Человек обычный

Глава первая

Дорога в училище, давно превратившаяся в вязкую грязь, встречала Дмитрия свинцовым небом и пронизывающим осенним ветром. Этот путь, проложенный ещё первыми студентами, казалось, сам черт вымостил, чтобы изматывать души юные, высасывая энтузиазм и силы, словно вампир. А преподаватели… среди них встречались настоящие ангелы, но чаще – исчадия ада, которым, казалось, сам Люцифер нашептывал на ухо свои черные заповеди.

Но сегодня Дмитрию было не до мрачных размышлений. В предвкушении он шел в училище не ради учебы – завтра должна была приехать Она. Его самая прекрасная женщина, его муза, его двигатель. Без нее он давно бы бросил все, стал бы простым кассиром, но ради нее он стремился к большему. Он хотел сделать ей предложение. Несмотря на юный возраст, он знал – она та самая. Кольцо, дорогое, купленное ценой немыслимой экономии, уже ждало своего часа.

Однако на душе скреблось недоброе предчувствие. В груди тянуло, мысли роились, и Дима знал – плохое случится. Его предчувствия никогда не обманывали.

Шаги вязли в грязи, пачкая начищенные до блеска ботинки. Штаны усеялись мокрыми земными пятнами, но это было неважно. Пронизывающий ветер, хоть и не брал теплую куртку, успел отморозить пальцы. Дима грел их, пряча то в рукав, то в карман, пытаясь нащупать зажигалку и пачку сигарет. Вынув мягкую коробку “Rothmans”, он выбрал сигарету с вишневым ароматом, зажав ее губами. Щелчок зажигалки, мимолетное пламя, и вот уже кончик сигареты тлеет. Не вынимая руки из кармана, Дмитрий шел, скользя по бездорожью, словно по льду, выдыхая дым, затягиваясь без помощи рук, стряхивая пепел, не разжимая губ.

Чем ближе он подходил к училищу, тем короче становилась сигарета – его "средство самоуничтожения". У ворот он присел на скамью, достал влажные салфетки и принялся оттирать обувь. Грязь, въевшаяся намертво, оставила следы, но основная масса была снята. Вытерев насухо, он вынул сигарету из губ, затушил бычок о скамейку и выбросил его вместе с салфетками в урну. Тяжелый вздох через нос, и вот уже в руках телефон. Чат с тремя друзьями. Один опаздывает, второй в пробке. Понедельник – время, когда никто никуда не спешит.

Сидя на скамейке, Дима попытался повторить материал. Первая пара – ничего, но вторая, с молодым специалистом, обещала быть ужасной. Тот был не от мира сего, работал на двух работах, и при этом вел пары на полставки. И спрашивал столько, сколько выучить было нереально, даже для отличников. Пятёрок никто не получал, только натянутые четвёрки. После минуты тщетных попыток сосредоточиться, Дмитрий открыл мессенджер и написал любимой. "Очень скучаю". Ответ пришел сухим: "Я тоже", и девушка вышла из сети. Дима понимал – она на работе, в доме престарелых, где каждая минута расписана. Помощь старикам, для которых включить телевизор или довести до туалета – целое событие. Он часто слушал ее жалобы, не осуждая. Тяжелая работа с людьми, теряющими связь с реальностью. Вечерами, когда Мария, его Мария, заполняла бесконечные журналы, он звонил ей, чтобы хоть как-то скрасить одиночество.

Внезапно в чате мелькнул смешной стикер. Один из друзей, Макар, недоумевал, почему Дима ещё не у входа. Сам же Сионский, чуть выше среднего роста, со стройным, но обычным телосложением, обладал неприметной внешностью: черные волосы, нос с горбинкой, карие глаза, светлая кожа – он легко сливался с толпой. Хотя в соцсетях, куда он изредка выкладывал фото, комплименты сыпались, особенно о “правильных чертах лица”.

