- -
- 100%
- +
— Что?
Я поверить не могу в сказанное бабушкой.
— Что слышала! — огрызается она. — И не вздумай кочевряжиться и принцессу из себя ломать. Мы с дедом в ниточку тянулись, учили тебя. Будь благодарной!
Бабушка права — они с дедулей действительно старались, чтобы у меня было всё лучшее. Я могла позволить себе и квартиру снимать, конечно, вскладчину с одногруппницами, но всё же не приходилось жить с хозяйкой. И одета всегда была не хуже других. И на выходные бабуля всегда везла мне закрутки и другие продукты собственного производства.
Я им с дедом благодарна по гроб жизни. Моя непутёвая мама родила меня в шестнадцать и бросила. Где она сейчас — даже Интерпол не знает. Её так и не нашли. Бабушка с дедушкой — мамины родители — вот уже двадцать один год вся моя семья.
И вот дед слёг. Сердце. Нужно серьёзное, а главное, дорогостоящее лечение. И, разумеется, таких денег у нас нет. Вот бабушка и впадает в отчаяние. Идёт на крайние меры. Только вот я к таким мерам не готова. Да и дедушка, если узнает, точно не в восторге будет. Как бы хуже ему от бабушкиных инициатив не стало.
Обнимаю её за талию, упираюсь подбородком в плечо.
— Бабуль, милая, ну давай без этого, — увещеваю я. — Мы справимся. Я работать пойду.
— Куда? — рассерженной кошкой фыркает бабушка. — В библиотеку? На бюджетную зарплату? О да! Мы сразу олигархами станем! И деда вытащим!
— Я подработку возьму. Кружки в школе буду вести. Уже договорилась.
— Ну да, — ехидничает бабушка, помешивая ягодное варенье, — лишние две тысячи…
— Пять! — обиженно поправляю я.
— Да хоть пять, Сашка! Хоть десять! Это капля в море и положение не спасёт.
Она устало опускается на колченогий табурет, поправляет съехавшую косынку, качает головой. В уголке глаз, некогда васильково-голубых, как рассказывал дедушка, а сейчас блёклых, окружённых лучиками морщин, собираются слёзы.
Я вглядываюсь в родные черты и замечаю, как бабушка осунулась и сдала. Страх трогает сердце — они с дедушкой моя единственная семья. И пусть я уже взрослая, совершеннолетняя, но оставаться одной — ой как страшно! А бабушка — замоталась, измучилась. Весь день в хлопотах — то в огороде, то в стайке.[1] Ни свет, ни заря — уже на рынок торопится в соседний крупный посёлок: парное молоко, творог, яйца. Всё домашнее, вкуснейшее. А я, фифа городская, уже неделю дома, а ещё даже в курятник ни разу не зашла.
— Думаешь, Сашка, мне хочется родную кровинушку под чужого мужика? Думаешь, о такой судьбе я мечтала для тебя? Такой твою свадьбу видела? — бабушка всхлипывает горько, с подвыванием.
Сажусь рядом, обнимаю, а у самой сердце заходится от жалости.
— Бааа, — жалобно тяну я, — откуда он вообще взялся на нашу голову? Этот олигарх?
— Да не он сам, Санька. Люди его на администрацию вышли. Развлекаются богатенькие так: мол, найдите нам девку посмазливее и обязательно невинную. Мы её того-этого, а вам — новую дорогу, или в школу нормальный водопровод. Да мало ли чего такому захолустью, как наша, богом забытая дыра, надо? Вот и согласился наш глава. — Бабуля вздыхает, трёт глаза уголком платка, а потом говорит: — Зовёт меня вчерась и начинает: ой, Никитична, знаю, что Семёныч-то твой слёг — бьёт, значит, гад, по больному, нутро выворачивает. В общем, предложение есть одно. Санька твоя — девка видная. И я знаю, ты её в строгости растила, так что, девочка она у тебя до сих пор, так? Я уже тогда испужалась: мол, куда клонит? А он: так вот, тут дело такое… Один олигарх право первой ночи хочет и кучу денег даёт. И селу нашему на подъём хватит, и деду твоему на лечение. Ну сломал меня. Согласилась я, Сашенька. Продала тебя.
Ревёт так, что плечи трясутся.
Я не злюсь, это она от отчаяния.
И я беру себя в руки.
Что я теряю? Честь? Гордость? Да, это потери ощутимые, не спорю. И собирать себя буду потом по кусочкам.
