- -
- 100%
- +
Работать на восьмое марта – это жесть. Но сидеть в пустой квартире и реветь от того, что о тебе никто не вспомнит, не поздравит и не подарит даже три хилых тюльпанчика – ещё хуже. Несмотря на то, что квартира у меня большая, роскошная и в самом престижном районе. Поэтому, когда директор спросила, кто желает выйти подежурить на праздник – вызывалась в первых рядах. Дома бы сошла с ума.
Лидия Дмитриевна, наш билетный кассир, смотрит на меня с сочувствием, пока я уныло вешаю куртку на плечики и кидаю рюкзак на полочку под вешалкой.
– Твой так и не объявился? – спрашивает она. Вроде бы по-дружески, сочувствуя. Но я всё равно судорожно сглатываю – такие вопросы лишний раз проворачивают нож в сердце.
– Нет, – произношу уныло, присаживаюсь к батарее и включаю кулер. Сейчас выпью горячего шоколада – может, отпустит. И даже наша маленькая каморка за шкафами начнёт казаться уютной. Во всяком случае, очень надеюсь.
– Гад он после этого, – продолжает коллега.
Даже не спорю. Ещё какой.
Ольга Семёновна, уборщица, достает из сумки бутылку коньяка.
– Так! – командует она зычным голосом. – Сопли подтереть! Сегодня – женский день! Гуляем, бабоньки!
Порой, глядя на неё, мне кажется, что проблем в мире не существует вообще. Потому что у Ольги Семёновны их, пожалуй, больше чем у других – съемная квартира в её-то возрасте, пьющий муж-бездельник, зять, который регулярно гоняет её дочь, и та прячется у родителей в двушке с тремя маленькими детьми... В общем, с ума можно сойти, но она умудряется улыбаться, шутить и всегда быть в слегка приподнятом настроении. Её любимая фраза: «Жизнь одна, не фиг тратить её на сопли!» За это я её уважаю. Как и Лидию Дмитриевну, которая пару месяцев назад вышла замуж за мужчину, любившего её сорок лет, доказав всем нам, что в шестьдесят два жизнь только начинается.
Женщины спешно собирают на стол – огурчики, капуста, колбаса, сыр. «Быстрый завтрак», как у нас на работе это называют.
Наш маленький коллектив – сегодняшние дежурные в городском музее: кассир, уборщица и я, экскурсовод. Мне экскурсии вести, с людьми общаться. Поэтому киваю на бутылку в руках Ольги Семёновны и поднимаю вверх ладони:
– Я – пас. А то люди придут – как экскурсию вести?
Лидия Дмитриевна хихикает:
– Серьёзно думаешь, что кто-то придет в музей восьмого марта?
– А вдруг... – но договорить мне не даёт Ольга Семёновна:
– Не дрейфь, Аллуся. Если и придут, то сами «хорошенькими» будут.
Они правы. Мне хочется махнуть на всё рукой и нажраться в хлам. Может, тогда бы стало менее больно?
– Уговорили,– сдаюсь я,– наливайте!
– Вот это правильное решение! – поддерживает Ольга Семёновна. – А то хоронишь себя в двадцать два. Подумаешь, муж бросил. Эка невидаль! Не ты первая, не ты последняя брошенка...
Залпом опрокидываю рюмку коньяку, задыхаюсь, моргаю... Я вообще-то не пью крепкие напитки. А у Ольги Семёновны коньячок – явно домашнего производства. Забористый. Ух!
– Нормально пошло, – комментирует Лидия Дмитриевна и заботливо протягивает мне огурчик. – Расскажи, что твой психнул-то? Два года, значит, терпел-терпел, а потом всё – сдёрнул!
Лидия Дмитриевна у нас красотка. Звезда, как она о себе говорит. Всегда одета с иголочки, с маникюром, регулярно посещает косметолога и лучшего в городе парикмахера. Муж у неё в Израиле – дорабатывает до пенсии, чтобы уже осесть в России и доживать здесь своё «долго и счастливо». Их путь друг к другу длинной в сорок лет – предмет моей острой зависти. Надо же, мужчина был влюблён в неё ещё в двадцать и никогда не забывал. Нашел её через интернет и общих знакомых по девичьей фамилии, несмотря на то, что она её к тому времени изрядно нивелировала тремя браками. Но нашёл, явился и – сразу потащил в ЗАГС! Чтобы уже не терять никогда! Чудеса случаются. Неужели и мне ждать моей настоящей любви сорок лет?