Закрыв глаза на пару секунд, Дмитрий потёр лицо, ощущая щетину. В этот момент подъехала синяя "Лада" Макара. Друзья пожали руки, обнялись.

– Ну привет, как выходные у папы провел? – спросил Дима, улыбаясь.– Да нормально, мой старик как всегда затеял какой-то ремонт, а расхлебывать, конечно, Макару, – с иронией ответил Анисимов, помогавший отцу после гибели матери. – Ты мне лучше расскажи, у тебя как там дела? – Да все помаленьку, Мари завтра приезжает, поэтому планирую прогулять вечерние пары. – Ну ты как всегда. Тебе повезло, что я староста, а то бы давно все куратору рассказал. – Жук, пошли давай, а то я сейчас окоченею, и будешь ты дружить со жмуром, – рассмеялся Дима, хлопнул друга по плечу и полез за пропуском. – Да я и так, кажется, дружу с трупом, – проворчал Макар.

Пройдя через турникеты, парни разулись, сдали вещи. Пара слов о делах, ведь потом некогда будет. Соскучились за выходные, хоть и гуляли часто, но переписываться не успевали. Взяли кофе и поднялись в аудиторию, заняв место для Кирилла. Медведский, вечно опаздывающий, но никогда не опаздывающий по-настоящему. Сегодня, однако, исключение – преподаватель уже начал перекличку, дойдя до фамилии Медведского, когда тот влетел в аудиторию, пытаясь отдышаться. – Здесь, извините за опоздание. – Ладно, садись. – Кирилл огляделся, быстро нашёл друзей и сел. – Потом скажу, почему опоздал, – прошептал он Диме.

Лекция началась. Интересная тема, но преподаватель губил ее своим тихим, спокойным голосом, словно у него давно угасла вся искра жизни.

Дима сначала пытался писать конспект, но потом достал телефон и заиграл в какую-то игру. Один друг писал, другой, время от времени, заглядывал в телефон. Вдруг у того появилось странное выражение лица: улыбка, румянец на щеках, глаза расширились, брови сдвинулись к переносице. Кирилл быстро выключил телефон, будто боялся, что его увидят, и попросил выйти. С ним, видимо, случилось что-то из двух: либо девушка разбила компьютер, либо опять что-то с котом.

Через двадцать минут Кирилл вернулся, и преподаватель объявил перерыв. Макар взял друзей под руки и повел к автомату.

– Ну что, рассказывай, почему реально опоздал? – спросил Макар, печатая что-то на ходу.

– Боже, Алена вчера вечером высосала из меня все соки, в прямом и переносном смысле. Сначала ругались, потом мирились… люблю ее, но придушил бы, суку, – выдавил Кирилл.

– А сейчас чего вылетел как ошпаренный? – вспомнил Дима.

– А это… не доросли ещё.

– Боже, как же ты надоел, всего-то ты родился в январе, – напомнил Макар, родившийся в феврале. Он оторвался от телефона и посмотрел на русого парнишку.

– Да ладно вам, – предложил низкий парень, уже выбирая, что он хочет купить в автомате. – Может, сходим вечером куда-нибудь? Отдохнем, выпьем по кружечке пива.

Дима усмехнулся и положил руку на плечо друга.

– Я не могу, ко мне завтра любимая приезжает, я буду отсыпаться.

Макар и Кирилл с улыбкой переглянулись, а затем оба, сощурившись, уставились на Сионского. В этот момент из автомата выпала еда, которую выбрал Медведский. Тот быстро ее достал и произнес:

– Ну что, заканчивается твоя холостяцкая жизнь?

– Ну, я уверен, что да, – ответил тот, подойдя к кофейному автомату и купив себе еще один. Он уже понял, что на этой паре либо ты с кофе, либо ты спишь. – Так что завтра не ждите, я не приду.

– Ну, ну, конечно. Святое дело прогулять, – сказал Макар, тоже становясь покупать себе – только не кофе, а воды. – Ты давай аккуратнее, а то папа нам не нужен.

