- -
- 100%
- +
… вспышка…
Скулы сводит от улыбок.
Актовый зал головного офиса холдинга полон гостей. Презентация нового товара прошла успешно – теперь можно расслабиться и поболтать, выпить вина, угоститься канапе или бутербродами. Потанцевать под медленную красивую мелодию.
Всё идеально и безупречно.
Я мила с приглашёнными, поддерживаю светскую беседу, сверкаю бриллиантами.
Красива, благополучна, избалованна. Так думают все, кто хотя бы немного знает моего мужа, – я ловлю завистливые взгляды. Эта зависть смешна мне. Они оценивают витрину. Рассматривают безупречную куклу, которую выставили напоказ. Они не знают, что за этим… За улыбками и лоском. Они не видят воющей пустоты – я научилась прятать её. Мне нельзя, я не имею права прогневить хозяина. Того, кто дёргает за ниточки, чтобы я плясала так, как ему надо. Выдавала заданные эмоции. Ему нет дела до моих реальных.
А ведь когда-то всё было по-другому. Девять лет назад, когда я безумно влюбилась в него – идеального и безупречного…
Беру бокал, отхожу на террасу – пока он занят разговорами с важными людьми, у меня есть немного времени на одиночество и размышления. На отдых от фальшивых улыбок.
Делаю глоток, опираюсь на парапет, ловлю обрывки аккордов… Когда-то мы с ним играли эту мелодию в четыре руки, перемигивались и смеялись… Тогда я ещё верила, что имею значение для него.
Он был моим богом – страшно взрослый в свои двадцать три для тринадцатилетней меня. Невозможно красивый. С удивительными фиалково-синими глазами. Я утонула в них с первого взгляда. Влюбилась сразу – до потных ладошек, до тахикардии… Всегда одетый с иголочки, элегантный и холодновато-строгий, он завораживал меня тонким юмором, познаниями, совершенным английским и тем, как волшебно играл Рахманинова. Я не очень разбиралась, что у них с отцом творилось, и кто они друг другу – враги? партнёры? Я была заворожена своим объектом. Для меня было важно, лишь то, что он не женат – жену его я бы не перенесла… Я бы её убила. И его тоже. Никому нельзя, кроме меня.
Приближается…
Его лёгкие шаги, шлейф дурманящего аромата – терпко-свеже-горьковатой туалетной воды, табака и дорогого алкоголя, – твердые ладони с тонкими длинными пальцами ложатся на мои обнажённые плечи… Поцелуй в шею…
– Лар… – его имя срывается с губ с лёгким стоном. Всегда со стоном. Моё тело, как идеально настроенный инструмент, реагирует на малейшее прикосновение этого мужчины. Моего мужа. Моего хозяина.
Вообще-то его зовут Илларион, но «Лар» выстанывать проще.
Он позволяет.
– Сегодня прохладно, – говорит мужчина, и низкий бархатный голос будто кутает, завораживает, уносит. Манит. Иллюзия, обман. Но я позволяю себе забыться и упиваться её сладостью. – Простудишься, – снимает пиджак, набрасывает на меня. Для меня это почти пальто – слишком велика разница в росте и ширине плеч… Пиджак повисает на мне. Забота приятна, я прикрываю глаза и преступно верю в происходящее…
Он рушит очарование одной фразой:
– Иди в мой кабинет. Я скоро подойду.
Тумблер перещёлкивается.
Всё.
Понаслаждалась и хватит.
Знаю, что нельзя, но пытаюсь возразить:
– Лар, я не…
– Феня, давай не будем. Не сегодня.
Словно озвучивает мои «не». Я хотела сказать то же самое, но в другом контексте.
Наблюдаю за тем, как он высокий лоб пересекает морщина. Как хмурятся брови. Как прикрываются глаза, пряча за длинными пушистыми ресницами невероятную радужку.
– Хорошо, – отвечаю покорно. Снимаю пиджак и передаю ему.
«Сегодня» для меня нет. Никогда нет. Я не имею на него права.
В кабинет с террасы есть другой вход.
