Не мужик – огонь!
- -
- 100%
- +
Пролог первый, он же эпилог.
Марша
Мерзкий мелкий дождик сыпал из вновь сгустившихся к вечеру туч. Остатки вчерашнего снега превратились в грязное месиво. Ещё пара‑тройка часов, и температура опустится, а дорога превратится в каток с препятствиями. Хорошо, что я уже буду у себя. Я вывернула на подъездную дорогу, и дом, сияя прожектором, появился во всем своем жалком великолепии. Когда‑нибудь я непременно стану богатой и его отремонтирую. Но сейчас меня больше тревожили темные окна. С одной стороны, было бы проще, если бы гость исчез из моей жизни. С другой…
Я не дала себе задуматься над этим. У меня и так есть, о чем переживать. Что ни возьми, одна тема оптимистичней другой. Припарковала автомобиль, набрала в охапку пакеты с продуктами и ввалилась в дом – шумно, как медведица гризли в берлогу, толкая спиной внутреннюю дверь, чтобы закрыть на ключ наружную, и угодила прямо в цепкие лапы Зака Морелли. Я его спинным мозгом опознала (или тем, что ниже, тут точно не скажу).
– Давай сюда! С ума сошла – такие тяжести носить? – выговаривал Зак, освобождая мне руки. Я чуть было не буркнула, что мог и сам донести, раз он такой заботливый. Но вовремя вспомнила, что не мог. Во‑первых, ему вообще нельзя выходить. А во‑вторых, не в чем.
Щелкнула выключателем, зажигая свет, и озадачила вопросом Морелли вопросом на миллион:
– Угадай, кого я встретила?
Зак поставил добычу на столик в прихожей, потянул руки к моим плечам, и я покорно повернулась к нему спиной, дозволяя снять пальто. Не дождавшись реакции на вопрос, бодро и радостно ответила сама:
– Правильный ответ – всех!
Забота Морелли не раздражала. В ней не было показной демонстрации манер (ой, Морелли – и манеры, я вас умоляю!) или притязаний на то, что именно в его штанах самые стальные фаберже в доме. Шестым чувством (возможно, идущим от того, что ниже спинного мозга) я ощущала, что это всего лишь желание помочь. И притворилась, что со мною так каждый день по три раза. Потянулась за плечиками, но аккуратист‑Зак опередил меня, и не только в этом: он бережно отряхнул пальто от противной водяной взвеси, притворявшейся дождем, и повесил его на вешалку.
– Там в машине еще пакеты остались, подожди, сейчас переобуюсь и принесу… Нет, ну мало того, что я в супермаркете встретила своего тренера, и каждую калорию пришлось выбивать с боем, так еще и на работе, черт побери, полный кворум собрала, когда приперлась туда в таком виде!
Продолжая изливать досаду, я нагнулась снять сапоги и только по изменившемуся дыханию за спиной (и тем, что ниже) поняла, сообразила, что творю.
Ах ты… интеллектуально обездоленное дитя инфузории‑туфельки и мозгового слизня! Я выпрямилась, стараясь, чтобы это выглядело естественно и непринужденно, и одёрнула микро‑юбку. Одевалась я не для работы. И уж точно не для того, чтобы наклоняться перед мужчинами.
Вы когда‑нибудь пытались естественно и непринужденно стоять в одном сапоге на высоченной шпильке, не зная, как расстегнуть и не засветить перед благодарным зрителем свой внутренний мир ещё разок?
На Зака я старалась не смотреть. Ну вот как можно было ему жаловаться, что попалась на работе во фривольном наряде, – и забыть, господи прости, что я все еще в нем?
Морелли, показательно глядящий куда‑то в сторону, прервал неловкий момент, попросту придвинув ко мне банкетку, на которую я поспешно опустила зад (попутно гоня от себя мысли, насколько хорошо Зак успел его разглядеть).
– Если в машине не осталось ничего срочного, то к чему торопиться? Отдохни, переоденься, а потом принесешь.
– Там твоя одежда! – отрапортовала я и краем глаза заметила, как напрягся собеседник. – В смысле, для тебя. Я папу ограбила, сказав, что это для нищих и бездомных.