Дима решил подыграть ему, наигранно ахнув, как леди, состроил грустное лицо и максимально обиженным голосом произнес, так, что слышалось, будто он еще и дрожит – правда, не от слез, а от смеха.

– То есть, то, что было между нами, – фальшь? А как же твои слова о любви и о том, что ты хочешь быть отцом наших детей? – сдерживая смех, произнес брюнет, а в руках его уже немного подрагивал стакан с горячим напитком.

– О да, детка, я же только тебя люблю, только ты мне нужен! – После чего Анисимов не выдержал и рассмеялся вместе с Сионским. Кирилл же, поедая свой снек и наблюдая за друзьями, тоже тихо хихикал.

– Все, ребята, давайте подниматься, – произнес Макар, который быстрее всех успокоился.

– Э, а перекур? – сказал низкий друг.

– Потом, пошли давай лучше, – Дима стал подниматься.

Дальше они отсидели еще две удачные пары, где Дмитрий кровью и потом вырвал себе тройку у тирана-преподавателя. Затем друзья разошлись по домам, хотя Макар хотел подвезти Сионского, так как ему нужно было ехать далеко. Но тот отказался, ведь хотел пешком пройтись до дома и вдохнуть свежего воздуха. Хотя еще одной причиной был поход в церковь. Парень думал зайти в святое место, так как все-таки верил в Бога, несмотря на то, что не особо придерживался каких-либо постов. По этому своей дорогой он направился туда, где всегда чувствовал облегчение. Не многие его понимали, часто шутили, что тот идет просто замаливать грехи. Хотя это было не просто обычное желание облегчить душу, а еще и получить надежду, которая тоже вдохновляет его. Придя в церковь, Дима купил свечек, не много, так как не мог позволить себе большое количество. Обычно он брал около пяти-шести свечей, но, на самом деле, больше и не нужно. Ведь вера в Бога не меняется от количества свечей, поставленных в церкви, или от количества денег, отданных на благотворительность. Вера – это то, что должно помогать в тяжелые моменты жизни и мотивировать, когда все хорошо. По крайней мере, так считал Сионский. Парень пробыл там минут тридцать. Сколько бы раз он туда ни ходил, никак не мог запомнить иконы, но зачем, если все зависит от человека и того, чего он хочет? Придя домой уже когда стемнело, он приготовил поесть, после чего умылся и лег спать. Сегодня он ничего не собирался делать – ни домашнюю работу, ни чего-либо еще, он слишком устал. Несмотря на то, что вроде бы все пары были не особо сложные, иногда даже такие занятия очень утомляют.

Закрыв глаза, Дима достаточно быстро уснул, а во сне происходило что-то необычное. Будто он был в своем доме, и вроде все нормально, но в груди что-то крутилось, глазу было не за что зацепиться, а цвета будто стали темнее и серее. Это была не его квартира. Босиком он вышел в коридор из квартиры, и тот был чужой. А самое главное, Дима не понимал, что это такое. Почему все такое знакомое, но не приятное, будто он попал в чужой мир, чужой дом, чужую квартиру, чужую жизнь. Вдруг его окликнул странный голос, и он повернулся. Увидев человека с необычной внешностью, Дмитрий икнул и судорожно вздохнул через рот. Существо имело четыре глаза, а на голове будто какие-то белые вставки, которые он понять не мог; они размывались каждый раз, когда Дмитрий на них смотрел.

– Самое темное время перед рассветом. Помни, что скоро все изменится, не переживай, не торопи события, ничего не бойся, мы совсем скоро встретимся, – сказал он громким, но при этом тихим голосом. Слова звучали четко, но при этом размыто. А самое странное, Дима не узнал голос. Он ни на что не был похож: ни на голос отца или друга, брата, даже на голоса преподавателей он не был похож.

– Подождите, а вы кто? Что это значит?

