Рассвет Тьмы

1. Рождение

Мое имя Шевцов Юрий Владимирович. С рождения я был не простым человеком. Когда-то я был солдатом.

Родился жарким летом 1980 года в большом приграничном селе. Отец служил пограничником, мать работала учительницей в сельской школе. Я иногда с ностальгией вспоминаю беззаботное детство: пыльные дороги, стайки таких же грязных и босых сорванцов, как и я сам, мелкие обязанности по хозяйству. Впрочем, я был более правильным и более везучим, чем остальные (возможно, это было сильное влияние семьи). Отец, начав служить младшим лейтенантом, быстро продвигался по службе. Впрочем, это было не удивительно, учитывая то, что дед тоже был военным и, надо сказать, ему везло. Дед прошел всю войну и был дважды ранен, что, в конце концов, и заставило его уйти в отставку незадолго до моего рождения. Жил он в избе вместе с отцом и матерью, работал лесником. Больше близких родственников не было – оба брата моего деда погибли во время Великой Отечественной войны. Старший брат – в Севастополе (хоть эта тема и не была популярна в семейных разговорах, я знал, что дед дважды ездил искать, но так и не нашел даже примерное место его гибели, не то что имя на братской могиле), средний – на Курской дуге (он был командиром Т-34, и во время атаки танк попал под выстрел «флака»). Дед часто рассказывал о войне, о разных случаях – смешных и грустных, героизме и трусости, верности и предательстве. Дед был колоритной фигурой. Иногда на него что-то находило, и он уходил в лес на два-три дня. Особенно запомнилась одна история. Вспоминая ее, я словно возвращался назад на машине времени. Дед был невысок – где-то метр семьдесят шесть в молодости. Круглое лицо, будто бы высеченное из мрамора, ежик седых волос, пронзительный взгляд серо-стальных глаз (когда-то они были сине-голубыми, как осеннее небо, – иногда я думаю, что они выцвели из-за того, что видели), спокойный, иногда ехидный или веселый голос.

Вечер в саду, небольшой костер между двумя яблонями. Голос деда:

– …нас прижали огнем немецких пулеметов. Звук стрельбы очередью из МГ-42 похож на звук рвущейся бумаги. Рядом рвутся немецкие гаубичные стопятимиллиметровые снаряды. Один падает метрах в пятнадцати перед нами – и мы с товарищами бросаемся к воронке. Я был дальше других. Вижу – не влезу, и только остановился, как в ту же воронку, в то же место, еще один снаряд падает. Все, кто был ближе, – в клочки, а мне – два осколка в шею… А еще говорят снаряды в одну воронку не падают… Всякое бывало… И минометные мины в щели между бревнами залетали. Я тебе так скажу – вся война на случайностях была, на слепой удаче. Кто и весь посеченный осколками без лекарств и бинта на поле боя выживет, а кто и водкой в штабе захлебнется…

Я вырос. Советский Союз развалился. Мне еще запомнилось, как отец сидел перед приемником и ждал приказа на выдвижение к Москве. Но приказа так и не последовало. Дед смачно поносил Ельцина и ходил из угла в угол. Сейчас я вполне понимаю его чувства, а тогда я лишь смотрел на то, как он недоумевает, почему их там всех в Беловежской Пуще не кончили.

Потом я закончил школу, а так как был благодаря матери отличником, то поехал в областной центр поступать в институт. До сих пор помню, как провожали меня на автостанции немного грустный дед, отец и мать. Я еще не знал, что увижу родственников очень нескоро.

В институт я поступил без проблем, но неожиданно понял, что выбранная специальность не мое. Как-то странно ко мне пришло осознание того, что я хочу служить. Причем не просто служить, а сражаться. Я позвонил родственникам и сказал, что пойду в армию. Отец сначала ругался, но потом неожиданно согласился. Сейчас-то я понимаю, что наша семья всегда была связана со сражениями.

Надо сказать, что здоровье у меня было отменное, поэтому проблем в армии я не ожидал.