Иду длинными опустевшими коридорами. Завтра они наполнятся жизнью, суетой, звуками. А пока – негромким эхом вторят кантате, что выстукивают мои шпильки. Я бы хотела их снять и идти босиком – я вообще не большой любитель каблуков. Но он так любит: туфли-лодочки на шпильке и чулки – его фетиш.
Войдя в кабинет, включаю нижнюю подсветку и тихую музыку. Наверное, надо достать вино из серванта – но я никак не угадаю настроение Лара. Поэтому, позволю ему выбирать…
Впрочем, разве когда-то выбирала я?
Наряды? Выпивку? Позу в сексе?
У меня нет права на выбор.
Напряжённо жду, считаю минуты, но натягиваюсь струной, когда он входит в кабинет.
Окидывает нечитаемым взглядом.
– Разве так следует встречать своего господина? – сейчас голос полон холода и яда. Тот заботливый Лар, нежно целовавший в шею, остался за дверью.
– Простите, – лепечу.
Наедине – на «вы», всегда на «вы», а ещё лучше добавить: «Мой господин».
Встаю, шагаю к нему, пытаюсь угадать по глазам – что меня ждёт?
Но он, как всегда, безупречен – ни единой эмоции.
– На колени!
И я ломаюсь, падаю на пушистый ковёр к его брендовым туфлям.
Он протягивает руку, касается волос, чуть натягивает их, массирует, а потом отщелкивает заколки. И непослушная волна кудрей сыплется на мои обнажённые плечи...
Платье, что сейчас на мне, тоже выбирал он. Оно больше открывает, чем скрывает. И теперь он накажет меня за это. Ведь другие мужчины глазели на принадлежащее только ему.
– Вытяни руки.
Повинуюсь.
Мои тонкие запястья взмывают вверх. Жест получается, будто умоляющий.
Одной ладонью он перехватывает их, другой – тянет узел дорогого шелкового галстука. Того самого, что перед выходом я столь старательно завязала сама…
Прохладная ткань скользит по коже, стягивая, обездвиживая…
Это будоражит.
Возможно, сегодня мне будет очень хорошо. Впрочем, мне почти всегда хорошо. Иного он не допускает. Хотя… если и допустил, я бы не смогла возразить… Ведь у меня нет права голоса. Я его игрушка. Его кукла. Его марионетка…
... тьма…
… вспышка…
– Лар, куда мы едем? – в панике кричу я и тереблю заблокированную дверь.
– В лес, – холодно отвечает он.
На меня не смотрит – сосредоточен на дороге. Сегодня его ладони затянуты в чёрные перчатки. Когда он надевает их – быть беде. Все используют перчатки, чтобы не оставлять отпечатков. Лар не исключение.
И это пугает до икоты.
Мало мне происшествий последних дней – похищение, толпа отморозков, глумящаяся надо мной, его ледяные слова: «Она не важна! Делайте, что хотите», пустынные коридоры, холодный подвал… А потом – мешок на голове, связанные руки.
И вот я в машине, а Илларион – за рулём. Мне бы радоваться, но мы едем за город, а погода сейчас не для прогулок. Вторая половина ноября, первые заморозки по утрам, а днём – пронизывающая сырость и морось.
– Лар, – выдавливаю улыбку: он злится, потому, что я выдаю не ту эмоцию, утешаю себя, – пошутили и хватит. Поехали домой.
– Я не шучу, – обрывает резко, стирает мою жалкую улыбку, – мы едем в лес.
– Но з-зачем? – бросаю взгляд на чеканный профиль. Такой вполне достоин, чтобы украшать монеты.
Я ведь люблю его. Он не может не знать. И временами верю, что он меня тоже… Лар умеет создавать иллюзию…
Господи, ведь меня похитили, когда я шла по торговому центру, гордо неся в сумочке бесценную длинную белую штучку с красными полосками. Купила прямо в одной из аптек молла, не утерпела, попробовала в тамошнем туалете… И вот! Ура! Те уроды забрали мою сумочку и кинули её в громадный шредер. Меня собирались следом… Брр…
– В лесу легче прятать, – прилетает безэмоциональный ответ.
Меня снова не удостаивают и взгляда. Губы сжаты, скулы напряжены и обострились…
Что ты творишь, Лар?
– Прятать, – повторяю на автомате, – что прятать?
