- -
- 100%
- +
Повязку, наконец, срывают, и я оглядываюсь вокруг.
Какой-то подвал. В углу – грязный топчан, рядом старый умывальник и ведро. Видимо, это имитация удобств. Свет здесь тусклый. Но не заметить его фигуру невозможно – он такой огромный. Кажется, занимает всё пространство. Если добавить к нему ещё и тех горилл, что притащили меня сюда, и сейчас застыли истуканами по бокам от своего босса, то понятно, почему нечем дышать…
Вдох-выход…
Во рту сохнет. Пальцы немеют.
Плохо дело.
Меня в буквальном смысле вытащили из постели, прямо в пижаме. Приволокли сюда. Я не успела их захватить. Мне не дали возможности.
Всё твердили про какого-то Монстра. И что у него ко мне есть вопросы.
Но сейчас он стоит ко мне спиной. Плечи, обтянутые чёрной кожаной курткой, впечатляют. Если я раскину руки – и то не получится обхватить. А рост! Такие, вообще, бывают? Настоящий великан!
О чём я только думаю? Это всё паника. И…
Нет-нет, только не сейчас! Не хватало только вырубиться!
Держись, Аська, держись.
– Анфиса Сотникова? – спрашивает великан, хотя, наверняка, знает ответ.
– Д-да…
– А я – Монстр, – усмехается, по-прежнему не оборачиваясь, – слыхала? Может быть, папочка рассказывал обо мне?
– П-папочка… – бормочу, старательно припоминая наши последние разговоры с отцом. Мы не очень близки. А после его второго брака он и вовсе отдалился от меня. Я стала обузой – слабая с рождения, тепличный цветочек, надо которым надо дрожать. И мама дрожала и тащила. Но мамы больше нет. А отец – откупается деньгами. На этом всё. – Не говорил… – мотаю головой.
– Уже неважно, – произносит мужчина и резко оборачивается.
Взгляд у него такой, что меня буквально вспарывает, как ножом. Глаза тёмные, хищные, злые. Смотрит на меня, как на грязь под ногами. Как на букашку.
Трясёт ещё сильнее. Руки ледяные. Очень плохо. Перед глазами всё дёргается, плывёт.
Ухмылка похитителя расплывается на всё лицо. Реально, монстр из фильмов ужасов. Мне бы заорать и шарахнуться, но я прирастаю к полу. Горло сдавливает. Темнеет в глазах…
Нет-нет, нельзя… Не сейчас… Умоляю кого-то невидимого, хотя и знаю, что он никогда меня не слушал…
– Хватит и того, что я знаю, кто ты… И что сделал твой отец.
Он грубо хватает меня за подбородок, вертит мою голову из стороны в сторону, словно товар осматривает.
– Хорошенькая. Губки пухленькие. Кожа нежная. Чистый ангелок. Но это… ненадолго. Сегодня тебе предстоит спуститься в ад…
В голове стучат молоточки. Во рту пустыня. Невольно дёргаю рукой, чтобы схватится за грудь, где давит и жжёт…
– Нет-нет… Нельзя…
Монстр погано ухмыляется:
– Детка, усвой сразу – тут я решаю, что нельзя, а что можно. Тебе. Мне можно всё.
– Что я вам сделала? – еле хриплю, но хватает сил вскинуть голову и заглянуть ему в глаза. Вернее – в темные бездонные провалы.
Ухмылка становится ещё гаже:
– В том-то и дело, что пока ничего. Стоишь тут, глазами хлопаешь, тратишь моё время. Пора приступать к делу.
– К делу? – повторяю на автомате.
В голове уже каша, звон и кружение. Верный признак, что скоро случится самое худшее…
– Да, – говорит он, прожигая меня холодным взглядом, – время платить…
Голос звучит как сквозь вату. Отдалённо.
Мне страшно. Во рту сохнет. Я в панике. В голове пульсирует: «Только не сейчас, не сейчас». Держусь на честном слове. Хочу ещё прояснить кое-что. Поэтому лепечу:
– За что?
– За долги твоего отца, – произносит и хищно ухмыляется. – И начнём мы прямо сейчас. На колени!
– Хорошо, – успеваю сказать я и проваливаюсь в спасительную тьму.