Нервно хихикаю: ну, да, других любят. И там не помеха ни время, ни расстояние, ни возраст. А навязанных жён, вроде меня, – терпят. До поры.
– Нечего рассказывать,– говорю честно и чувствую горечь от этих слов.– Подарок мне такой сделал на день Святого Валентина. Избавил от себя.
Давлю глупые слёзы. Я ведь два года надеялась, что у нас всё-таки получится семья. Старалась. Была идеальной женой. Но так и не стала ему нужной. Хотя временами и проглядывало что-то, кормившее мои пустые надежды.
– Всё равно не ной, – подбадривает Лидия Дмитриевна. – Не твой человек значит. Своего ещё встретишь. Какие твои годы?!
Наш музейный кот Кузя, будто учуяв моё состояние, трётся у ног, заглядывает в глаза, мурчит. Тереблю пушистую шёрстку, улыбаюсь. Слегка отпускает.
Ольга Семёновна разливает по второй:
– Своего встретишь не когда-то, а прям сегодня. Поверь моей чуйке! – она ерошит свои короткие русые с проседью волосы и довольно щурит серые глаза. – Вангую тебе горячую ночьку! За это и выпьем!
От третей отказываюсь, ухожу наверх, сажусь за компьютер. Работы много – акты внутримузейной передачи, топопись, этикетаж... Вроде бы отвлекает. Но как оказывается– ненадолго.
И Лидия Дмитриевна выходит неправой – у меня за сегодня случается аж пять экскурсий. Успеваю так же провести лекцию о красоте советских женщин, закинуть посты в музейные соцсети.
Случайные посетители-мужчины даже приносят нам скромные букетики из красных тюльпанов и веточки мимозы. И настроение даже как-то улучшается.
Выходя из музея, планирую завернуть в супермаркет и купить себе бутылочку вина и тортик. Завтра выходной. Значит, можно будет вдоволь начинаться романов в сети, а потом – отоспаться.
Погода мерзкая – мокрый снег, спешно превращающийся в слякоть под ногами. Да уж – не любит что-то весна в этом году женщин.
Вспоминаю древнюю легенду о том, что раньше весна наступала, когда Аид отпускал на поверхность Персефону. Сейчас, видимо, не хочет расставаться с любимой. Вот Деметра и лютует, злится, что дочь не вернули вовремя.
За такими размышлениями я не сразу замечаю чёрный джип, который в буквальном смысле крадётся за мной.
Но дёргаться начинаю, когда на ближайшем квартале машина перегораживает мне дорогу.
Каменею, стою, как вкопанная, и хлопаю глазами – не иначе папино тёмное прошлое, от которого я и «спряталась» замуж, догнало!
Словно подтверждая худшие опасения, из салона выбирается верзила в куртке с глухим капюшоном, и буром прёт на меня.
Взвизгиваю, наконец, соображаю, что надо бежать. Срываюсь с места. Ныряю в «колодец» между пятиэтажками, и тем самым загоняю себя в угол.
Преследователь догоняет, хватает и прижимает к моему лицу тряпку, пропахшую чем-то тошнотворным. Меня ведёт, ноги подкашиваются. Я улетаю во тьму.
Вот тебе, Аллочка, и восьмое марта!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ/ – 1 –
– 1 –
Двумя годами ранее
Гектор Асхадов – один из некоронованных королей нашего маленького городка. Глава самого крупного строительного холдинга. Лучшие участки в городе неизменно доставались Асхадовым. Сначала отцу, Ибрагиму Асхадову, теперь вот, после его смерти, сыну. Гордо носившему звание самого молодого и успешного бизнесмена края. Сколько ему? Кажется, всего тридцать или около того. Выглядит он, как воплощение античного бога. Такие черты только в бронзе отливать, а лучше – высекать из мрамора. И имя под стать – из древних греческих легенд.
Вот только глаза – слишком холодные, льдистые, серо-зелёные. От их пристального взгляда в упор хочется закутаться во что-то тёплое. У богов из тёплых стран не бывает таких глаз. Они бывают у судей, которые привыкли выносить суровые приговоры. И даже ресницы, слишком густые и слишком длинные для мужчины, загнутые на концах, ничуть их не смягчают.
