Воробей

– Да я, знаете, жениться еду…

– Студент? Жениться? Безусый!.. Батенька! Куры смеяться будут!.. Сколько вам лет?

– Мне двадцать…

– Двадцать! Ха! Каков! А девица лет пятнадцати? Любопытство – обоюдное и неудержимое? А?

Студент покраснел и сердито нахмурил брови…

– Позвольте узнать, с кем я имею честь?

– Вот тебе на? Всю дорогу болтал, болтал! Всё о себе выболтал… и даже о том, что женится! Не пощадил нежнейшей струны своего сердца! Пил мой херес и ел мои бутерброды!.. И теперь вдруг – «позвольте узнать»… Но, впрочем, извольте: адвокат Несамов.

– Ах, господин Несамов!

– Знаком?

– Как же! То есть, Боже мой, я столько слыхал… И даже читал… в «Киевском вестнике»… Там ваша речь… Вы меня извините, господин Несамов… Я… У меня вспыльчивый характер. А моя фамилия – Воробей.

Молодой человек сконфуженно смотрел на розовое, полное лицо адвоката, обрамлённое рыжей бородкой. Адвокат посмеивался, сверкая перламутровыми белками выпуклых карих глаз, и полулежал в непринуждённой позе на пружинном с прямой спинкой диванчике вагона второго класса. Он был одет по последней моде того времени. На нём были клетчатые песочные брюки с яркими лампасами, облипавшие его жирные ноги, пиджак бутылочного цвета из дорогого толстого драпа, с длинными вытянутыми наподобие рогов, лацканами, голландское цветное бельё, золотая цепочка у часов, лакированные с тупыми носками ботинки и триковая шапочка без козырька, еле державшаяся на макушке. Нос у него был круглый, сизый, испорченные зубы. Адвокат курил сигаретку.

– А, так вы – вспыльчивый молодой Воробей! Новое признание. Пока мы доедем до вашей станции, я буду вас знать как свои пять пальцев! Кроме того, усматриваю, что вы с почтением относитесь к авторитетам… Рекомендация «Киевского вестника» спасла меня, может быть, от дуэли! Одобряю. Но вернёмся к прерванному… Смерть, люблю слушать описание амуров! Ну, любовь ужа-сная?..

Воробей напряжённо улыбнулся. И побуждаемый тем странным суетным чувством, которое иногда заставляет юных и неустановившихся людей говорить и делать пошлости, чтоб только вызвать предполагаемое одобрение других, он, под влиянием властительного взгляда блестящих чувственных глаз адвоката, проговорил в порыве позорной откровенности, от которой лицо его вдруг вспыхнуло:

– Беспредельная! Если б я не был честный человек… Я мог бы без брака…

– Э!

– Она меня так любит!! Так любит!.. Так… что…

– Эмм…

– Одним словом…

– Э?

Молодой человек произнёс несколько фраз шёпотом.

– Ххе-хе! Блондиночка?

– Да, просто дитя какое-то… Самых простых вещей… Наивность…

– Хе!

– И при этом, знаете, совершенная пушинка!

– Ххе-ххе-хе!

– Вот приданое только тово… Маловато. Пять тысяч! А то всё было бы хорошо, – заключил свою исповедь Воробей, проводя в испуге платком по лицу.

Он сам не мог постигнуть, зачем он прихвастнул насчёт пяти тысяч. Так, с языка сорвалось. Может быть, он хотел оправдать свою женитьбу?..

Адвокат посмеивался, глядя на него спокойным, меряющим, почти оскорбительным взглядом.

– Ну, ничего. Пять тысяч!! Ничего. Проживёте до окончания курса. Пушинка много не съесть… Так вот как! Женится счастливец! И даже с заранее обдуманным намерением! Заботится не об одном удовлетворении эфирных вожделений, но имеет ввиду и капитал!.. Вот подите ж… а двадцать лет!

Раздался свисток.

– Послушайте, мой благоразумный друг… Это уж не ваша ли станция?

Сердце Воробья забилось особенно сильно, главным образом потому, что представлялся естественный случай выйти, наконец, из заколдованного круга неловких положений, в какие он всё время ставил себя, беседуя с Несамовым. Но, чтобы хоть раз поддержать своё достоинство, он нашёл приличным сделать равнодушное лицо. Он отвечал уныло:

– Да… здесь сойду…

– Что ж это вы так внезапно заскучали? Ведь сейчас Пушинка… Чёрт побери, ведь в ваши годы… Или страх обуял? Боитесь обмана? Да вы будьте осторожнее. Перед венцом деньги потребуйте, а Пушинку в укромном месте допросите… без церемоний. Вы не понимаете, какое удовольствие беседовать с молоденькой барышней без церемоний!