Глава 1
АНФИСА
Несколькими часами ранее
– Ты видел счёт из последней клиники? – моя мачеха кидает бумаги на стол отца. Они сейчас разговаривают в кабинете. Я шла сюда же, но теперь понимаю, что лучше не привлекать к себе внимание, и прячусь за шкафом. Вижу прямую, как палка, спину Эвелины. Осанка у неё и впрямь королевская. Даже взгляд могу представить, каким она сейчас на отца смотрит.
Папа берёт бумаги, пробегает глазами.
– И что? – вскидывает глаза на мачеху.
– Что?! – возмущается та. – А то, дорогой мой Гришенька, что твоя дочурка скоро пустит нас по миру!
Отец отмахивается от жены, как от назойливой мухи:
– Эва, ты преувеличиваешь. К тому же, мы ничего не можем поделать – у Аси редкое врождённое заболевание. Ей нужны регулярные обследования, чтобы держать болезнь под контролем. Да и лечение в основном экспериментальное, поэтому так дорого. Сама знаешь – препараты приходится из-за границы выписывать.
– Гриша, – она обходит стол, приближается к отцу и кладёт ему руки на плечи, – помнишь, я рассказывала тебе об одном реабилитационном центре в пригороде? Я поузнавала – там отличные медики. Асенька всё время будет под присмотром. Что ж мы мучаем девочку? Ей нужна опека врачей, а не мы. Недавний её приступ… До сих пор вспоминаю с ужасом. Пока скорая доехала! Мы могли бы потерять ребёнка! – и в голосе – вся скорбь мира. А мне хочется выйти из укрытия и спросить: а кто же его вызывал? Тот приступ?
Мне совершенно нельзя нервничать. Любой стресс – противопоказан. Но мачеха и её доченька Викуся всячески способствуют тому, чтобы я психовала как можно больше. Их цель – или извести меня, или упечь в какое-нибудь закрытое заведение. Чтобы глаза не мозолила. Ведь пока я здесь – у отца нет-нет да просыпается совесть, и он пытается (хотя бы пытается) заботиться обо мне. Но… Новой жене часто удаётся задушить эти попытки в зародыше. Папа всегда легко принимает её сторону. Вот и сейчас – обнимает Эвелину за талию, притягивает к себе, смотрит на неё преданно снизу вверх:
– Да, Эвочка, в твоих словах есть логика. Думаю, так и правда будет лучше для всех. Как бы мне не больно было это признавать, но Аська становится обузой. И дальше, к сожалению, будет только хуже. Её болезнь неизлечима. Да, сейчас у неё ремиссия, но кто знает, когда вновь может случиться рецидив. Займись оформлением в этот центр, я тебе доверяю.
Вот так просто. Я – обуза. Ненужная ему больная дочь. Отцу хватило моей болезненной мамы. Вернее, у него не хватило сил бороться за неё, вытягивать её. Когда маму увезли в больницу, он почти сразу завёл интирижку с Эвелиной, своей секретаршей. Она всё жалела несчастного босса, которому приходится разрываться между больной женой и больной же дочерью.
«От плохого семени не жди хорошего племени» и «Ни одному мужу не нужна больная жена» – эти две истины я усвоила быстро. Их повторяли все вокруг – от матери Эвелины, тоже облюбовавшей наш дом, до врачей в клинике, где лежала мама.
Тоже касалось и меня. Вряд ли кто-то захочет жениться на мне, узнав мой диагноз. Тем более что отец, хоть и имеет возможности, вряд ли даст мне хорошее приданное. Так что я обречена на одиночество. Не нужна даже собственному отцу. Вон как Эвелина его очаровала! Недаром же говорят, что ночная кукушка всегда дневную перекукует.
Пока они милуются – выскальзываю из кабинета и скрываюсь в своей комнате. Что мне делать?