– Ты ему ни капли не соврала, – улыбнулся Зак мальчишеской улыбкой, которая ему на удивление шла, и только тут до меня дошло, что с ним что‑то не то.
– Так. – Я наконец избавилась от колодок и с наслаждением вытянула носки. Пошевелила пальцами, туда‑сюда подвигала стопами… – Скажи мне, Зак: ты пробрался ко мне ванную и воспользовался тональным кремом или продал мои монографии, чтобы посетить СПА?
Я дотянулась до мягких, теплых домашних сапожек, натянула их и повращала ногами в голеностопе.
– Твои монографии стоят так дорого? – удивился он.
– Нет, конечно, но дай помечтать… Мистер Морелли! – встрепенулась я от внезапного озарения, – вы опять переводите тему! Расскажи‑ка мне, что ты такого сделал, что твой «химический ожог» бесследно пропал?
Зак Морелли выглядел как обещал: человеком, который вполне мог претендовать на внимание такой девушки, как я. Даже жаль, что он женат. На работе. Хотя сейчас он в вынужденном отпуске…
– Смазал лицо твоим кремом, а потом помылся, – отмахнулся Зак, и он что‑то скрывал. Это было понятно безо всякого детектора лжи.
– Не наоборот? – уточнила я весело.
Критическая концентрация загадок, странностей и тайн угрожала взрывом моему мозгу.
– Давай ужинать. Ты, наверное, проголодалась? – предложил Морелли. – Идем в кухню. Я буду разбирать продукты, а ты рассказывать, как съездила и про весь свой аншлаг.
Он легко подхватил пакеты и пошёл вперед, не ожидая моего решительного «конечно, проголодалась», потому что, черт подери, это была правда. И я двинулась за ним следом, как крыса за волшебной дудочкой, потому что из кухни пало выпечкой, ванилином и ещё бог весть какими, но очень аппетитными специями.
– Что ты хочешь на ужин? – спросил Зак, выкладывая на стол покупки.
Я быстро сунула нос в один из пакетов, вынула упаковку со стейками и положила перед ним:
– Скажи ты. А то вдруг я опять ошибусь?
Морелли рассмеялся.
– Хорошо. Пожарю. Так что, тебе удалось попасть в Управление и идентифицировать мою личность? – с некоторым напряжением в голосе спросил он.
– Да, всё получилось, – похвасталась я.
Ну в этой‑то части точно.
Но с лица Зака вдруг исчезла улыбка:
– Марша, что не так? В полиции возникли проблемы?
– Да никаких проблем! В управлении вообще всё замечательно вышло! – Для меня так точно. А вот для него…
– Марша. – Морелли присел передо мной на корточки и взял мои ладони в свои руки. Мои были ледяными, его – согревающими. – Что у тебя случилось?
– Много чего случилось, – вздохнула я.
Сейчас мне нужно было принять решение, насколько я доверяю своему гостю. И насколько могу ему довериться.
То самое место, чувствительность которого неожиданно обострилась сегодняшним вечером, требовало (полагаю, в корыстных целях) рассказать Заку всё. И, кажется, я была готова с ним согласиться.
Хотя впервые встретила Зака Морелли всего сутки назад.
При весьма сомнительных обстоятельствах.
Пролог второй, просто пролог. Очень темные дела
Сутки назад
Двое невзрачно одетых мужчин торопливо шли против ветра, пряча лица от снежной крошки за поднятыми воротниками и козырьками кепок. На грязной обочине оставались следы, но их точно скоро засыплет первым снегом. И когда он завтра стает, никто уже не сможет определить, кто и куда здесь проходил. Пустынная окраина, полумрак ноябрьского вечера – идеальное время и место.
Тот мужчина, что повыше, оглянулся. Позади оставался небольшой дом. Когда‑то он был ухожен, но теперь по оштукатуренным стенам расползалась паутина трещин. Сегодня он сыграл роль паучьего гнезда. Зло получило свою жертву.
В серых сумерках, тускло освещённых фонарём над соседским крыльцом, сквозь пелену мокрого снега, тёмные дыры окон выглядели особенно зловеще.
Мужчина поёжился. Кто вообще в здравом рассудке будет здесь селиться? Ведь кто‑то живёт в этой соседней халупе?