Он – наша последняя надежда. Так сказал отец, когда мы входили в этот кабинет. Вот и сидим теперь, как два провинившихся школьника на «ковре» у директора. Отец елозит на стуле, без конца трогает волосы и нос, а я… Я неприлично пялюсь на малознакомого мужчину.
Асхадов же разглядывает нас едва ли не с брезгливостью, как на мерзких насекомых. Когда он подносит руку к губам, чтобы сделать затяжку, манжет немного опускается и демонстрирует часы. Я не разбираюсь в марках, но они, наверняка, стоят дороже, чем наша поддержанная «Хонда».
Перехватив мой взгляд и хмыкнув, Асхадов снисходит до того, чтобы начать разговор.
– Почему я должен вам помогать? – голос мужчины полон холода и презрения. – Вы, Альберт Исаевич, всего лишь партнёр моего покойного отца. Не самый честный, надо признать партнёр. После сотрудничества с вами из нашей компании пришлось столько дерьма выгрести. Извините, но у меня нет желания иметь с вами какие-либо дела.
Я тут для мебели, мне не положено возмущаться пренебрежительным тоном, не положено подавать голос. Отец сказал: «Просто сиди!» Вот я и сижу, вжавшись в спинку стула, смотрю на отца, который сейчас жалок и унижен. А ведь было время, когда он чванился тем, на чём и сколько раз вертел всю империю Асхадовых.
Понятно, что нынешний глава холдинга смотрит теперь на моего отца, как на отбросы. Досадливо морщится. Ему явно неприятен данный разговор.
– Но мне больше не к кому обратиться, – канючит отец, хватая себя за волосы. – Они уже начали действовать. Вчера подстроили аварию – и теперь моя Риммочка в больнице. А сегодня... – он всхлипывает, – сегодня они позвонили и сказали, что пустят Аллочку по кругу, если я не найду деньги...
Отец говорил мне: у нас – серьёзные проблемы, но от шока, что мама в больнице после жуткого ДТП, я не предала этому значения. Просто было неважно. Всё враз померкло. И вот теперь у меня холодеет всё внутри, когда отец озвучивает перспективы. Потому-то, доходит мне, и взял с собой, потащил на эту встречу с Асхадовым-младшим – боится оставлять одну.
Отец тихо плачет от беспомощности.
Асхадов элегантным движением стряхивает пепел с сигареты – за время нашего разговора уже третью выкуривает, в кабинете надымлено, хоть топор вешай. Скоро начну кашлять. Не выношу табачный дым. Но хозяину этого офиса плевать на состояние гостей. Холодом и презрением, исходящими от него, можно убивать.
– Спрошу ещё раз – на каком основании я должен вам помогать, Альберт Исаевич? – сверлит папу тяжёлым взглядом.
– Я же не ради себя прошу, – всхлипывает отец, – жена...дочь...
– Это – ваши родные, не мои...
Отец вскидывает голову, улыбается своим мыслям, словно в его голове родилась какая-то идея...
– Ведь мы можем породниться...
– Каким образом? – красивые губы Асхадова кривит ухмылка.
– Вы можете взять в жёны мою дочь.
Асхадов закашливается, подавившись дымом, а потом кивает в мою сторону:
– Её?
И от самого тона, каким это произнесено, становится жутко обидно. Даже глаза щипать начинает. Я, конечно, не красавица, но и уродом не назовёшь. Во мне смешались папина татарская и мамина еврейская кровь. Да, верхние зубы у меня слегка неровные. И, наверное, я слишком худа. Но мама всегда учит, что тонкая кость – признак породы. А невысокий рост – только на пользу.
«Большие женщины созданы для работы, а маленькие – для любви», – любит повторять она.
Единственная моя серьёзная проблема – волосы. Они вьются, кудрявятся, не слушаются. Хоть тонну лака вылей – лягут, как хотят. И цвет определить сложно. Как писала Марина Цветаева: «И в волосах моих – все масти. Ведут войну!» Я их не крашу, меня устраивает этот странный цвет.
Косметикой тоже почти не пользуюсь. Так, слегка, оттенить.
Но всё-таки когда кто-то, настолько безупречно-красивый, как Асхадов, оценивает твою внешность циничным «Её?», начинаешь чувствовать себя страшилищем.
Ах да, ноги у меня худоваты. Настоящие спички. А меня угораздило сегодня взлезть в узкую юбку до колен.
– Встаньте! – рявкает Асхадов, и я вскакиваю и вытягиваюсь по стойке смирно. – Пройдитесь.