– Не торопи события. Так ты лишь испытаешь никому ненужный страх, – повторило существо и, развернувшись, ушло в стену, что даже напугало парня, который явно к этому не был готов.

Глава вторая

Это было ужасно. Дима проснулся в холодному поту, хотя сон и не был страшным. В нём, собственно, ничего такого не было – просто странная квартира, просто необычный коридор. Но во всём этом было то, что пугало парня так, будто он увидел самый страшный кошмар в жизни. Его сердце билось так, словно пыталось вырваться из клетки грудной клетки, а в ушах стоял звон тишины, что всегда громче любого крика.

Сионский выдернул телефон из-под подушки, где тот тщетно пытался зарядиться за ночь, и посмотрел на время. Три часа ночи. Проклятое время. Ни сна, ни яви, лишь подвешенное состояние между мирами, где сжимается сердце и обрываются мысли. До солнца ещё далеко, но уснуть уже не получится – будет лишь мучительное ожидание рассвета. Он выдохнул, звук вышел рваным, сдавленным, и поднялся с кровати. Босиком, по холодному полу, дошёл до ванной. Включил свет – яркий, режущий. Сощурился. Шмыгнул носом – от холода или от слёз, сам не понял. Подошёл к раковине, облокотился, посмотрел в зеркало.

Щетина. Синяки под глазами, глубокие, будто вбитые кулаком. Усталый взгляд, пустой, выцветший. Не самый приятный вид. Дмитрий поджал губы, скривился на своё отражение, включил воду – ледяную, обжигающую. Умылся, кожу стянуло, закололо, но это было чувство, это было хоть что-то. Потом стал бриться. Движения точные, автоматические. Вышло почти идеально, без порезов. Лезвие бритвы скользило по коже, снимая вместе со щетиной что-то невидимое, накопившееся за ночь.

Затем душ – горячий, почти обваривающий. Он стоял под струями, пока тело не онемело, а сознание не стало чистым, как вымытый кафель. Вытерся наспех, накинул полотенце на плечи и побрёл в комнату. Переоделся в чистую пижаму – ту самую, что когда-то подарила Марина. Ткань была мягкой, знакомой, но тепла не несла.

И сон. Он вертелся в голове, навязчивый, как назойливая мелодия. Каждая деталь, каждый угол той странной квартиры, тот бесконечный коридор. Что это значит? «Читать меньше всякой фантастики надо, уже крыша едет», – пронеслось в голове, и он усмехнулся, звук вышел сухим, беззвучным.

Потом была кухня. Рутина. Спасение. Он шаркал ногами по полу, двигался медленно, будто под водой. Завтрак. Он любил готовить. Это было единственное, что полностью принадлежало ему, что он мог контролировать – нарезка, огонь, вкус. Сегодня он решил поморочиться. Поджарил белый хлеб до хруста, смазал остатками творожного сыра, тонко-тонко нарезал солёную красную рыбу. Спасибо отцу, тот всё ещё ходил на рыбалку, привозил куски этой роскоши, которой Дима сам себе позволить не мог.

Потом омлет. Тот самый, из детства. Мамин. Он нарезал хлеб кубиками, помидор, колбасу, смешал, посолил, разбил три яйца, плеснул молока. Вылил на сковороду, разогретую до дрожи. Убавил огонь, накрыл крышкой. Мама готовила так по выходным, когда некуда было торопиться. Это был ритуал. Пока омлет томился под крышкой, он заварил кофе в турке. Зёрна, подаренные когда-то девушкой, ещё не кончились – Дима был слишком ленив, чтобы регулярно их молоть. Сегодня лень куда-то ушла. Кофе закипел, поднялась пенка. Он налил его в кружку, добавил сливок, подсластил. Проверил омлет – ещё минут семь.

И вот завтрак готов. Ароматный, вкусный. Но не мамин. Не домашний. Он ел один, в тишине, и эта тишина давила сильнее любого шума. Потом убрал за собой быстро, почти яростно – бардак он ненавидел. Подошёл к окну. За стеклом мир был серым, спящим, чужим.