Цепенею от жуткой догадки.
Нет. Не может быть.
Он не сделает такое…
Но моё знание этого мужчины снова подводит меня.
– Следы преступления, тело… – бросает Лар.
Будто само собой разумеющее.
– Лар, это бред… Ты не можешь поступить так со мной. Я ведь твоя жена!
– Ты же знаешь, – чеканит он, – это лишь на бумаге. Просто печати в паспортах. Важен только договор. Повтори его главный пункт?
Меня трясёт, я не верю в происходящее, что это говорит мужчина, который лишь несколько ночей назад шептал мне после страсти: «Ты пульсируешь в моей крови»…
Дразнил, значит? Врал?
Так беспощадно врал.
Впрочем, когда он меня щадил?
– Феодосия! – рявкает. – Я слушаю. Первый пункт!
– Лар… пожалуйста… – игнорирую приказ, касаюсь его руки… – если я тебе надоела, – это слово прожигает дыру у меня в груди, – можно же развестись… Просто отпусти меня тогда…
– Нет, – обрывает мои излияния. – Ты непослушная, не можешь выполнить простейших действий – повторить пункт договора! От тебя одни проблемы! Они пришли с тобой в мою жизнь. И решить их можно, лишь уничтожив источник.
Холодно, без эмоций, как о таракане.
Всхлипываю, обнимаю себя руками.
Господи, за что? За что? Я ведь всегда делала то, что он требовал. Я была послушной. Жила им, дышала, перечёркивая себя.
Прощала холодность, вечные недосказанности. Приняла его пристрастия в постели.
Так почему? Когда, в какой момент я что-то сделала не так?
Тем временем мы сворачиваем в лес, немного проезжаем по просёлку. Ноябрьский лес гол и не очень хочет скрывать преступления. Мягкий ковёр листвы при других обстоятельствах вызывал бы мой восторг. Как и чистый, пахнущий грибами и озоном, воздух.
Но сейчас, когда мужчина распахивает дверь с моей стороны, я шарахаюсь вглубь. Сколько позволяет ремень безопасности.
– Вылезай, – командует Лар и даже галантно протягивает руку, будто мы приехали на приём.
Мотаю головой, глотаю слёзы.
– Нет, Лар, нет…
– Не заставляй меня применять силу. Ты знаешь – это не моё.
Он прав. Никогда не принуждал, не насиловал. Наоборот, умело обращал своё желание в моё. С ним – всегда обжигающее, яркое, нестерпимое. Вёл по тропе страсти до пика, пока я не взрывалась и не терялась в ослепительном удовольствии… Сама потом льнула и шептала: «Вы великолепны, мой господин»… Ловила лучезарный взгляд.
А теперь…
Мужчина хватается за ремень безопасности. Но тот будто специально заедает, не отдаёт меня ему. Тогда он с корнем выдирает место крепления. Вытаскивает меня, ставит на землю.
– Без глупостей, идём…
И тащит меня за собой вверх, по заваленному листвой склону.
Я вся дрожу – на мне лишь тонкое платье. Всё изодранное. В нём меня и поймали в торговом центре. И легкие туфельки-балетки. Я всегда так одевалась за покупками. Мне ведь и надо было перебраться из тёплого салона авто в тёплое нутро мега-молла.
Лар в пальто поверх джемпера из тонкой шерсти. И в прежние времена он бы завернул меня в свою одежду. Всегда так боялся, что я простужусь…
А сейчас…
Ну да – меня же в расход, не жалко.
Оступаюсь, зацепившись за корень, лечу, сбиваю колени, стёсываю ладони…
Лар поднимает меня за талию – он зол и разочарован.
– Ходить разучилась?
– Лар… – хватаюсь за ворот пальто, сжимаю лацканы, утыкаюсь в грудь мужа и рыдаю. На мгновение мне кажется, что ладони, лежащие на моей спине, вздрагивают. Но с этим мужчиной я слишком привыкла принимать желаемое за действительное.
Он мгновенно справляется с собой – если вообще было с чем справляться? И, вскинув лицо, я натыкаюсь на ледяной взгляд нереальных фиалково-синих глаз.