Боже, чувствую себя товаром на рынке. Причём, не самым качественным товаром. Едва не спотыкаюсь на каблуках, будь они не ладны! Дрожу, как осиновый лист под холодным надменным взглядом мужчины. Его глаза откровенно насмехаются надо мной.
– И вот на ней вы предлагаете мне жениться? – бросает Асхадов в мою сторону. Отец кивает. – Бесформенные вешалки меня никогда не привлекали, знаете ли. И потом, я слышал, ваша дочь учится на библиотекаря…
– На музейного работника… – бормочу тихо, глотая злые слёзы.
– Ещё лучше! – фыркает он. – Да и сама – музейный экспонат. Там самое и место. А мне нужна жена, с которой не стыдно появляться в высшем обществе. Вот это… – он снова кивает на меня, – я с собой на приём к губернатору точно не возьму.
Как унизительно! Мне хочется убежать и спрятаться… И рыдать с подвываниями. Пусть лучше по кругу пустят, чем такие унижения терпеть! Папа, зачем ты меня сюда притащил?! Мама придёт в себя – голову тебе открутит.
– Сколько вы должны, Альберт Исаевич? – неожиданно переходит на деловой тон Асхадов.
Папа озвучивает сумму.
Офигеть! Где он успел так вляпаться?
– Ваша дочь не стоит таких денег. А женитьба – слишком серьёзный шаг. Я, знаете ли, его не планировал пока делать. Так что, полагаю, наш разговор окончен. Где выход – вы знаете.
И мы с отцом, униженные и оплёванные, плетёмся к двери.
***
По пути в голове пульсирует только одно: на какие цели отец тратил такие сумасшедшие деньги? Да, у нас трёшка, неплохая, в престижном районе города. Но так и купил отец её не вчера – ещё когда с Асхадовыми дела вёл. Наша «Хонда-Стрим» уже давно просится на заслуженный отдых. В прошлом году на восьмое марта папа за праздничными тостами обещал подарить нам с мамой тур в Европу, в результате вырваться смогли только в Таиланд, и то лишь потому, что друг – хозяин турагентства – подогнал путёвку по дешёвке.
– На что уходили деньги? – спрашиваю, когда мы оказываемся вдвоём в салоне машины.
Отец цепляется за руль, как за спасательный круг, роняет голову на руки.
– Прости меня, доченька. Прости. Из-за меня тебе такое унижение терпеть приходится. Знаешь, у меня так и чесались руки набить морду этому зазнайке. Я когда с ними сотрудничал – Гектор мелким клерком был. Ибрагим его к серьёзным делам не допускал. А сейчас гляди – важный какой!
– Почему не допускал? – удивляюсь я.
– Он же Ибрагиму – пасынок. Тот своих сыновей от первого брака везде тащил. А Гек у них на побегушках был. Хоть он и гений – школу закончил в пятнадцать с золотой медалью, а в восемнадцать – университет экстерном. С красным дипломом. Зануда хренов. Если бы Ибрагим не кинул его тогда на аудит, я бы и дальше ловил рыбку в этой мутной водичке.
Меня накрывает – мой отец едва не продал меня незнакомцу, а сейчас сидит и расписывает, какой он молодец, что проводил финансовые махинации под носом у своего партнёра, который ему доверял. Между прочим, даже когда всё выяснилось, Асхадов-старший не применил к папе никаких санкций. Нигде не напакостил. Просто перестал иметь с ним какие-либо дела вообще. А вот Гектор, после рассказа отца, начинает вызывать невольное уважение. В принципе и сегодня он поступил… благородно. Да, пожалуй. Ведь мог бы согласиться. Купить. Попользоваться. И выбросить. Или вообще – лишь пообещать помощь. Но он был предельно честен. Безусловно – чрезмерно жесток и резок. Из-за чего сердце до сих пор мучительно сжимается, глаза щиплет и хочется провалиться сквозь землю.
Беспощаден, как скальпель хирурга, – любит говорить мама. Свою мечту о медицине она похоронила в семейной рутине, когда вышла за моего отца. Но словечки и поговорки, связанные с профессией мечты, употребляет охотно. Эта фраза – её характеристика чересчур честных людей. Таких, как Гектор Асхадов.
А вот мой отец – темнит, юлит и не отвечает на прямые вопросы. Поэтому я бросаю ему почти зло:
– Папа, ты несправедлив по отношению к нему.