2. Конец и начало

Призывной пункт неприятно удивил меня своей мрачностью. Здание довоенной постройки, внешне обшарпанное, с грязновато-ржавыми потеками под ржавыми же подоконниками. Парадное крыльцо поднималось над асфальтированным плацем на три бетонные ступеньки, на верхней ступени стоял хмурый капитан и о чем-то спорил с пожилой, но когда-то явно очень красивой и ухоженной женщиной в белом врачебном халате. Над крыльцом повис ржавый козырек, по которому ходили туда-сюда, воркуя, черно-белые голуби. Я прошел мимо капитана и вошел в здание. Очутился в длинном изогнутом коридоре, слабо освещенном ртутными лампами дневного света, расположенными на потолке. До потолка было около четырех метров. На стенах развешаны плакаты в пропагандистско-милитаристическом стиле, прославляющие разные рода войск. В принципе, больше ничего запоминающегося. Мне повезло – осенний призыв еще не закончился. Из врачей запомнился только веселый шутник, который посадил меня во вращающееся кресло и, велев закрыть глаза, крутанул. Дав покрутиться, остановил и сказал пройти по воображаемой прямой линии. Я легко прошел. Сделав пометку в карточке, он отправил меня дальше. В конце посетил давешнего капитана. Просмотрев карточку, он сказал:

– Ну что ж, сынок, ты годен. Проблем со здоровьем нет. У нас недобор. Ты можешь пойти служить куда хочешь, кроме танкистов – высоковат, и десанта – ростом не вышел.

– А в спецназ возьмут?

– Ну-у-ум-м… – Он еще раз перелистал карточку и практически равнодушно ответил: – Да.

Военный, темно-зеленого окраса, грузовик везет меня и других новобранцев в учебку. В пути мы уже где-то час. Парни переговариваются между собой. Меня клонит в сон.

Я вам скажу так: если вам кто-то говорит, что АК-74, ПМ и, не дай боже, ТТ – это лучшее оружие в мире, смачно плюньте этому человеку в лицо. Ибо он ничего в руках кроме этих, пусть надежных и простых, убожеств отечественного производства не держал. Вы знаете ресурс ствола ПМ? Двадцать-тридцать тысяч выстрелов. А ресурс «глока»? Сорок тысяч по гарантии имиллионв случае бережного обращения. Я своими ушами слышал рассуждения двух полковников о том, что необходимости в перевооружении и переоснащении нет, а АК до сих пор лучший автомат мира. Гады. Их бы с нами на Кавказ. И каску без подшлемника. И кирзачи без портянок. И родной броник, весом двадцать килограммов, ни от чего не защищающий. И в очередь к полевой кухне за перловкой. Ах да, в грязи бы еще их вывалять, чтоб только глаза были видны на черных рылах. И для антуража – чтоб арабский снайпер с новомодной европейской снайперской винтовкой, с эффективной дальностью поражения полтора километра, постреливал по ним, не давая нормально пожрать. Они бы тогда по-другому завыли. Как иногда тихо выли мы, молясь, чтоб наша арта накрыла очередной дот, а не нас…

В норматив на стрельбу из ПМ я с трудом уложился. А вот из АК и СВД я был первый в роте.

Иногда мне кажется, что вся предыдущая жизнь была чередой кошмарных нереальных снов.

– Беременные бегемоты!!! Разве так носок тянут? Четче шаг! Раз-два, раз-два! – это был наш прапор Спицын, на редкость тупой осколок Советского Союза. Очевидно, кроме того, как печатать шаг и матюгаться в матюгальник, он больше ничего не умел. Остальные наши командиры и консультанты были умнее его и выше званием. Впрочем, искры разума у Спицына хватало, чтобы осознать эту несправедливость, и прапор срывал злость на нас. Честно говоря, строевая была единственным предметом нафиг – если не сказать покрепче – нам не нужным. Наверное, прапор иногда это вспоминал и зверствовал пуще прежнего. Именно он настаивал, чтобы во время марш-бросков мы или песню пели, или противогазы надевали. Кстати, если марш-броски были на индивидуальный зачет – прибегал я всегда первый.

Наверное, из-за этого учебка сохранилась в памяти лишь небольшими фрагментами. Время пролетело очень быстро – вот мне за отличие в строевой подготовке дают младшего сержанта, а вот нас уже сажают на поезд, едущий в Чечню.

Грязный, вонючий, но такой родной вокзал. Приехали родители меня провожать. Они взяли с собой маленького братика Сережку. Жаль, что я так и не смог подержать его на руках. Прапор, жалкий ублюдок, так и не выпустил меня на перрон – наверно, боялся, что я дезертирую у всех на глазах. Хорошо, что он не остался с нами, а укатил обратно. Я б, точно вам говорю, во время первой перестрелки засверлил бы ему пулю в живот (чтоб подольше мучился), и никто бы меня не сдал. Мои чувства разделял весь отряд – не одного же меня провожали…

Я думаю, что все это (ненависть младшего командного состава, отвратительное питание, изматывающие тренировки, внутренняя нездоровая атмосфера в отрядах) было частью подготовки к переходу нами рубежа перед первым убийством.