Но это не его проблемы. Он на сегодня своё дело сделал. Мужчина ссутулился, поднимая плечи, чтобы спрятать нос за отворотом воротника.
Гудки звонка заставили его вздрогнуть.
Он переглянулся с сообщником.
Они всё сделали безупречно, но вызов с этого номера ничего доброго не сулил. Мужчина нажал на кнопку ответа.
– Да, босс! У нас всё по плану! Сделали в лучшем виде. Да, создали видимость борьбы. Драгоценности положили в тайник, как и договаривались. Заляпали их пальчиками копа снизу вверх и сверху вниз.
Мужчина слушал, в отчаянии потирая лоб.
– Да, понял. Вернуть драгоценности. Дали не те. Но копа не трогать. Всё понял. Сейчас сделаем. – Он уставился на подельника и покрутил пальцем у виска. Кто‑то что‑то напутал, а им за всех расхлёбывать!
Второй мужчина неотрывно смотрел назад. Первый обернулся.
Чёрные окна пустующего дома полыхнули огнём, будто внутри взорвалась световая граната. Стёкла вылетели с треском и со звоном рухнули на дорожки. Пламя прорвалось наружу через образовывшиеся дыры и теперь облизывало оконные рамы. Деревянный фасад крыши запылал в одно мгновение. Огонь взвился над домом, озаряя прилегающий к участку лесок, припорошенный снегом.
Высокий мужчина сжал в руке кепку и вытер ею лицо от лба до подбородка.
– Мы трупы, – проговорил тот, что пониже.
– Мы хуже, чем трупы, Джо. Распоряжение идёт от самого Удава. Нас подставили.
– Надо валить.
– Нас поймают.
– Похрен. Надо валить! Может, удасться зарыться в ил где‑нибудь на самом дне. Шевели булками! Я заберу машину копа. Сейчас здесь будут все! И даже если не будет. Никто не поверит, что мы здесь ни при чём!
И они припустили к переулку, где стояли автомобили.
Глава 1. Хорошо горит!
Марша– Гнусная осень, гнусный бэк‑роуд и муниципалитет Лейк‑Стоун – тоже гнусный, – с чувством объявила я, когда отец все же ответил на звонок и поднял трубку. – Как ваши дела, па?
Отец честно постарался скрыть смешок, но я‑то знала его, как облупленного!
– Ну, судя по всему, получше, чем у тебя. Может, тебе стоит баллотироваться в мэры?
– И самой отвечать за состояние этой убогой колеи? Нашел дуру! Нет уж, я лучше буду ворчать на того, кто в это уже вляпался!
Отцовское рассудительное предложение подняло мне настроение, и в лобовое стекло старичка‑форда я глядела чуть веселее. Даже несмотря на то, что показывали за ним разбитую дорогу, ровесницу египетских пирамид. Правда, сохранилась она не в пример хуже: приличное дорожное покрытие закончилось вместе с трассой, с которой я съехала еще с полмили назад.
Осенние хмурые сумерки и дворники, размазывающие по стеклу снегодождь, довершали картину.
– Мы же вчера разговаривали, что могло случиться за это время?
– Ну… – неопределенно протянула я.
Потому что, в целом, да. Казалось бы – что такое один день? Вот только у родителей гостила приехавшая из Египта бабуля, так что за этот день могло случиться все, что угодно.
Судя по смешку, который в этот раз никто даже не пытался скрыть, ход моих мыслей отец понял верно.
– У нас все хорошо, котенок! Бабушка рассказывает твоей маме о своих изысканиях. Представляешь, по ее мнению, есть основания полагать, что вы вполне можете оказаться потомками самой Хатшепсут!
Я пожалела, что мы с отцом говорим по телефону, и он не увидит, как шикарно я научилась закатывать глаза:
– Пап, слушай ее больше! Бабуле семьдесят восемь лет…
– Ай‑яй‑яй, мисс Сандерс, как нехорошо намекать, что у вашей родной бабушки деменция! – Голос отца заполнял салон моей старенькой машины добродушным ехидством. – Как не стыдно, юная мисс!