– Проревелась? – спрашивает хрипло, прокашливается и снова хватает меня за руку…
Теперь мы спускаемся…
Уходим всё дальше и дальше от машины, от дороги, от возможности убежать…
Тишина оглушает, пугает, нервирует…
Каждая хрустящая под ногой ветка заставляет вздрагивать…
Наконец, мы оказываемся на небольшой поляне. Отхожу к дереву, прижимаюсь к стволу, будто ища поддержки.
Зуб на зуб не попадает. Я продрогла до кости.
Лар достаёт пистолет и наверчивает глушитель.
Спокойно, хладнокровно, будто делает это каждый день…
Полгода – ничтожный срок, чтобы узнать человека. Тем более, если ты по уши запутался в любви-ненависти к нему. Когда готов умереть за него, а через мгновение – желаешь смерти. Впрочем, я и предыдущие девять лет не знала его. Только образ – насквозь романтизированный – придуманный юной девчонкой.
Но…
Надо сказать ему. Сейчас. Другого шанса не будет – потому что холодный глаз дула уже обращается в мою сторону…
Давай, Феня. Это шанс! Всё остановится. Всё будет по-другому…
– Лар, я… – голос еле хрипит, в горле ком, говорить тяжко… Я беспомощно выкидываю вперёд руку, мотаю головой… – Лар… услышь! – выходит жалко, моляще. – Я бере…
– Заткнись! – обрывает он. – Замолкни! Хоть сейчас…
Давлюсь слезами.
Нет…
Это сон, страшный сон…
Нужно зажмуриться, а когда открою глаза – буду на мягкой постели в нашей спальне…
Но ответом мне…
… почти неслышный и в тоже время оглушительный…
…раздаётся выстрел…
… тьма…
Интерлюдия первая
Вы когда-нибудь видели их – марионеток? Как ловко они прыгают, извиваются, танцуют. Марионетки послушны. У них нет своей воли, своих желаний. Ими управляет Кукловод. Это он решает, когда им веселиться, а когда умирать. Когда выходить на сцену и плясать в огнях рампы, а когда отправится в ящик и замереть там обычными тряпочками…
Да, марионетки действительно так похожи на людей. На нас с вами. Такие же разные и безликие одновременно. Часто мы ждём своей участи. Не стремимся обрести свободу, перегрызть нитку и убежать… Нам так комфортнее и проще. Когда кто-то дёргает за ниточки, а мы лишь послушно выполняем его повеления. Зато он решает за нас всё – обеспечивает крышей над головой (и пусть это лишь старый сундук), даёт работу (и пусть это лишь прыжки и ужимки на потеху публике).
Но иногда… Нечасто… Кукла открывает глаза. И тогда она начинает видеть их. Нити, которые тянутся к самому кукловоду, и руку, что дёргает за них.
Значит, и им кто-то управляет, думает кукла. Стало быть, он тоже чья-то марионетка? Так как же разобрать в этом бесконечном спектакле под названием Жизнь кто в кого играет? Кто кукловод, а кто – марионетка?
Есть только один способ – написать свой сценарий и самому взять в руки нити судьбы.
В тебя играли? Теперь ты сыграешь в них. И заставишь дослушать её до конца – симфонию твоего отчания...
ЭКСПОЗИЦИЯ/ – 1 –
Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад и когда горит восток.
Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервётся пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.
Ты поймёшь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьёт, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.
Николай ГУМИЛЕВ
«Волшебная скрипка»
– 1 –
За девять лет до событий пролога
– Мамуль, как я выгляжу?
Кручусь перед зеркалом. Нравится, как юбка моего наряда идёт красивыми волнами при каждом движении. Платье почти взрослое, шёлковое. И я чувствую себя реально старше. Ведь мне сегодня исполнилось тринадцать. Значит, с этого года на фортепианных конкурсах я уже буду выступать в категории «Юниоры», а не «Дети».
Мама целует меня в макушку, поправляет тугие локоны – она впервые сегодня разрешила мне накрутиться на настоящие бигуди!
– Ты чудесно выглядишь, Феёныш. – Обнимает за плечи, разворачивает к зеркалу. – Смотри, какая взрослая. Скоро тебя будут за мою подругу принимать!