Для меня же это произошло как-то буднично.

Горы. Нас выбросили с вертолета перекрыть отступление каких-то, как сейчас модно говорить, «бандформирований». Вот же идиотство! Самое печальное было то, что арабские наемники были лучше снаряжены и вооружены. Может, АК и опережал свое время полвека назад, но сейчас его лидерство в поле уже давно было оспорено. Можно сколько угодно говорить о надежности и простоте, но это решающие факторы только тогда, когда АК держат в руках двенадцатилетние пацаны, идущие на следующий день в качестве пушечного мяса…

Какое-то ущелье и безликие далекие фигуры врага в камуфляже. Мы в засаде. Даже дышим через раз. Нас учили не смотреть постоянно на врага, а бросать на него короткие мимолетные взгляды. Что ни говори, а человек – зверь. И на войне до предела обостряются все чувства и инстинкты. Люди могут чувствовать угрозу и враждебный взгляд. Это доказано давно…

Три человека разведки и десятеро основного отряда. Разведку мы пропускаем – важных людей в ней нет. Их убьют снайперы, а не убьют – это уже не важно… Вот основной отряд приближается к той условной точке, где мы откроем огонь. Очень медленно ловлю в прицел мощную бородатую фигуру. Тоже мне, вояки. Расслабились. До границы, мол, рукой подать. Забыли? Поход заканчивается только тогда, когда солдаты раздеваются на базе…

Последняя фигура минует условный камень, и мы начинаем стрелять одиночными и короткими очередями. Я ловлю в прицел пытающегося перебежками убежать наемника и мягко нажимаю на спуск. Человек пробегает пару шагов и падает… Вот и все…

Ничего сложного – мы же воюем не во времена Древнего Рима, чтоб убивать гладиусами лицом к лицу, а потом вытирать брызги чужой крови со лба…

Я с детства не боялся крови. Не зря же у меня в роду одни военные. Даже прадед был одним из первых коммунистов и служил в Красной Армии. Наверное, поэтому деду, а потом и отцу сходило с рук некоторое вольнодумство. Впрочем, дед с отцом обладали просто звериным чутьем на неприятности и прекрасно разбирались в людях: при ком-то могли и смело пошутить в сторону партии, а при ком-то – тупо гнули коммунистическую и, в частности, партийную линию.

Руки замерзли. Я подбросил последние ветки в небольшой костер, понимая, что это только оттягивает неизбежное. Проклятый эфэсбэшник… Чужая пуля срикошетила ему под углом в ногу и, разорвав вену, вышла из спины. Я со своим отделением должны были прикрыть эфэсбэшника на переговорах с бородачами, но что-то пошло не так с самого начала. Я задним местом почувствовал подвох еще на базе, когда нам в отряд внедрили странного хмыря с масляными, по-крысиному бегающими глазками. Это было ловушкой. По прибытии на встречу эфэсбэшник с бородачем шустро смылись, а нас обработали из РПГ и пулеметов. Выжил только я, и то, чувствую, это ненадолго. Может быть, эфэсбэшник был перебежчиком? А мы, доставив его тушку на границу с Грузией, стали «нежелательными свидетелями»? Или мы ими стали задолго до этого? Все-таки видели (и участвовали) мы немало. Тут и торговля оружием на ту сторону, наркотрафик – на эту, работорговля (женщины) – опять на ту, нелегалы – на эту…