– Никак не стыдно, – невозмутимо отозвалась я, предельно аккуратно ведя машину. – Просто кое‑кто не дал мне договорить! Бабуле семьдесят восемь лет, и все эти годы она тролль. Неужели ты думаешь, что для родной дочери ба сделает исключение? Па, посчитай сам. Вот у меня две бабушки, четыре прабабушки, восемь прапрабабушек… Хатшепсут взошла на престол в 1479‑ом году до нашей эры. С тех пор прошло… Три тысячи… Три тысячи… Три тысячи четыреста… Па, ну ты не смейся, я сейчас посчитаю!
– Три тысячи четыреста восемьдесят лет, – папа улыбался.
Вот я по голосу умела слышать, что папа улыбался. Интересно, а он по голосу слышит, что я закатываю глаза?
– Ага. Это сколько в поколениях? Если брать за поколение в среднем двадцать пять лет?
– Три с половиной тысячи лет делим на двадцать пять – получаем сто сорок поколений. Знаешь, в школе тебе стоило бы меньше пререкаться с миссис Ло, а больше ее слушать.
– Пф‑ф‑ф. Миссис Ло называла меня позором семьи и пророчила, что я умру под мостом бездомной бродягой. А у меня ученая степень и весьма солидная для моих лет должность – пусть утрется, карга. В общем, я тебе и без этой старой ведьмы скажу, что потомком Хат может оказаться абсолютно кто угодно и где угодно, хоть у нас, хоть в Полинезии, хоть на островах Океании… О, черт!
Я ударила по тормозам: полыхнувшее в небе зарево прервало мою минуту торжества над школьным образованием и гадкой математичкой миссис Ло.
– Котенок, что?..
– У нас опять горит. – Я сосредоточенно вглядывалась, пытаясь определить на глазок направление и расстояние до пожара, и даже приопустила стекло и принюхалась: чувствуется ли запах гари?
Не чувствовался. Но даже если бы я его унюхала, что бы мне это дало – не понятно.
– Далеко? С твоей стороны?
– Да черт его знает. С такого расстояния не определить.
– Не чертыхайся! – Строго одернул отец, и тут же обеспокоенно уточнил: – Сильно горит?
Я закрыла окно и тронула машину с места.
– Да нет, пап, не очень.
На полнеба. Похожий на выстрелы треск пожара можно было расслышать даже с закрытым стеклом. Но зачем об этом знать родителям?
– Так что там бабуля? – Легкомысленно спросила я, одним глазом поглядывая на отсветы пожара и осторожно ведя машину.
Отец купился, принял подачу: у меня под шинами хрустел гравий, но я даже сквозь него услышала в голосе отца смущение.
– Послушай, ну она же приводит твоей маме аргументы и доказательства этой своей теории!
Зарево, к моему огромному облегчению, явно становилось меньше, и весьма быстро, – судя по всему, спасательные службы были начеку и вовсю отрабатывали наши налоги.
Я хмыкнула в трубку, вернувшись к разговору:
– Которые наверняка сфальсифицировала сама. Кстати, раз уж ты вспомнил о школе: когда я была в седьмом классе, твоя теща, чтобы скрыть от вас мои прогулы, предоставила в школу справку о моей психической нестабильности, которую собственноручно подделала.
В детстве, кстати, я ужасно обиделась на бабулю, когда узнала об этом, но до того – очень удивлялась внезапной лояльности педагогов.
– Что?!
– Вот именно!
– Но…
– Вот и думай, кому ты веришь!
Папа, не выдержав, рассмеялся:
– Обожаю тещу!
Я вот бабулю тоже обожаю. Но это на своем месте. А на месте папы вряд ли была бы так терпима.
А папа, словно прочитав мои мысли, сказал:
– Понимаешь, Марша, твоя бабушка уравновешивает непростой характер твоей мамы. Не переживай так, правда. Мы отлично ладим – днем миссис Уайт терзает общественные организации Эверджейла, а по вечерам они с мамой могут часами общаться на рабочие и научные темы. Если бы я научился понимать, когда твоя бабушка шутит, я бы, пожалуй, считал, что всё идеально.
– Пф‑ф‑ф!
– Ты совершенно права, родная. Бабушка такого никогда не допустит!
Не удержавшись, я рассмеялась:
– Пока, пап!
– Пока, милая.
