал стремительный, невесомый шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, и с размаху обрушил тяжелую рукоять карабина точно в область солнечного сплетения предателя.

Мужчина глухо, со стоном захлебнулся воздухом, его защитный воздушный кокон мгновенно лопнул, не выдержав чистой кинетической энергии физического удара перестроенного тела казака. Он мешком повалился на обледенелый паркет, выронив прибор. Прежде чем он успел издать хоть звук, Степан Лисицын жестко зафиксировал его затылок голым коленом, впечатывая лицо «крота» в угольную пыль.

Я медленно подошел к распростертому интенданту, заложив руки за спину. Моё лицо под глубоким козырьком кепки оставалось маской ледяного высокомерия правителя Урала. Вороненое кольцо Кристины на моей правой руке тускло, леденяще запульсировало, ловя частоту страха беглеца.

— Ну что, столичная тварь… — леденящим шепотом произнес я, наклоняясь к самому лицу Савельева, и в моих карих глазах совершенно открыто, без всяких покровов, яростно и глубоко зажегся трехцветный фиолетово-серебряный огонь Истинного Горнила. — Думал, что уральские подземелья — это министерские коридоры Санкт-Петербурга? Рассказывай, с какими кодами Карамзин заходит в замок. Живым ты отсюда все равно не выйдешь, но у тебя есть шанс умереть быстро, без выжигания твоих меридианов.

Интендант судорожно задергался, его глаза дико округлились от суеверного ужаса при виде фиолетово-серебряных зрачков молодого «пустоцвета». Его зубы выбивали дикую дробь, а с посиневших губ капала слюна, смешанная с грязью:

— Княжич… Демид Кириллович… Пощадите!.. Граф Петр… он заставил меня! Мою семью в Тобольске под залог поставили!.. Они везут не просто сканеры «Око Суверена»… У них в трюме цеппелина запечатан стационарный обсидиановый накопитель Министерства юстиции. Граф задействует тайное боевое плетение высшего круга — «Право регента».

Я не разжал пальцев на рукояти стилета, но внутренний воздушный контур моего Горнила тревожно зазвенел, ловя частоту новой угрозы. «Право регента». Запрещенная юридическая лазейка Свода Законов Империи, созданная ещё во времена реформ прошлого века для подавления автономий уездных родов. Если Имперская коллегия зафиксирует у меня официальный ноль маны во время теста, это плетение автоматически, на беспроводном ментальном уровне перехватит контроль над всеми рунными узлами замка и плавильными цехами уезда, переводя их под прямое управление регентского совета Карамзиных. Мой суверенитет будет уничтожен юридически и физически одной директивой Сената.

— Кто ещё в замке сдал архивы моего отца? — тихо, сочной свинцовой интонацией спросил я, и багрово-золотые токи уральской земли внутри моих искусственных каналов сыто завибрировали, транслируя запредельное давление на психику пленного.

— Никто… Клянусь кровью!.. Только я… Я сдал чертежи соединительных контуров усыпальницы… Они знают, куда подключать «Око Суверена»… Цеппелин… он уже садится… — мужчина обмяк, теряя сознание от дикого ментального перенапряжения и страха перед моей силой.

Я медленно выпрямился, вытирая лезвие стилета шелковым платком. Мой взгляд оставался холодным и непоколебимым. Ошибка расчета на Таймыре навсегда выжгла из моего сердца юношескую наивность. Столичные волки решили зайти с самого верха шахматной доски, используя законы Империи как идеальный кумулятивный резак. Что ж, цена слабости была оплачена. Мы встретим их так, чтобы полярный гранит навсегда запомнил димидовский ответ.

— Степан, тело Савельева убрать в дренажный колодец сорок второго сектора, — ровно скомандовал я, возвращая руки в карманы черного пальто. — Ни один дружинник не должен знать о ночном допросе до полудня. Кристина, сворачивай ментальный лабиринт. Кузьма, Алексей — поднимаемся на смотровую вышку южного бастиона. Имперский цеппелин заходит на посадку.

Рассвет над Уралом занимался тяжелым, ржаво-багровым заревом. Из клубов морозного пара, величественно раздвигая хмурые свинцовые облака, к посадочной рампе замка начал медленно опускаться колоссальный курьерский дирижабль Правительствующего Сената. Его титановый киль, покрытый инеем и сложнейшей вязью левитационных рун магии металла, мерцал глубоким фиолетовым светом. Огромная гондола воздушного корабля, защищенная тяжелыми броневыми листами с министерскими клеймами, глухо вибрировала; лопасти стабилизаторов с утробным рокотом перемалывали морозный воздух уезда.

Я стоял на стене башни, скрестив руки на груди. Моя серая походная шинель рвалась под порывами шквального ветра, но фигура оставалась неподвижной, словно уральский хребет. Рядом со мной Кристина Волкова зафиксировала на мне глубокий, фанатичный взгляд Главного Архитектора, а Алексей Морозов левой рукой крепче перехватил ремень карабина, ухмыляясь в усы.

Министерский клан Карамзиных прилетел судить «пустоцвета» на его собственных землях. Они везли свои калиброванные сканеры и запрещенное «Право регента», будучи уверенными, что зажали уральского ягненка в ледяную могилу. Они не понимали, что Когорта обреченных за эти две недели на Крайнем Севере превратилась в единый, сыгранный и смертоносный монолит Истинного Горнила. Великий тактический триумвират был полностью взведен, и Российская Империя замерла в предкушении финала, который должен был навсегда переписать историю великого рода Димидовых.