Мама у меня красавица. Выглядит куда моложе своих лет. Как говорит: потому что твой отец меня обожает. Моя мама невысокая, худенькая и хорошенькая. Я, в туфельках на небольшом каблучке, тоже страшно взрослых, действительно уже почти одного роста с ней.
– Это же хорошо! – радуюсь её словам.
– Нет, Феёныш, – ласково щелкает меня по носу, – не спеши взрослеть. Детство – самая чудесная пора, малыш.
– Ууу, – надуваю губы, – детство – отстой!
– Эй, – мама грозит пальцем, – никакого слэнга! Ты же – настоящая леди. А это значит, сама нежность, скромность, культурность.
Складывает ручки на уровне груди, опускает глаза, хлопает ресницами. Очень похоже изображает моего репетитора по этикету – Настасью Карловну.
Мы вместе хохочем взахлёб.
– Идём, малыш, – она обнимает меня за талию. – Пора, встречать твоих гостей. Помни, ты – хозяйка вечера, я лишь на подстраховке.
Перемигнувшись, как две заговорщицы, мы спешим в гостиную.
И я только сейчас замечаю, что комната, привычная с детства, изменилась – дизайнеры, нанятые мамой, превратили её в палату сказочного замка: рукотворные декорации соседствуют с голографическими фигурами. Это добавляет мистичности и тайны.
– Ух ты! – невольно вырывается у меня, когда рядом проплывают полупрозрачные Шрек и Фиона.
Да, я, конечно, уже большая девочка, но обожаю мультики. А особенно, сказки про принцесс. Ведь я и сама принцесса – мамина и папина. Поправляю заколку, в виде миниатюрной тиары, от которой волосы каскадом льются на плечи. Ещё раз провожу по зеленоватому шёлку платья – ах, как играет, переливается! Прямо, как мои глаза – золотисто-зелёные. Кошачьи, как говорит мама. Зажмуриваюсь и загадываю: пусть сегодня явится мой принц! Непременно – самый прекрасный на земле.
Встречаю гостей – это мои однокашники, как говорит папуля, по школе искусств. В обычной школе друзей у меня нет. Меня там все бесят, а я – бешу их. Ведь меня привозят на дорогой машине с личным водителем. Одноклассники люто завидуют мне, и не хотят дружить.
Но я не страдаю. Настоящие друзья у меня – в школе искусств. Ведь дружба рождается, когда вы вместе, волнуясь, стоите за кулисами во время какого-нибудь конкурса. Когда утешаете друг друга в случае провала.
– Ну, ни фига ж себе! – это Маринка, моя драгоценная скрипачка, оценивает размер торта, который проносят мимо нас в столовую.
Маринка оказывается самой смелой. Лора и Петя, брат и сестра, – они тоже со скрипичного отделения, – тихие и подавленные. Садятся на диван, поджимают ноги и как-то испуганно смотрят вокруг.
– А Семёновой не будет? – с опаской спрашивает Маринка.
Фыркаю:
– Зачем же мне приглашать эту вражину…
Дверь в холле открывается, и по голосам узнаю гостей – шумные, себе на уме. Моя тётя Света, старшая сестра мамы, и её противная дочка Лера. Лере недавно исполнилось восемнадцать. Она смотрит на меня с презрением. Ведь я мелочь, а она – уже взрослая. Они с тётей Светой шушукаются о парнях. Лерка хвастается походами в клуб, шлейфом поклонников. А сегодня – едва войдя в гостиную, осмотревшись и презрительно скривив губы: «Фу, детский сад!», тут же начала демонстрировать нарощенные ресницы и ногти. Сразу же завладела вниманием Лоры и даже Марины.
Предательницы!
Пфыкаю и бегу к маме.
– Мамуль, – тяну за рукав, привлекаю к себе внимание, – зачем пригласила Лерку? Она всё портит!
– Малыш, ну что ты?! – улыбается мама, отвлекаясь от беседы с другой тётей, Владленой Александровной, женой папиного младшего брата. У них нет детей. Тётя Влада – убеждённая чайлд-фри. – Лера – твоя сестра. Разве можно не пригласить?