Сажусь на кровать, обхватываю голову руками. Мне страшно представить, что за реабилитационный центр нашла для меня Эвелина. Наверняка, чуть лучше концлагеря. Мне действительно нужен регулярный присмотр врачей, но то должны быть высококлассные специалисты. Каких я и посещаю в столице. Но вряд ли в пригороде будут столь же классные профессионалы, чтобы справиться с моим недугом. А значит… смерть…
Падаю на шелковое покрывало спиной, смотрю на подвесной потолок – по голубому фону плывут облака. Умиротворение и счастье. Этот материал выбирала моя мама. Она хотела, чтобы я всё время улыбалась. И не представляла, что человек, которому она отдала своё сердце – первый и единственный мужчина – предаст сначала её, а потом и их дочь…
Мне горько и одиноко. Я бы уехала к бабушке, но снова – врачи. Где их найдёшь в глубинке? Да и откуда бабуля возьмёт деньги на моё лечение? Она всего лишь директор тамошней метеостанции… Денег на жизнь ей одной хватает. А я? Не хочу быть обузой. А сама, к сожалению, работать не могу. Любая притирка в коллективе связана со стрессами, порой, очень сильными. А мне нельзя. Да и образования толком нет. Так – «училась понемногу чему-нибудь и как-нибудь». Сначала школу закончила на домашнем. Теперь – дистанционно – пытаюсь учиться в институте. На психолога. Мне нужно, чтобы разобраться с тараканами в своей же голове. Работать по специальности не смогу. Груз чужих проблем мне просто не выдержать. У меня – после смерти мамы – глубокая депрессия. Доктора говорят, что она усугубляет болезнь. Мне бы с этим справиться…
Но… Что делать теперь?
Слышу, как дом наполняется суетой. Вспоминаю, что мы сегодня приглашены к Ваншенкиным – старинным друзьям моей семьи. Только вот… от всей нашей семьи там будет только папа. Эвелина и Виктория специально спровоцировали тот приступ у меня, чтобы, сославшись на моё плохое самочувствие, оставить дома.
Зато Вика не упускает возможности поддеть – заявляется в мою комнату в новом платье. Оно удивительно ей идёт. Вика очень красивая, не чета мне. Да ещё ухоженная, гламурная. Хоть сейчас на обложку журнала.
– Как ты думаешь, Серёженька Ваншенкин обратит на меня внимание?
Сергей – старший сын Ваншенкиных, директор небольшой, но процветающей компании, работающей в сфере сотовой связи. Он на десять лет старше нас с Викой, мы же с ней – одногодки.
Фыркаю:
– У него же невеста есть. И он в своей Катюхе души не чает.
– Да пфф, – отзывается моя сводная сестра, – невеста – не стенка, подвинем.
– Вперёд! – указываю рукой направление. – Двигай. И из моей комнаты – тоже.
– Давай-давай, – отзывается Вика, – умничай, пока можешь. Скоро эта комната станет моей. И я всё отсюда выкину. До последней мелочи. И это – тоже. – Она тычет наманекюренным пальцем в полочку, где расставлены снимки в рамках. Мгновения прошлой счастливой жизни. Где мама и папа ещё молоды и влюблены друг в друга. Где смеюсь я.
Меня пронзает ледяной холод отчаяния. Она так и сделает. С наслаждением. Уничтожит всё, что когда-либо было дорого мне. И я никак не могу это спасти. Я и себя не могу спасти. У меня не осталось ни одного родного человека, кроме бабули. Есть, конечно, тёти и дяди, есть мои крёстные. Но, во-первых, я никогда не решусь повесить на них свои проблемы. А во-вторых… Предложение отправить меня в центр – под неусыпное наблюдение медиков – выглядит вполне разумно и логично. Лучшим вариантом для меня, ага… Родственники тоже поддержат его.
Вика уходит, гордо хлопнув дверью. Она недаром носит своё имя – победительница по жизни. Всегда с гордо поднятой головой. Всегда добивается своего, прёт к намеченной цели, как танк. На мгновение мне становится страшно за Сергея Ваншенкина, но потом одёргиваю себя: он – взрослый мужчина, должен смочь позаботиться и о себе и о своей любимой. Иначе я сильно разочаруюсь в сказочном принце своего детства. Когда-то, каюсь, я и сама была влюблена в Сергея, но то оказалась наивная детская влюблённость, которая сожгла сама себя, так как взаимности с его стороны не было. Но для меня Сергей – драгоценный старший брат. Я всегда могу обратиться к нему, и он выручит. Знаю. Уже пробовала. Но… есть вопросы, в которых другие люди бессильны, тут надо решать самой.
А что я сама? Что могу?
Голоса стихают, слышу шорох шин, лёгкий стук закрывшихся ворот, – уехали.
Одна. Снова – одна. Как всегда одна. Хотя нет – в компании с тоской. А она – не лучший советчик. Не подскажет, как быть.