Попрощались мы вовремя: я почти приехала. За разговором с отцом я успела въехать на Пайн‑стрит, в этом месте она изгибалась, а сразу за поворотом и был мой дом.
Я вывернула руль, вводя машину в поворот…
– Ох ты ж… – крепко закрученная бранная фраза, которой когда‑то научил меня дед‑археолог, вырвалась сама.
Зато не чертыхнулась – как и просил папа.
Что ж. Теперь я точно знаю, где именно горело.
Вместо соседского дома с табличкой «Продается» передо мной предстало пожарище – освещаемое светом моего родного фонаря.
И вот теперь вонь накрыла меня: густой, тяжелый смрад, у которого с запахом уютного костра общего – примерно как у детской песочницы и пустыни Негев.
Мотор форда я заглушила еще до того, как успела подумать об этом, и встала на обочине в десятке ярдов от собственной подъездной дорожки.
И кроме меня – никого.
Громко треснуло, темноту над пожарищем лизнул язычок огня, разбавив электрический свет своим отблеском.
Я заставила себя ослабить хватку и разжать пальцы, крепко стиснутые на руле.
Приди в себя, Марша. Ты не трепетная девица, чтобы впадать в ступор там, где надо действовать, особенно когда совершенно понятно – как именно действовать.
Нажимая на кнопки «911», я сосредоточенно вертела головой, разглядывая картину за окном.
А действительно, где все?..
– Говорит Марша Сандерс. На Пайн‑стрит, дом 17, пожар. Дом полностью сгорел. Ни пожарных, ни полиции. Да, я одна. Да, точно никто не приезжал.
Оператор уточнил детали, пообещал направить по адресу службы, еще раз уточнил, в порядке ли я, – я несколько удивленно заверила, что да, я в порядке, что со мной может случиться? – и завершил разговор.
Щелкнув ремнем безопасности, я порылась в бардачке, ожидаемо там ничего не нашла – ну вот сколько раз говорила себе, что нужно фонарик на всякий случай возить! – и вышла из машины.
Гадостный запах, усиленный и приправленный сыростью земли и снегодождя, стал еще гаже. Хотелось закрыть нос платком или хотя бы перчаткой – но вот незадача, ни того, ни другого у меня с собой не было, как и фонарика.
Я неспешно брела вокруг сгоревшего дома, вдумчиво оглядывая землю между ним и своим обожаемым жилищем на предмет дымов, углей и иных признаков очага возгорания, и думала, что с погодой мне, пожалуй, повезло. Если бы последние несколько дней с неба не срывался то и дело дождь, готовый в любой подходящий момент перейти в снег, еще не известно, не перекинулся бы огонь на соседние строения. А если бы ветер, то и дождь бы не помог: Лейк‑Стоун – городок старый, застройка тут примерно конца девятнадцатого – начала двадцатого века, когда про пожаробезопасные строительные и отделочные материалы слыхом не слыхивали. А строения, в основной массе, обветшалые.
И пусть сам мой дом, за который я только начала выплачивать кредит, застрахован, но моя библиотека – нет. И какая страховка возместит утраченные дедушкины книги, которые он подписывал для меня? И уж точно страховая не вернет тематические подборки профессиональной периодики за полтора десятилетия и альбомы фотографий с раскопок, отснятые и отпечатанные лично мной под руководством профессора Уайта.
И раз уж из всех соседей только я живу здесь не наездами, а постоянно, то как ответственный гражданин должна присмотреть за ситуацией до приезда пожарных.
Поэтому я шла и внимательно осматривала подвядшую траву. Признаков возможного распространения огня не наблюдалось. Как, кстати, и следов присутствия спасательных служб: ни отпечатков протекторов на раскисшем газоне, ни следов пожарной пены… Я не ошиблась – я первая, кто прибыл на место происшествия.
Чертовщина какая‑то.
Ах, да, папа же просил! Не чертовщина – хрень.
Ладно. Ни мне, ни моему имуществу эти странности, вроде бы, не угрожают. Значит, сохраняем спокойствие и продолжаем обход.
И я мрачно побрела дальше.
Дурацкая ситуация, дурацкая активная жизненная позиция, дурацкая темнота.