Как же по-дурацки закрутилась жизнь…

Холод начал опять подниматься по спине. Попытавшись шевельнуться, я обнаружил, что правая рука не слушается. Пожалуй, все. Бросив взгляд вниз, я понял, что сижу в луже своей крови. Я опять начал рыться в своих воспоминаниях. Как же многого хотелось достигнуть… Жаль, что я не застрелил эфэсбэшника, только в ногу попал… Ненавижу ПМ. С его этим гребаным «дожиманием»… Последний раз лизнув воздух, костер потух, оставив лишь одни яркие угли. Казалось, сразу наступила тьма. Но глаза, привыкнув, снова стали различать разбросанные по полуподвальному помещению предметы моего снаряжения: гильзы, немного патронов, разобранная аптечка, сухпай и простреленный, вымазанный в моей крови и грязи, полупустой вещмешок. Внезапно прямо из ярких углей, словно густой нефтяной дым, поднялась столбом тьма и, на пару секунд расплескавшись по комнате, собралась в красивую статную молодую женщину. К своему стыду, я сначала даже не посмотрел на ее лицо, ведь ее одежда состояла из украшений и лент темной ткани, обвивающих ее идеальное тело. С трудом оторвав взгляд от ее груди, я посмотрел на ее лицо и обмер, осознав, что передо мной не человек. Ну не может у человека быть такого идеального лица с завораживающими, абсолютно черными глазами, в которых клубилась и вытекала, словно туман, тьма. Вдобавок у нее были длинные (около трети метра) уши, чуть разведенные в разные стороны. Ее белые волосы были собраны в тугой хвост, зафиксированный темным ремешком.

Я слышал истории про последние галлюцинации перед смертью. Кто-то видел родных (живых и мертвых), кто-то демонов или каких-то тварей, стоящих рядом или разговаривающих с ними. Но, даже зная, что я награни, мне не хотелось признаваться себе в скором конце. Я же мог остаться на том пустыре и быстро околеть от потери крови. Нет – я полз, пытался перетянуть или зашить рану. Потом разжег костер и включил аварийный маячок… Но, очевидно, все напрасно…

Пока я занимался самокопанием, странная женщина наклонилась и произнесла:

– Меня зовут Эхаялин. Я дочь богини, темной богини Элос.

Надо же, все как и рассказывали. Впрочем, я решил заговорить – все равно подыхаю, а так веселее.

– Мое имя Юрий Шев… – я закашлялся, а вдохнув воздух, обнаружил, что уже не могу говорить.

– Юрий Шев… м-м-м интересное имя, – произнесла она. – Шев… у нас знаком «шев» обозначают «смерть во тьме». – Она оглянулась. – Как символично…

Я собрал остатки сил и левой рукой дотронулся до ее щеки. Как я и думал, ее кожа была упругой и шелковистой. Неожиданно Эхаялин потерлась щекой о мою руку, как кошка, и, как мне показалось, мурлыкнула. Оторвавшись от моей руки, она посмотрела мне в глаза и произнесла:

– Как интересно… Что ж, решено! – Она ткнула в меня своим тонким длинным пальчиком с неестественно длинным (примерно пятнадцать-шестнадцать сантиметров) когтем и произнесла: – Хочешь ли ты получить другой шанс? Моему народу нужны такие… – она выразительно осмотрелась вокруг, – упрямцы. Для того, чтобы ты понял – я перенесу твою душу и память в новорожденного представителя Великого дома своего народа. Вопросы? – она выжидательно посмотрела на меня. Под ее взглядом я ощутил, как силы возвращаются ко мне.

– А что произошло с прежним жильцом?

– Его отозвали. – Ее ответ был чересчур коротким. Возникло впечатление, что здесь не все так гладко.

– Какие-то конкретные задания, обязанности?

– Да как обычно – живи, развивайся во славу своего дома и народа.

– И никаких миссий? Может, что-то найти или что-то создать?

– Пока нет. Какие могут быть задания для младенца? А через тридцать лет либо, как у вас говорят, осел умрет, либо я умру, либо о тебе вообще все забудут. Так ты согласен или как?

– Да, согласен. Вот только не верю я в твою благотворительность… Жизнь научила…

– Скажу лишь, что у тебя особенная энергетика и… ты мне понравился. Не бойся – это будет даже весело! – Эхаялин неожиданно засмеялась и звонко хлопнула в ладоши.

В следующее мгновение мир вокруг меня поглотила тьма.