Отец грозно цыкает на меня:
– Ещё защищать начни! Забыла, как он тебя унизил? – Это ты меня унизил, хочется сказать мне. Но я лишь злобно зыркаю и проглатываю обиду – не привыкла перечить. – Ты совершенно его не знаешь, Аленький. Гек – беспринципная мразь. Потому что слишком уж много совпадений на его пути к креслу главы холдинга. Слишком много смертей. Сначала от сердечного приступа сковырнулся Ибрагим. Эта глыбина! На нём поля вспахивать можно было! И вдруг – бах! – сердце! Вот даже не смешно. Потом – старший брат внезапно умирает от передозировки в одном из ночных клубов. Ну да, Амир любил покутить, и баб любил. Но меру знал. Не мог он передозироваться, ну просто не мог. А через несколько месяцев и Курбан в ящик сыграл. В окно выпал. Несчастный случай! Ты веришь в такие несчастные случаи? Я – нет. И вот наш Гек – скромный интеллигент-ботаник – в кресле главы! Ну не чудо ли?! Ибрагим его матушку из такой нищеты вытащил! Они же с хлеба на воду перебивались. Так Арина в рот ему смотрела потом, щенком у ног лежала, хвостиком виляла. А Гек – хоть Ибрагим ему и свою фамилию дал – так в семью и не вписался. Как был чужаком – так и остался. Теперь вот семейку свою перевалил и себе всё пригрёб! Урод!
– Папа! – возмущаюсь я. – Как можно бросаться такими обвинениями? У тебя же нет доказательств.
– Дочка! Это только такая наивная и добрая девочка, как ты, может не видеть очевидного!
– И всё-таки, пока вина не доказана, человек не виноват.
– Глупая ты, Аленький, ой глупая! Кто ж его накажет? Он вон с губером нашим вась-вась.
Ловко отец обходит острые углы и переводит тему. Но я упряма, мне надо знать.
– Пап, скажи честно, на что ты всё-таки тратил деньги?
Он сереет, сильнее сжимает руль, видно, расстроен.
– Делал ставки, – выдаёт наконец.
– Что? – от шока у меня просто пропадает дар речи. Я не могу вместить подобное в голове.
– Ал, ну что ты в самом деле, как маленькая! Многие выигрывают же! Миллионерами становятся! Просто мне не фартило! Но я чуял – удача близко. Я и сейчас чувствую.
Глаза его горят нездоровым блеском, руки на руле подрагивают.
– Папа! – кричу я. – Немыслимо! Ты поставил под удар свою репутацию! Маму! Меня! Что с нами будет теперь, папа?
– Всё будет хорошо, Аленький, – натянуто улыбается он. – Папа всегда решал проблемы. И эту решит!
Ужасно! Потому что я не верю ни одному его слову. Реву горько-горько. Хотя хочется орать: «Как решишь? Как?» Квартиру продашь? Машину? Меня?
Мы подъезжаем к дому, отец паркуется. Я хлопаю дверью и бегу вперёд. Не хочу с ним разговаривать. Не хочу его знать. Он так лихо судит других! А сам? Грешно так о родном отце, но я не могу. Меня будто в дерьмо с головой окунули.
Забегаю в свою комнату, закрываю дверь, падаю на постель и плачу от бессилия. Получатся, самый дорогой человек, тот, кому мы с мамой так верили, предал нас. Вот его поздние совещания! Задержки в командировках! Ставки! Только в главной игре – реальности – ставкой стала наша с мамой жизнь!
Вспоминаю, что врачи говорили вчера о дорогостоящем лечении и последующей реабилитации. А отец был таким серьёзным, кивал и обещал всё сделать в лучшем виде.
Лжец.
Слышу, как он мечется в гостиной. Без конца кому-то звонит. Начинает бодрым голосом: «Здорова, Фёдор!» – «Макс! Сколько лет, сколько зим!» – «Кирюш! Как твоё ничего?», а потом сникает: «А… понятно…» – «Да ясное дело! Сейчас у всех туго» – «Не извиняйся, друг. Всё пучком»
Ищет деньги. Сумасшедшие деньги. Такие легко никто не ссудит. Да что там: и половину этой суммы достать – уже сказка! Близкие знакомые уже все отказали, теперь, видимо, по дальним пошёл.