Странно, он почти не брал в руки телефон. Наверное, к лучшему. Жизнь не в этом куске пластика и стекла. Но проверить всё же надо – вдруг ночью что-то стряслось. Он вернулся к кровати, взял телефон. Экран осветил его лицо в полутьме. Ничего. Ни сообщений, ни звонков. Тишина и здесь. Он уронился на спину, прикрыл глаза. Хорошо. Тишина. Спокойствие.

Но мысли, как голодные псы, вернулись к тому сну. К той квартире. Он снова открыл глаза, поднял телефон над головой, стал искать в интернете – сны, коридоры, значение. Ничего. Ничего, что могло бы объяснить этот холод внутри. Он швырнул телефон на подушку, снова закрыл глаза. И случайно уснул.

Проснулся в девять. Время текло, как густой сироп. Он никуда не спешил. Спокойно собрался, сел на автобус, поехал на вокзал. Встречать её. Любовь. Ту, что прибывала с поездом в десять. По дороге купил цветы – яркие, неестественные в этой серости. Ждать пришлось недолго. Поезд, грохот, шипение, двери. И она.

Она вышла, увидела его, и мир вдруг щёлкнул, встал на место. Сумка полетела на землю, и она бежала к нему, и он уже обнимал её, и она целовала его лицо, щёки, губы, и говорила, говорила, а он лишь держал её, чувствуя, как что-то сжавшееся в груди наконец-то отпускает.

– Димочка мой! Я так соскучилась!

– Я тоже, милая. Я тоже.

Он протянул цветы, она взяла, прижала к себе, поцеловала его в губы. И в этот момент всё – и странный сон, и предчувствие, и холод – всё это отступило, растворилось в её запахе, в её тепле. Он спросил, на сколько она приехала, она ответила – на неделю. Сказала про отпуск, про родителей, про сестру. Голос её был музыкой, а он слушал, боясь пропустить хоть ноту.

Она была голодна. Он повёл её есть. Она хотела «вредной» еды, выбрала бургер, радовалась, как ребёнок. Они сели в автобус, поехали. Он смотрел на неё и думал, что ради этого момента, ради этой улыбки можно пережить сотню плохих снов.

В ресторане она пыталась его жадность умерить, но он стоял на своём. Он мог себе это позволить. Ради неё – мог. Они ели, смеялись, вспоминали. Она рассказывала, как прятала его от родителей, он – как тогда было несладко. Они шутили про её строгого отца, про «смерть во имя любви». И смеялись. И смех этот был лекарством.

Потом были у него дома. Душ, её смех, когда он щекотал её через шторку, их возня. Потом она вышла, пахшая цветами и счастьем, и легла рядом, и они смотрели видео, и он гладил её по волосам, и мир сузился до размеров этой кровати, до её дыхания.

А вечером он повёл её туда, куда готовился долго. В ресторан на крыше, «Luxury in a glass». Её восторг, её испуг от цен, его твёрдость. Вино, еда, вид на город в огнях. Музыка. Их песня. Танец. Он кружил её, а город внизу был иллюминацией к их маленькому, огромному празднику.

И потом – он на колене. Красная коробочка. Бриллиант, ловящий отсветы неба. Дрожь в голосе, которую он не мог сдержать.

– Акимова Мария Егоровна, ты выйдешь за меня?

И её слёзы. И её «да», повторённое несколько раз, будто заклинание. И кольцо на пальце. И объятия, в которых можно было задохнуться от счастья. И подаренное вино, и аплодисменты всего ресторана, и их смущение, и поцелуй на улице – страстный, безрассудный, как будто в последний раз.