3. Восприятие и осознание

Внезапно тьма стала отступать, как будто наводили резкость, и я увидел склонившиеся надо мной лица, сильно похожие общими чертами на Эхаялин. Я потянулся к ним рукой. О боже! Я действительно младенец! От изумления я вдохнул воздух и закричал от боли! Нет, я всегда подозревал, что младенцы сразу после рождения всегда кричат от болей, но не думал же, что я окажусь прав. Легкие горели. Я старался дышать по чуть-чуть. Внезапно пришло облегчение. Я вздохнул полной грудью и открыл глаза. Меня держала на руках практически ничем не отличимая от Эхаялин женщина. Вот только разрез глаз был чуть другой и глаза были с почти нормальными зрачками и белком. Ее кожа была лишь чуть-чуть серее волос. Вдобавок, когда она посмотрела куда-то надо мной, я увидел, что ее уши почти наполовину меньше – они лишь на немного вылезали над ее головой. Также на ушах я увидел несколько красивых сережек, а в волосах, аккуратно собранных в длинный толстый белый хвост, было вплетено несколько красивых драгоценностей из желтого металла, очевидно золота, изображающих змей. Не успел я налюбоваться на змеек, как мне в рот всунули… бутылочку! А я уж размечтался о сиське… Вот печаль-то… А молоко (или что это было?) оказалось вкусным, и я, неожиданно для себя, заснул.

Проснувшись, я задумался над положением, в котором оказался благодаря прихоти прекрасной полубогини. По всему выходило, что это другой мир. На земле точно не было таких существ. Это во-первых. А во-вторых – я согнул руку и пощупал свое ухо. Оно было длинным и заострялось в конце. Уши были не такими длинными, как у женщин, которых я видел, и тем более не таким, как у Эхаялин, но у меня было ощущение, что они еще вырастут. Кожа на моих руках была даже белее, чем у Эхаялин. Я думаю, она чуть потемнеет с возрастом. Я посмотрел на ноги. Какой же я маленький и слабый… Ну, ничего, у меня есть время сделать тело сильным. Из всего этого можно сделать вывод – полубогиня сдержала слово, и я действительно новорожденный. Внезапно я понял, почему мне не дали сиську – у меня же во рту полный набор зубов! Интересно, это обычное явление? Очевидно, да. Наверное, мать сцеживает молоко в бутылочку и, чуть подогревая, дает мне. Так, припомним разговор с Эхаялин. Из него следует, что красивая ушастая женщина с сережками – моя мать. Интересно, а почему я еще не видел отца? Наверно, он скоро придет или уже приходил. С трудом договорившись со своими руками, я чуть оттянул подгузник и заглянул туда… Фуууухххх… Я мальчик. Это уже хорошо… или нет? А-а-а пофигу. Все равно изменить я ничего не могу и не буду. А если б я был девочкой? Ответ прост – смирился бы. А когда вырос – стал бы расчетливой стервой. Ну да, ну да – я такой…

Третье – нужно узнать, по какому пути развития движется мир. Ну, там – технический, биологический или, может, какой-то магический? Взять ту же полубогиню Эхаялин – прыгает между мирами и собирает (?) души воинов. А может, и не только. Болтает она на русском неплохо, с мировой культурой знакома. Вполне возможно, технологиями тут никого не удивишь, а некоторые индивидуумы способны легко заменить пару танков, зениток, штурмовых вертолетов и, до кучи, пехотную дивизию.

От всех этих размышлений разболелась голова, и меня кинуло в сон.

Проснулся я от взгляда. Да-да. Я просто почувствовал себя как под микроскопом. Открыв глаза, я увидел мать и еще одну женщину. Если на матери был роскошный чересчур открытый наряд, то на новенькой я наблюдал намного более простую, но, по-моему, более практичную одежду. Всмотревшись внимательнее, я понял, что это в некотором роде легкий доспех. Лицо женщины было еще грубее, чем у матери, и мне показалось, что я заметил один длинный еле-еле заметный шрам на шее. Кроме того, ее уши были еще короче, а кожа с еще более серым оттенком. Мускулистую фигуру буквально обтягивал кожаный костюм с множеством ремешков, а также застежек. Если на матери из того положения, где я находился, оружия не было видно, то новенькая, казалось, была обвешана им вся: под руками находились ножны метательных ножей, на поясе – короткие мечи (по одному слева и справа) и странная то ли трость, то ли дротик, расположенный под правой рукой. На бедрах были закреплены ремешками ножны с длинными, ручками вниз, изогнутыми кинжалами в изукрашенных ножнах, в руках женщина держала нечто вроде боевой косы, только очень искусно изготовленной и украшенной. Я даже видел какой-то рисунок, или вытравленный, или выточенный на поверхности волнистого лезвия.

Я внезапно испугался, подумав, что меня собираются притопить или отдать в какой-нибудь детдом, но внезапно мать и воин повернули головы в мою сторону и почти синхронно улыбнулись. А они не родственницы? Это моя тетя или сестра? Определенное сходство есть, но нет, не похожи. Скорее всего, это моя охрана. А значит, все в порядке. Впрочем, мать закончила инструктировать охрану и, кивнув кому-то невидимому, отступила в сторону. Я еще заметил, как она начала нервно теребить замысловатую сережку на правом ухе. К чему бы?.. Додумать мысль я не успел.