Я знаю код от сейфа в кабинете отца. Там он хранит наличность. Суммы немалые. Но… куда дальше? Водить не умею, машины у меня нет. Да и охрана никуда не выпустит – последнее время её ещё и усилили. Видимо, Эвелина подстраховалась на случай, если я всё же решусь убежать, узнав, что они собрались избавиться от меня…
Да и водитель? Разве он сядет на руль без разрешения на то со стороны отца? Никто из них не станет рисковать своей работой и своей шкурой. Уж больно влиятельный человек мой отец, чтобы тягаться с ним.
Так что, даже если я добуду деньги, уйти с ними не смогу. Ведь если мне и удастся каким-то чудом подкупить охрану и уговорить водителя, куда я подамся дальше? К бабуле?
Я ведь не знаю жизни за пределами этого дома. Меня растили тепличным цветком. Всё, что нужно, всегда доставлялось на дом. Даже если я куда-либо выходила – всегда раньше была в сопровождении людей, охраняющих и берегущих меня. А сама? Да я загнусь где-нибудь от приступа паники. Из меня тот ещё беглец!
Иду в ванну, решив лечь пораньше, так как от раздумий голова кругом. И, наспех обмывшись, возвращаюсь в комнату, надеваю любимую пижаму со смешным принтом и притягиваю к себе ноутбук. Вбиваю в поисковой строке название того центра, куда меня хочет определить Эвелина, и читаю, смотрю сюжеты, пробегаю общение на форумах и чувствую, как мне плохеет. Я была права. Это жуткое заведение. Вроде бы – с одной стороны – у них всё благопристойно, не придерешься, фактов нарушений нет… Но люди в сети рассказывают страшное. А главное – и это пугает больше всего – до правды не докопался никто из них. Никто не добился справедливости. Я там просто умру…
Мои грустные размышления прерывает какой-то шум у ворот, потом – что-то похожее на звуки ударов…
Дальше – тяжёлые шаги, что всё ближе и ближе к моей двери. Вскоре она распахивается настежь, являя моему взору двух громил. Они кидаются ко мне, хватают под руки и куда-то тащат… Грозят каким-то Монстром… Говорят, что у него ко мне есть вопросы…
Когда я волнуюсь и в панике – у меня садится голос. Я не могу позвать на помощь, только хриплю, шепчу… Но, разумеется, никто этого не слышит. Охранники делают вид, что ещё и не видят. Меня спокойно проволакивают мимо них.
А когда меня закидывают на заднее сидение – я отключаюсь. Пока ещё ненадолго. Но это так – прелюдия, предчувствие большой беды…
МОНСТР
Попался, Сотников.
Харитон Маньков по кличке Монстр откинулся в кресле и покрутился. Он был явно доволен собой. Давно искал эту гниду, давно подбирался к нему. И вот, наконец, нашёл слабое место – дочь, Анфису, нежного ангелка, папину принцессу.
Монстр осклабился: то, что нужно. Любой отец будет зубами рвать за любимую дочурку. Причинить боль малышке – вырывать сердце ублюдку.
Мужчина вновь взял в руки один из снимков, с которого улыбалась юная девушка. Большие чистые серые глаза, бледная кожа, наверняка, нежнее шёлка, копна волос, какого-то необычного – будто коньячного – оттенка. Такую прелесть даже трогать жалко. Да он бы и не тронул. Никогда бы не прикоснулся к невинной – а Маньков был уверен, что девочка ещё целочка, но… малышке не повезло оказаться дочерью этой мрази Сотникова.
Повертел фото в руках, обвёл пальцами овал.
– Знала бы ты, детка, какое дерьмо твой любимый папаша. Наверное, сама бы захотела его убить. Но, увы, тебе предстоит стать оружием моей мести. Остриём ножа, которым я выпростаю эту тварь. А потом – швырну его сердце на землю и попрыгаю на нём. За всё, что он сделал с моей семьёй…
Харитон невольно прикрыл глаза, так как накатили непрошеные воспоминания. Сначала Сотников пришёл за его матерью, потом – за старшей сестрой… Похоронив обеих, Маньков поклялся на их могилах, что однажды так же придёт за теми, кто дорог самому Сотникову.
И как же противно, что для всех этот поддонок оставался порядочным семьянином, честным бизнесменом, позже – добросовестным чиновником. Никто и не догадывался о его мерзких пристрастиях. А Харитон увидел всё своими глазами и больше никогда не забудет… Измученные окровавленные тела матери и сестры потом долго являлись в кошмарах.