Выхожу на кухню, попить воды. От количества слёз – внутри пустыня и сушь. Кошусь в сторону гостиной: отец сидит на диване, понурив голову, сжимает в одной руке телефон.
Он в отчаянии. Это видно явно.
Великий решала!
Мне не жаль его ни капли.
Будто чужим стал вмиг…
Ставлю чайник на плиту, но прежде чем он успевает засвистеть, раздаётся звонок в дверь…
Пугающе-настойчивый…
__________________________________________
ВИЗУАЛЫ НАШИХ ГЕРОЕВ
ГЕКТОР АСХАДОВ
АЛЛА НИБИУЛЛИНА
– 2 –
Их пятеро.
И я сразу жалею, что открываю им дверь, не глянув в глазок.
Они все – громадные. Один – лысый, с татухой на лысине. Двое тёмных и носатых. Явно кавказцы. И ещё двое – отвратного вида близнецы, с длинными рожами, не тронутыми интеллектом.
Они сметают меня с пути, как пушинку.
Не здороваются.
Топают в гостиную, оставляя грязные следы на ламинате.
Им явно нужна не я. Пока не я.
Они пришли к отцу.
– Ну что, Альбертик, приготовил бабки, – начинает лысый. Он на голову ниже своих спутников, зато куда коренастее. – А то Ржавый сильно нервничает.
Отец, увидев гостей, меняется в лице.
– Не может быть… – бормочет он. – Ржавый же неделю давал.
Лысый ржёт, его подельники тоже.
– Эй, бизнесмен, ты что, считать разучился? Неделя же сегодня закончилась. Вот Ржавый и говорит: ребята, сходите узнайте, как там мой друг Альберт. Может, быть столько бабла нагрузил, что унести сам не в силах, надо помочь хорошему человеку.
Отца начинает откровенно трясти.
– Ребята, ну нет сейчас денег. Ни копейки нет, – он даже выворачивает карманы. – Но я найду. Обязательно найду. Мне только время надо.
– Гасим, – лысый оборачивается к одному из носатых, самому мерзкому, – кажется, наш друг Альберт чего-то не понимает. Объясни ему.
И верзила обрушивает на отца град ударов: бьёт по лицо, в живот. А когда папа падает на пол – то лупит ногами.
Отец рядом с ними такой маленький и хлипкий, что меня пронзает острая жалость. Избивать слабого могут только полные моральные уроды.
Я ору, верещу, как раненный заяц.
– Прекратите! Немедленно прекратите! Вы же убьёте его!
Как меня колотит. Зуб на зуб не попадает. Просто разрывает от бессильного гнева и страха.
Липкого тянучего страха.
Ибо понимаю – убьют. Для того и пришли. А помощи ждать неоткуда.
Но, кажется, своим криком делаю только хуже. Потому что тут их хищные морды оборачиваются в мою сторону. Они смотрят на меня такими взглядами, будто живьём отгрызают по куску.
Лысый довольно лыбиться. Именно так, потому что назвать улыбкой его мимику нельзя. Это мерзкая похотливая лыба.
– О, вот и стимулятор прибыл! – радостно говорит урод, шагает ко мне, хватает за плечо. – Помнишь, Альберт, что мы тебе говорили по поводу твоей милой дочурки?
Гасим поднимает отца за волосы. Лицо папы превращено в кровавое месиво. Больно смотреть. Он плачет – жалобно, бессильно. Слёзы путаются с кровью. Но всё-таки пробудет сказать, хотя, наверное, и губы разжимать больно:
– Не трогайте её. Прошу. Девочка не причём.
– Ещё как причём, – уточняет лысый, – её крики сейчас живо твои мозги прочистят. Говорят, она у тебя хорошая. Небось, ещё целочка. Не волнуйся, сейчас распечатаем.
Он кивает близнецам, те хватают меня за руки, буквально распинают. А второй носатик ловит ноги, которыми пытаюсь лягаться. Я извиваюсь, кричу, плачу, но у меня нет сил бороться с ними.
Они громадны…
А я…
У меня только что разбились розовые очки. Стёклами внутрь. Осколки впиваются в глаза. И, кажется, я реву кровью.
От иллюзии благополучной жизни, которую для нас создавал отец, не осталось и следа. Падение с небес на землю оказывается максимально жёстким. Часть моего сознания ещё не верит до конца в происходящее. Такого просто не может быть! Мой любимый папа не мог подвергнуть семью такому риску.