В первое мгновение мне показалось, что в комнату ворвался какой-то вихрь, состоящий из рук, ног, тел и голов. Как я оторопело понял минут через двадцать непрерывного тормошения, это были мои сестры и братья. Осознал я это, только сравнив лицо матери с сюсюкающими лицами – они были очень похожи. Вот только волосы почти у всех были черными, кроме двух старших сестер – их волосы были ближе к цвету пепла. Они были более сдержанными и… зрелыми, что ли? Все это мельтешение мне надоело, и я зевнул. Внезапно я почувствовал какое-то напряжение в воздухе. Мать забрала меня из рук сестры и направилась к дверям. Мне было жутко интересно все вокруг, и я осматривался по сторонам. Лежал я, оказывается, в чем-то сильно смахивающем на обычные ясли, источником света в комнате оказались невысокие узкие циллиндры, расположенные по углам комнаты и дающие мягкий желтоватый свет. Охрана расположилась у широких и высоких, в данный момент открытых дверей. В них стояла мужская стройная фигура, вооруженная как охрана, за исключением странного копья-трости, да мечи в ножнах были другой формы. Видать, это – мой отец. Отец взял меня под руки и посмотрел мне в глаза. И тут я понял, что увсех, кого я видел до этого, глаза были черные, а вот у отца – синие. Отсюда вопрос: какого цвета глаза у меня и что из цвета глаз следует? Впрочем, отец смотрел в глаза мне недолго и, вернув матери, сказал несколько фраз, затем удалился. С ним исчезло и напряжение.

После визита отца приходили другие мужчины, но относительно их статуса я ничего не понял (то ли охрана, то ли любовники, то ли и то и другое). Приходили даже странные делегации мужчин и женщин с еще более грубыми лицами и совсем короткими, лишь чуть больше людских, заостренными ушами. Их кожа была еще более темной, чем кожа воинов, ее цвет уже можно было назвать серым и даже черным. А одежда практически не имела украшений, но была чистой и даже красивой. Я так понял, общество «ушастиков» сильно поделено на касты по цвету кожи и длине ушей (цвету глаз?), но вряд ли чтоб разделение было только по этим признакам. За размышлениями я не заметил, как заснул.

Проснувшись, я обнаружил, что подгузник сменили, но в комнате довольно темно. Очевидно, в доме ночь. Распорядок младенца прост: поел – поспи, поспал – поешь. Обосрался – лежи, жди, пока поменяют подгузник. Жуть, конечно, но что я могу пока делать? Остается лишь одно – набираться сил и развивать свое тело. Итак, первая цель – встать на четвереньки, вторая – на ноги, а там уже нарисуется и третья, и четвертая, и пятая…

Благо еды и сна в достатке. Сначала просто двигал руками и ногами вверх-вниз и влево-вправо. Быстро уставал и снова засыпал. Однако со временем перерывы между сном становились длиннее, а тело сильнее. Самую чуточку. Но когда смог спать на боку или на животе, был жутко счастлив. Обратил внимание, что на границе бокового зрения постоянно присутствуют малоподвижные разноцветные линии. Однажды, засыпая, я приоткрыл глаза и полностью увидел их. Это было похоже на новогодние гирлянды. Но как только я сосредоточился на них, они снова как бы стали прозрачными. Так в мой распорядок дня добавилось еще одно упражнение – для мозга. Глядя перед сном на странные разноцветные линии, образующие на стенах и потолке нечто вроде частой решетки, я думал, что это либо энергопровод, либо какая-то сторожевая сеть.

Я старался считать дни, делая незаметные царапины, отмечая одной царапиной пять дней. Примерно через два месяца тренировок я попытался встать на четвереньки, и мне удалось! Правда ненадолго, и я сразу опять лег, но ведь и первый полет братьев Райт и полетом-то назвать нельзя было. Вдобавок я сегодня рассмотрел несколько сторожевых энергетических веток, расположенных над моей кроваткой, словно ветки кустарника. Они меня манили, словно костер в тайге – заблудшего путника. Я даже во сне видел, как дотрагиваюсь до них. Но путь к ним был очень долог. Лишь еще через три месяца я смог уверенно стоять на четвереньках.