И он ничего не мог сделать, не мог добиться справедливости. Сотников уже тогда был помощником мэра областной столицы. Против него не пошёл бы никто. Следователи выслушивали двадцатидвухлетнего парня, узнавали, кто замешан, сочувствовали и разводили руками. Адвокаты сразу отказывались представлять его интересы.
Вот тогда-то Харитон Маньков и пообещал себе – достичь таких высот, чтобы была возможность поквитаться с Сотниковым, а ему самому – ничего не было.
И если для этого пришлось стать на путь порока и преступлений, что ж – пусть он даже рухнет во тьму самого ада, но утащит за собой эту гниду, отберёт самое дорогое, вырвет сердце…
Но судьба опередила – жена Сотникова умерла за четыре года до того, как у него, Харитона, появилась возможность осуществить свою месть. Ничего, зато оставалась ещё дочь. Тепличный цветочек. Он узнал, что Сотников бережёт свою малышку, как зеницу ока. Прячет ото всех. Она даже в школу не ходила. На домашнем обучении. Вокруг всегда полно охраны. Но и он не лыком шит. Уже не тот мальчишка, сломленный отчаянием. Теперь у него под началом два десятка головорезов, пятеро из которых сейчас мчат к резиденции Сотникова за его дочуркой.
Маньков вновь посмотрел на фото, снова тронул изысканный девичий абрис.
– Ну, почему ты такая?.. – спросил неведомо кого.
Ведь после того, как всё закончиться, он сам станет падалью, как Сотников. Плевать, он и теперь не ангел. И не успокоится, пока не отомстит…
– Привезли, – прокричал кто-то из головорезов.
– Буду ждать в подвале, – бросил коротко и понёсся вниз.
Сейчас… Уже скоро начнётся его месть.
Так почему же нет удовлетворения? Почему он, мать его так, не ликует?
Ты совсем охуел, Харитон? Чего ещё тебе надо? Ты же Монстр! Огромный город в страхе держишь, а волнуешься, как грёбанная целка перед первым трахом? Давай, соберись!
Пиздец.
Что с ним?
Стоял, сложив руки за спиной, смотрел в низкое, разрешённое окно. Для девчонки оно надолго станет единственной связью с внешним миром. Пока она здесь и не подохнет.
Прислушался к шагам.
К голосам.
Что-то было не так.
Слишком тихо.
Никто не истерил, не ругался, не требовал отпустить.
Потому, что девочка здесь, он понял, когда затхлое помещение наполнилось цветочным ароматом. Чистенькая, наверное, только после ванной.
Как же охуенно пахнет. Должно быть, её шампунь. Волосы от таких – шелковистые. Такие приятно мотать на кулак, когда засаживаешь особенно глубоко…
Он нарочно не оборачивается сразу.
Хочется её понервировать и… разобраться в той хуете, что творится с ним самим.
Блядское волнение.
С чего бы? Наверное, от предвкушения скакануло давление, вот пульс и расшалился. Шандарахал сейчас в ушах так, что Харитон едва не глох.
– Анфиса Сотникова? – бросил через плечо.
Ответ он знал и так, но хотелось услышать её лепет… Хотя… Кому он врал? Просто – её голос. Голосок.
– Д-да… – так и есть – будто весенний ручеёк.
Блядь.
– А я – Монстр, – усмехнулся той дичи, что творилась с ним, – слыхала? Может быть, папочка рассказывал обо мне?
Да откуда ж? Он, наверное, и забыл уже о двух женщинах, которые молили его о пощаде. Забыл, что сделал с ними. Никогда не думал, что придут и за ним. За его сокровищем. Дочуркой.
– П-папочка… – пробормотала девочка, как-то очень растерянно. Но так… будто сомневалась не в словах, а в самой возможности такого разговора, и завершила уже увереннее: – Не говорил…
– Уже неважно, – произнёс он и резко обернулся.
Боже, да она же совсем мелкая… И хлипкая. Соплёй перешибёшь. Как бы не подохла раньше – пока он её ебать будет. А он будет – жестко и не церемонясь. Но трахать дохляка не хотелось бы, он же не некрофил какой-нибудь.
Блядь.
Да ещё и глазищи эти на пол-лица. Омутные.
Хоть выкалывай.