Да еще пожар этот, тоже дурацкий, по‑прежнему дышал, не погаснув до конца, и время от времени разрождался то снопами искр, то всполохами пламени, не давая глазам адаптироваться к уровню освещенности. Из‑за этого на пожарище я старалась не смотреть, концентрируя внимание на темном участке земли между домами – и о человека, скрючившегося в позе эмбриона, в итоге, чуть не споткнулась. В последний момент увидела темную груду у себя под ногами. А еще через мгновение – поняла, что это за груда, и растерянно замерла, не зная, что делать.
Мертвецов я не боялась. В конце концов, я приличная девушка из хорошей семьи, меня в детстве мотивировали обещаниями за хорошее поведение летом отпустить с дедушкой на раскопки, что я, мертвецов не видела? Но… Одно дело – древние останки, обезличенные, интеллигентные, что ли: мумифицированные, скелетированные… И другое – смерть, случившаяся прямо здесь и прямо сейчас. Такая… зримая. И мучительная. А тут еще сгоревший дом плюнул снопом искр, спеша подсветить зрелище, на которое не хотелось смотреть, но и не смотреть было невозможно: обугленная плоть, мучительный оскал с полоской белых зубов… В неверном свете что‑то блеснуло, огонь разгорелся сильнее, высвечивая на плече у трупа широкий браслет. Вызывающе, сюрреалистично чистый посреди этого царства углей и пепла. Не то что не закопченный – а блестящий, будто только что был отчеканен и любовно отполирован мастером. Я прикипела взглядом к мягкому блеску золота и богатым узорам чеканки, категорически не желая видеть… видеть все остальное, словом.
За спиной, в глубине того, что раньше было домом соседей, треснуло, и я поймала себя на том, что наклонилась к браслету и… и… к его бывшему хозяину. Очнувшись, я резко выпрямилась.
Так. Вот где‑то здесь заканчивается моя гражданская сознательность.
В том, что опасности немедленного распространения огня нет, я убедилась? Убедилась. Все остальное – работа спасательных служб, а я лучше подожду их приезда там, где этот самый приезд будет лучше видно.
Поймав себя на том, что пячусь от мертвого тела, будто оно может представлять опасность, я залепила себе мысленную оплеуху (возьми себя в руки немедленно, Марша Сандерс!), остановилась и выдохнула воняющий мокрым пепелищем воздух. Заставила себя повернуться к этому месту спиной – и пошла прочь от своей находки (от обеих находок).
Нет, я не боюсь покойников. Просто… Просто мне не нравится всё это видеть.
Странный звук, то ли сипящий вздох, то ли скрип, донесся сзади и хлестнул, как кнутом.
Я замерла, чувствуя, как напряжением сводит спину: это… оно что, живое?.. Надо вернуться и посмотреть. Убедиться. Просто убедиться, что мне послышалось: то, что я видела, оно просто не может быть живым человеком. С такими ожогами не живут, это же даже не четвертая степень, это головешка…
Внутри меня боролись два волка… хотя нет, оставим индейцев чероки с их притчами коллегам‑юговосточникам США, а я – порядочный египтолог, так что внутри меня боролись два льва.
Лев «сучка Марша» рационально говорил, что об оказании первой помощи речь все равно не идет, ведь к пострадавшему с такими повреждениями даже прикасаться нельзя, так зачем мне возвращаться? Здраво и разумно будет не мучить себя, потому что единственное, чем я могу помочь этому человеку, я уже сделала: позвонила в 911. Лев «Марша, желающая считать себя хорошим, эмпатичным и гуманным человеком», молчал. Он просто знал, что хороший человек в этих обстоятельствах может поступить единственным образом: вернуться к пострадавшему и быть рядом.
Звук, раздавшийся снова, разрешил все сомнения: теперь я четко разобрала, что это действительно скрип разогретого близким жаром дерева, и доносится он сзади и слева, а не оттуда, где лежит труп, как мне с перепугу показалось… Облегчение оказалось настолько сильным, что даже в голове зазвенело. Зато расслабились скованные мышцы, и я наконец‑то смогла сделать шаг. И, воспользовавшись этим, ушагала к своей машине. Надо перегнать ее на мой участок: не хватало еще, чтобы она помешала подъезжающей технике спасательных служб. Да и вообще, бросать свой автомобиль на чужом участке – не дело.