Наконец, мы все проходим в столовую и рассаживаемся. Я сидеть не могу – верчусь, жду. Самого главного гостя – моего любимого папы – до сих пор нет. У него работа. Но папочка уже звонил, совсем скоро он будет.
Поэтому сейчас словно витаю над беседой за столом, не вникая, слушая лишь обрывки…
Я ведь – папина дочка. Это с ним мы играем в четыре руки на рояле. Это он знает все мои заветные желания. И мне не терпеться узнать – угадал ли он с подарком?
Папа появляется через десять минут, немного взволнованный и какой-то помятый. Они слишком многозначительно переглядываются с мамой. Но отец весьма профессионально натягивает на лицо улыбку и протягивает мне подарок. Специально не упаковывал коробочку, чтобы сразу получить в награду мой радостный визг. Папа угадал – набор косметики для девочек. У меня нежная и чувствительная кожа, а во время концертов приходится краситься. Поэтому косметические средства мне просто необходимы. Но именно об этой марке я давно мечтала.
Папа бережно ставит меня на пол, берёт за плечи и спрашивает:
– Принцесса моя, я не один. Примешь ещё одного гостя?
Я оглядываюсь на дверь и… забываю, как дышать. Потому что в столовую входит сейчас… настоящий сказочный принц! Разве обычные парни разве бывают такими утончённо-красивыми?
Он шагает к нам, а я, заливаясь краской и забывая, как дышать, ловлю его взгляд. И меня сразу сводит с ума необычный цвет глаз незваного гостя – фиалково-синий – и улыбка – чарующая, загадочная, прекрасная.
Незнакомец с ходу похищает моё юное сердечко – раз и навсегда…
Он такой высокий – куда выше папы, хотя до этого папа казался мне самым высоким… А тут – приходится задирать голову до боли в шее…
Но молод. Хотя все, кто старше двадцати, кажутся мне жуткими стариками, он не выглядит таким уж пугающе-дряхлым. Наверное, ему не более двадцати пяти… Потому что дальше люди уже другие – у них есть вторые половинки и дети. Вроде бы. Но при всей молодости – принц выглядит как зануда. Причёсочка – волосок к волоску, гладко выбрит, костюм-тройка и галстук. Туфли начищены до блеска. Лоск и элегантность. Так и слышу голос Настасьи Карловны в голове: «Вот так должен выглядеть настоящий джентльмен». Да я и не спорю. Именно так!
Нереальные глаза утопают в очень длинных густых тёмных ресницах. Волосы у него тёмно-русые, но сейчас их золотит свет люстр. Смуглая кожа гладкая и чистая. Черты тонкие и правильные, движения изящные. Несмотря на высокий рост – не выглядит шкафом.
Мой принц. Словно из головы. Сам – как подарок.
– З-здравствуйте, – робко говорю я, невольно, как в детстве, приникая к отцу, ища у него поддержки и словно прячась.
– И вам моё почтение, Феодосия Павловна, – отвечает с полупоклоном и улыбается.
Вежливое – взрослое – обращение смущает меня ещё больше. Но сильнее – волнует голос. Низкий, бархатный, в самой приятной уху тональности. Лишь раз услышав его – понимаю: именно такой голос и должен быть у сказочных принцев.
– Фенечка, – папа слегка отстраняет меня, – позволь тебе представить Иллариона Старшилова, моего… – вдруг запинается, кашляет в кулак и, метнув на того взгляд, всё-таки заканчивает: – … коллегу.
Илларион – да у него и имя, как песня! Ах!
– Очень рада, – выдавливаю, боясь смотреть в его сторону.
Неожиданный гость лезет в карман и достаёт сложенный вдвое лист, видимо, наспех вырванный из блокнота.
– Феодосия Павловна, – произносит торжественно, – я узнал о том, что у вас день рождения уже на полпути к вашему дому. Подарок купить было негде, поэтому решил… – чуть лукаво улыбается… – сделать его своими руками.
И протягивает мне бумагу.
Беру, сгорая от любопытства. Что же там может быть? Сделанное на ходу, в машине, экспромтом? Разворачиваю и…
Ноты! Я читаю их, спешно проглатывая одну за другой, и слышу мелодию – воздушную, нежную, полную цветов и бабочек… Но лист короток – волшебство обрывается внезапно.