Возвращение домой было смазанным, горячим вихрем. Дверь захлопнулась, замок щёлкнул, и они оказались в темноте прихожей, прижимаясь друг к другу, задыхаясь от смеха и поцелуев. От кольца на её пальце бликовали отсветы уличного фонаря, и этот мигающий огонёк сводил Диму с ума. Он был её, она была его. Официально. Навсегда.

Они, не раздеваясь, двинулись в сторону ванной, теряя по пути одежду, как змеи – старую кожу. Его пиджак шлёпнулся на пол, её блузка повисла на дверной ручке. Всё было слишком медленно и одновременно стремительно. В душевой кабине пар тут же затянул стекло. Вода, горячая, почти обжигающая, хлынула на них, скользя по коже, смывая духи, помаду, шелуху прошедшего вечера.

Дима прижал Марину к прохладной кафельной стене, и она вздрогнула от контраста. Его губы нашли её губы – уже не нежно, как в ресторане, а жадно, с голодом полугодичной разлуки. Вкус её был знакомым и новым одновременно – сладость десерта, кислинка вина и что-то глубинное, только её. Его руки скользили по её скользкой от воды и геля спине, впиваясь в мягкие бока, останавливаясь на крутых изгибах бёдер, которые он так любил. Она откинула голову, подставив шею под его губы, и тихо застонала, когда он начал свой путь вниз – по ключицам, к набухшим, твёрдым от возбуждения соскам. Вода стекала с его волос по её груди, и он ловил эти капли языком.

– Дим… – её голос был хриплым, прерывистым от дыхания. – Мне… трудно стоять.

Он выключил воду. Грохот душа сменился тишиной, нарушаемой только их тяжёлым дыханием и каплями, падающими с тел на пол. Он вышел первым, протянул ей полотенце, но она не взяла. Вышла мокрая, сияющая, и он, не в силах сдержаться, просто подхватил её на руки. Она обвила его ногами за талию, а он, шатаясь, понёс её в комнату, оставляя за собой мокрый след.

Они рухнули на простыни, ещё холодные, нетронутые. На мгновение замерли, глядя друг на друга. При свете уличного фонаря, падавшем в окно, она казалась высеченной из мрамора – бледная кожа, тёмные соски, изгибы, от которых перехватывало дыхание. А для неё он был тенью, силуэтом с горящими глазами, мужчиной, который только что сделал её своей невестой.

Потом она потянула его к себе, и нетерпение взяло верх. Их поцелуй стал глубже, языки сплелись в танце, пока её руки исследовали его спину, цепляясь за лопатки, впиваясь ногтями в кожу. Его ладонь медленно, почти благоговейно, легла ей на живот, почувствовала подрагивание мышц, а затем поползла ниже, в густую, влажную тёплую темноту между её ног.

Марина ахнула, её бёдра сами собой приподнялись навстречу его прикосновению. Он знал её тело как свои пять пальцев – каждую складочку, каждую точку, от которой она вздрагивала. Его пальцы, сначала нежные, потом всё более уверенные, нашли чувствительный бугорок и закружились вокруг него, вызывая из её груди серию тихих, прерывистых стонов. Она закинула голову назад, глаза закрылись, а её рука нащупала его, твёрдого и горячего, и сжала.

Дима вздрогнул всем телом, его дыхание сорвалось. Он боролся с собой, не желая торопить этот момент, желая растянуть его до бесконечности. Но её пальцы двигались по нему с таким знанием дела, с такой нежностью и силой, что он застонал, уткнувшись лицом в её мокрые волосы.

– Я… я не могу больше ждать, – прошептал он, и голос его был чужим, низким от желания.

Она лишь кивнула, разомкнув объятия и позволяя ему занять своё место между её раздвинутых бёдер. Он навис над ней, опираясь на локти, глядя в её глаза, полные доверия, любви и такого же нетерпения.

– Ты уверена? – спросил он, последняя формальность, последний барьер.

– Да, – был её ответ, простой и ясный. – Я твоя.