Потому что когда смотрит вот так, когда хлопает своими ресницами коровьими, внутри всё в узел скручивает. Хочется эту мелочь в охапку сгрести, баюкать, врать ей, что всё будет хорошо.
Хочется, мать его, быть нежным.
Но нельзя.
Не с ней.
Но видеть, как её трясёт, почему-то неприятно. Руки, щаз, ледяные. Он уверен. Спрятать бы эти крошки-ладошки в свои, греть бы дыханием…
Блядь.
Он много пиздеца в своей жизни натворил. За последние десять лет столько грязи хлебнуть пришлось. Только вот баб никогда не насиловал. Зачем? Они сами на его крепкий хуй прыгали и просили выебать их пожёстче. Да и не признавал он этого, не по-мужски.
Может, кто-то заржал бы, узнав, что у Монстра есть свои понятия о чести, не ебать бабу без её согласия – было одним из них, но ему пох. Понятия у него были и точка.
Поэтому он и ухмыльнулся, но не чтобы её запугать, а чтобы скрыть тот пиздец, что внутри творился, когда она вот так вот обмирала и глазищами своими – блядскими, нереальными – хлопала.
Воздух хватала, будто рыбёшка без воды.
Сука.
Не смотреть, не думать, врубать сволочь.
– Хватит и того, что я знаю, кто ты… И что сделал твой отец, – рявкнул и грубо схватил её за подбородок, повертел голову из стороны в сторону, осмотрел.
Рвать и метать хотелось. Разодрать блядь-Сотникова в клочья. Это из-за него малышка здесь. Из-за него у Харитона сводило сейчас пальцы – так желал касаться нежно, невесомо. Ведь кожа у малышки – атласная, гладил бы и гладил.
Ну, почему, почему ты такая? Почему – ты?
А он же сегодня – падаль и мразь. Поэтому:
– Хорошенькая. Губки пухленькие. Кожа нежная. Чистый ангелок. Но это… ненадолго. Сегодня тебе предстоит спуститься в ад…
Что за бред он несёт? Сам всегда гнобил тех долбоёбов, что за счёт слабых баб самоутверждались – запугивали, унижали, растаптывали. Руки таким не подавал. А теперь вот сам дрожащую малышку давил.
А она лепетала тихо-тихо, едва различал:
– Нет-нет… Нельзя…
Прекрати! Сейчас же прекрати!
Блядь! Не могу! Когда в её голосе такие мольба и отчаяние…
Так…
Где у нас там Монстр? Включить на полную: ухмыляться погано, смотреть сально, давать дальше:
– Детка, усвой сразу – тут я решаю, что нельзя, а что можно. Тебе. Мне можно всё.
– Что я вам сделала? – девочка еле хрипела, дрожала, но у самой хватило силёнок вскинуть голову, встретить взгляд в упор, выдержать его. А у него – едва хватило сил не утонуть в её глазах – серых, влажно блестящих, обречённых… Точно маленький взъерошенный котёнок, который щерится, глупыш, на бойцовского пса…
Адов пиздец.
Так, ухмылку на рожу погаже, чтоб самому от себя мерзко было, и гнуть свою линию:
– В том-то и беда, что пока ничего. Стоишь тут, глазами хлопаешь, тратишь моё время. Пора приступать к делу.
– К делу? – повторила на автомате.
И его ступорила эта её заторможенность. Она не истерила, не кричала, не бесилась. Была абсолютно спокойной внешне, хотя он и видел, как её колотило внутреннее.
Смелая и сильная девочка.
Достойная уважения.
Маленькая, одинокая, беззащитная.
Нет, нельзя, чтобы она заметила, как плавится его ледяной панцирь. Поэтому он сказал, добавив в голос стали:
– Да, время платить… – и обжёг ледяным взглядом.
Ну, во всяком случае, ему хотелось, чтобы было именно так.
Девушка всё-таки надломилась, выдала жалобно:
– За что?
Хорошо, что не заметила, как он судорожно сглотнул и сжал кулаки.
Действительно, за что? Она-то причём? Это отец у неё отморозок, а девочка эта – ангел…
Только вот он, Харитон, уже давно перекрасил свои перья в чёрный и сменил босса… Теперь он сам Монстр – исчадье ада, без души и сердца. Главное, поверить в это самому. Ухмыльнуться хищно, почти оскалиться, произнести глумливо:
– За долги твоего отца. И начнём мы прямо сейчас. На колени!