Воробей кисло улыбался и смотрел в даль. Там, на бледно-золотистом горизонте, в тумане, медленно двигаясь вперёд, синела полоска леса; ближе бежало назад зелёное бархатное поле, а ещё ближе мчались один за другим телеграфные столбы. Вагон дрожал, и слышался стук рычагов паровоза.

– Знает ли Пушинка, что её ожидает сегодня? – продолжал Несамов, не спуская с молодого человека блестящих глаз. – И чувствует ли она приближение этого юного черноокого злодея?

Он фамильярно хлопнул его по коленке нежной, белой, почти дамской ручкой.

– У, какие у него кости! Бедная Пушинка!

Особа, лежавшая всю дорогу на своём диванчике, закутавшись в бурнус и обложившись подушками, приподняла красное смятое лицо, посмотрела тупо кругом и опять уронила голову, перевернувшись на другой бок и показавши белые чулки, туго натянутые на круглые икры.

– Вот это моё почтение! – с увлечением сказал Несамов, улыбаясь и скашивая глаза в сторону спящей особы. – Вот…

– Да ведь и вы, кажется, в теле… – осмелился сказать Воробей.

– А, да, и я!

Адвокат с любовью посмотрел на свои жирные ноги и ласково погладил себя по бокам.

– А вы – спичка! И куда вам жениться! Нет, вы бы раздобрели сначала с моё…

Поезд стал двигаться медленнее. Потянулись кубические массы берёзовых дров. Паровоз шипел. Мелькнули красные товарные вагоны с белыми цифрами и буквами, молоденькие ярко-зелёные деревца станционного садика; вот и серая, деревянная платформа. Станция шоколадного цвета с резным коником и с белыми телеграфными шкаликами, с зелёным почтовым ящиком и огромными стеклянными дверями, тихо вынырнула как в панораме, и стала на одном месте, у самого окна вагона. Колокол запрыгал с оглушительным звоном.

– Станция Сумная! Поезд стоит три минуты! Станция Сумная! Поезд стоит три м…

– Ну, до свидания, молодой человек. Авось встретимся, в Чернигове, что ли!

– До свидания… Мне ужасно приятно… Такое знакомство!

– До свидания, до свидания.

Адвокат кивал головой и, всё не изменяя ленивой позы, протянул руку, которую Воробей стал жать со странной горячностью.

– Ой, больно! – вдруг вскрикнул адвокат с гримасой.

Потом он засмеялся и, потрепав Воробья по талии, сказал:

– Ну, марш. Довольно.

Студент схватил свой чемодан и выбежал из вагона. Он быстро прошёл пассажирскую залу, где два-три человека пили водку у буфетной стойки, под неусыпным контролем быстроглазой продавщицы, и очутился на дворе. Мужики обступили его. Он растерялся и не знал, кого из них нанять. Был он единственный пассажир и боялся обидеть тех, которые должны будут воротиться домой без заработка. Уже он стал рыться в карманах, чтобы сообразить, хватит ли у него мелочи, если дать каждому мужику, примерно, по двугривенному. Но в это время более энергичный из них молча бросил его багаж в свою телегу и тем сразу помог ему выпутаться из затруднения.

– Вы не в Липу?

– В Липу.

– До Птахов?

– Да.

– Седайте!

– Ты почему знаешь?

– Мы знаем! Седайте!

Запах сена и дёгтя обдал Воробья, когда он сел в телегу. Мужик в своих огромным неуклюжих сапогах и широкополой шляпе проворно задёргал вожжами, хвастливо посмотрел на своих конкурентов, которые приятельски улыбнулись ему, и, повернув к молодому человеку смуглое, добродушное лицо с жёсткой короткой бородой, спросил:

– Вы берёте за себя барышню Галю?

– Я. А что?

Мужик закурил трубку, спрятал грязный полотняный кисет с табаком за пазуху и, молча проехав некоторое время, опять обернулся к нему и, посасывая махорку и убедительно вращая глазами, сказал:

– Мм! Добрая барышня!.. Много довольны будете!

Сплюнув и глянув в сторону, он ударил лошадь и крикнул, в подражание русским ямщикам, со странным в устах украинца акцентом:

– Эх, с кгорки на кгорку, даст барин на водку!

Вечерело. Дорога шла по кочкам и лужам. По обеим сторонам тянулся зелёный кудрявый лес. Пахло распустившейся почкой и молодым листом. Было тихо. На меркнущем безоблачном небе вырезывался серебряный полумесяц. До Липы было ещё далеко, и Воробей задумался. Чем жить, когда он женится на Гале?

Его тонкие брови нахмурились, и тёмные глаза, с длинными, пушистыми ресницами, придававшие ему красоту девушки, тревожно бегали. Он вздохнул.

Но вдруг он вспомнил Пушинку – её поцелуй на крыльце, её письма, взгляды Птахов, умильно обращённые на него, и, махнув рукой, он принялся беспечно свистать.