— Время скрытности вышло, господа, — тихо произнес я в пустую темноту, поправляя воротник мундира серого вольнослушателя. — Наш Уральский триумф начинается прямо сейчас.

Глава 3. День Шестнадцатилетия

Приветственный обед в Большом тронном зале замка Демидовых больше походил на развёртывание штурмовых батальонов перед затяжным приграничным сражением. Циклопическое пространство, выложенное массивными плитами сурового приполярного лабрадорита, дышало монументальным величием уральских владык. Высокие готические своды, подпёртые стальными швеллерами и чугунными арками девятнадцатого столетия, уходили в невидимый потолок, а из узких бойничных окон веяло леденящим дыханием тундры. Вдоль стен, застыв неподвижными изваяниями в тяжёлых бронекирасах, стояли гвардейцы генерала Шелестова, держа скорострельные карабины у груди. Их жёсткая аура магов металла первого ранга плотным свинцовым весом давила на плечи столичных гостей.

Я сидел во главе длинного дубового стола, инкрустированного малахитовой вязью и родовыми змеями. Моё строгое чёрное драповое пальто было распахнуто, обнажая серый мундир вольнослушателя. Серебряный Георгиевский крест на левом лацкане тускло, но весомо отражал багровые сполохи артефактного пламени, бушевавшего в циклопическом камине. Моё Истинное Горнило внутри солнечного сплетения лениво делало оборот за оборотом в режиме глубокой консервации под защитой кольца сокрытия профессора Радзивилла, но естественный ментальный кокон, спаянный «Звездным Эфиром» Таймыра, удерживал вокруг моего сознания непробиваемую зеркальную стену.

Прямо напротив меня, по правую руку от судейского места, восседал граф Петр Карамзин. Наследник министерского клана выглядел бледным; его холёное лицо, стянутое сухой маской чиновничьего высокомерия, казалось высеченным из дешёвого зауральского известняка. Его левая рука, скрытая тяжёлым артефактным протезом из заколдованного титана, неподвижно покоилась на сукне скатерти, а карие глаза, налившиеся затаённой животной ненавистью, непрерывно буравили мою фигуру. Граф прекрасно знал, что его элитный загон ликвидаторов Сухаревки заживо похоронен под тоннами гранита в моих полярных штольнях, но присутствие Имперской коллегии Сената возвращало ему столичный апломб.

Но всё моё тактическое внимание в этот миг было приковано к девушке, сидевшей чуть наискось от графа.

Ксения Радзивилл. Дочь нашего лицейского профессора, тайно вывезенная Карамзиным из Санкт-Петербурга под видом специального эксперта-регистратора Министерства юстиции. Ей было едва ли больше восемнадцати, но в её осанке сквозила холодная, хищная порода элитных менталистов Двора. Строгое платье из тяжёлого пурпурного шёлка, расшитое золотыми нитями Канцелярии, безупречно облегало её хрупкую, атлетичную фигуру. Её лицо, правильное, с тонкими, аристократическими чертами и бледной, фарфоровой кожей, казалось маской равнодушия, но глаза — абсолютно чёрные, без зрачков и белков, полностью заполненные темным, пульсирующим эфиром магии разума высшего круга — мазали по залу с хирургической проницательностью ищейки.

Я почувствовал её поисковую волну мгновенно. Это не были топорные «Иглы Истины» статского советника Шаховского — Ксения действовала тоньше, ювелирнее, используя беспроводные завихрения воздушных масс, согретых камином. Её ментальное присутствие просочилось сквозь латунные приборы и хрустальные бокалы, точечными, невесомыми импульсами пытаясь нащупать края моей ауры, пробить кору головного мозга и вывернуть наизнанку структуру моей памяти. Она искала скрытые ядра, следы запретной уральской культивации и чертежи накопителей «Горн-1».

Но мой ментальный кокон встретил этот штурм с хладнокровием уральского хребта. Направленный удар Ксении с глухим, невидимым всплеском разбился об этот монолитный гранитный пласт магии земли и серебряного тумана. Она наткнулась на идеальное, зеркальное отражение собственных амбиций и абсолютную, естественную пустоту «пустоцвета». Ни один мускул на моем лице не дрогнул; я спокойно поднёс к губам бокал с ледяной родниковой водой, сделав глоток, и прямо встретил её пугающий чёрный взор.

На долю секунды между нами соткался едва заметный, физически ощутимый пространственный диссонанс. Воздух над столом натянулся струной, заставив хрустальные подвески люстр тихо, высокочастотно зазвенеть. Ксения Радзивилл резко, со свистом выдохнула сквозь сжатые зубы, и на её бледном лбу выступила едва заметная капля пота. Чёрный эфир в её глазах на мгновение дрогнул, растаяв до обычных, глубоких фиалковых зрачков, в которых теперь читалось дикое, суеверное удивление и невольное, чистокровное признание силы. Ментальный штурм уральской стены оказался слишком тяжёлым для столичной фаворитки. Она поняла, что перед ней стоит не беззащитный калека, а запредельная загадка, способная ломать чужую волю на её собственном поле.