Он медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, вошёл в неё. Марина выдохнула долгим, дрожащим выдохом, её ноги обвились вокруг его бёдер, притягивая его глубже. Мир сузился до точки их соединения, до жара, расползающегося по жилам, до ритма, который они начали задавать вместе.

Движения его были сначала плавными, почти робкими, но с каждым толчком уверенность и страсть росли. Он то погружался в неё медленно, почти до предела, то ускорялся, заставляя её вскрикивать и цепляться за его плечи. Звуки их любви наполняли комнату – его тяжёлое дыхание, её приглушённые стоны, шуршание простыней, влажный шлёпок тел. Он целовал её шею, грудь, губы, ловя каждый её стон, каждое её движение.

В какой-то момент она перевернула его на спину и села сверху, взяв контроль в свои руки. Сидя на нём, откинув голову, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам и плечам, она была богиней. Она двигалась, тщательно и чувственно, находя тот угол, который заставлял её глаза закатываться от наслаждения. Дима лежал, заворожённо глядя на неё, его руки лежали на её бёдрах, направляя, помогая.

Ощущения нарастали, как гроза. Он чувствовал, как волна начинает подниматься от самых кончиков пальцев ног, сжимая живот, наполняя разум белым шумом. Марина, кажется, чувствовала это тоже – её движения стали резче, отрывистее, её стоны перешли в сдавленные крики.

– Я… я сейчас… – успел выдохнуть он.

– Я тоже… Дай… вместе… – задыхаясь, прошептала она.

Он перевернул её обратно, прижав к матрасу, и вновь вошёл в неё, теперь уже с последней, неудержимой силой. Их ритм стал единым, яростным, неистовым. Она кричала, закусив губу, её ногти впились ему в спину. А он, с последним, сокрушительным толчком, погрузился в неё до самого предела, и мир взорвался миллиардами сверкающих частиц. Волна оргазма накрыла его, вымывая из головы всё, кроме её имени, кроме ощущения её тела, сжимающегося вокруг него в спазмах наслаждения. Он услышал, как её собственный крик смешался с его стоном, почувствовал, как её внутренности дрожат вокруг него, и это стало последней каплей.

Он рухнул на неё, стараясь перенести вес на руки, но силы покинули его. Они лежали, сплетённые, тяжёлые, мокрые от пота, дыша на один разорванный лёгкими ритм. В ушах звенело, в груди колотилось сердце, а по коже бежали мелкие судороги уже уходящего экстаза.

Постепенно дыхание выравнивалось. Дима осторожно вышел из неё и перекатился на бок, не отпуская её из объятий. Она прижалась к нему, положив голову на его грудь. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была тёплой, насыщенной, густой от их запахов и пережитого.

– Фух… – наконец прошептала Марина, проводя ладонью по его мокрой груди. – Дим…

– М-м? – он с трудом разомкнул губы.

– Это… это было… – она искала слово.

– Да, – он понял её без слов. – Это было.

Он обнял её крепче, чувствуя, как её тело постепенно обмякает, погружаясь в сон. А сам лежал и смотрел в потолок. Никаких странных снов. Никаких предчувствий. Только её вес на нём, её ровное дыхание и тихое, оглушительное счастье, заполнившее каждый уголок его существа. Завтра будет новый день, будут разговоры с родными, будут хлопоты. Но этот момент, эта ночь – она была их. Выстраданная и заслуженная. И он закрыл глаза, наконец-то чувствуя себя не просто Димой, а частью чего-то целого, нерушимого и вечного.

Глава третья

Проснувшись утром, девушка осторожно высвободилась из объятий спящего жениха. Его дыхание было ровным, глубоким – после жаркой ночи он спал как убитый. Марина улыбнулась, натянула на себя его просторную футболку, от которой пахло им – мылом, кожей и чем-то неуловимо родным, – и бесшумно упорхнула в ванную. Быстрый душ, полотенце на мокрых волосах, и вот она уже на кухне, всё в той же футболке, доходившей ей до середины бёдер.