Но там же дедушка! Как представлю его, опутанного проводами капельниц, с дыхательной маской на лице, сердце у самой останавливается. Это же дедуля мой! Которой на руках качал: «Щаз до солнца докину, ууух!» Который рыбачить учил. Которому всегда в плечо поплакаться можно было. Не прощу себя, если из-за гордыни своей деда загублю.
Решительно сжимаю ладонь в кулак и говорю:
— Так что он там хочет? Право первой ночи?! Будет ему первая ночь…
— Санька! Санечка моя! — воет бабушка, бросаясь мне на шею. — Дожили! Детей продаём!
— Не причитай, — обнимаю её. — Лучше подумай, во что наряжаться будем и где жениха взять?
Бабушка вскакивает, гасит горелку под вареньем и частит:
— Тут я уже всё продумала. Твоя ж мать замуж так и не вышла, а платье я ей пошила. Идём!
Бабуля тянет меня наверх, где у нас полужилой чердак. Точнее, мансарда, но руки обустроить её нормально так и не доходят. Странно, что в детстве меня туда не тянуло. У меня сызмальства интерес к книгам был. Есть в руках новая история — и всё, я самый счастливый человек на земле. Всегда в библиотеке на почётном месте висела на стенде, как лучший читатель. Потому после школы на библиотечный и пошла. Мечтала вернуться в родное село и вдохнуть в наш «книжный храм» новую жизнь. Наша старенькая завбиблиотекой, Надежда Ивановна, хоть и очень образованная, но очень далека от современной молодежи и её пристрастий и интересов.
Не суждено сбыться моим мечтам. Не знаю, как ночь эту переживу.
Бабуля между тем открывает сундук и достаёт платье. Если бы я выходила замуж взаправду, лучше бы наряда и не пожелала. Только в бабушкином сундуке могли найтись такие сокровища — тончайший батист, муслин, шитый белой гладью, плетённые на коклюшках кружева. И даже венок на голову из вощеных цветов и кисейная фата — мечта любой девчонки.
— Ночами шила, — признаётся бабушка. — Хотела твою мать в нём под венец вести — не вышло. Вот теперь тебе на ненастоящую свадьбу даю.
— Всё в порядке, — улыбаюсь я натужно, хоть в душе и кошки скребут. Прежней меня после сегодняшней ночи не станет. — А жених?
— Так Васька ж Смирнов согласился!
— Ну что ж, — говорю я, — созывай гостей, бабуля. Будем свадьбу играть.
Отбрасываю косу на спину, упираю руки в бока, нарочно бравирую. А самой хочется забиться в угол и выть навзрыд.
Одно оправдание себе вижу: ради дедули!
Вытерплю, вынесу, не сломаюсь.
Только моя бабушка умеет организовать столь грандиозное мероприятие за считаные часы. Вот кого надо в депутаты по нашему сельскому округу! Буквально, щелчок пальцев — и во дворе уже разбит холщовый шатёр, стоят уходящие в бесконечность столы, а возле них — длинные скамейки. Двор нарядно украшен венками и гирляндами цветов — три соседки пожертвовали свои сады и клумбы. Кто-то скажет: куда там сельским кумушкам до модных городских флористов! А по мне — вышло круто! Я бы не отказалась от такого оформления на реальную свадьбу.
Я и сама похожа сейчас на принцессу из сказки, чего, честно сказать, от себя не ожидала. Непривычно видеть, как скромная библиотекарша превращается в невиданной красоты королевну. Разве это я? Мои тусклые волосы отливают медью и золотом? А зеленоватые глаза — в пол-лица? Светлая кожа с лёгким загаром нежна и приятна наощупь? Неужели бабушкино платье, безусловно, пошитое с любовью, смогло так меня преобразить? Сидит оно, надо признать, как влитое. Бабушка говорит, что мать была такой же пигалицей, как и я. «Метр с кепкой в прыжке», как шутит любимый дедушка.
Среди бабушкиных сокровищ нашлось и жемчужное колье, и серьги серебряные, и даже обручальное кольцо. Тоже для матери моей когда-то купленное, но так и неиспользованное.
Я смотрю на себя в зеркало и убеждаю себя не плакать. Не всё так плохо. Пусть свадьба бутафорская, зато помощь дедушке будет настоящая. Ваське Смирнову, вон, ещё хуже чем мне. Он уже полтора года, как вдовец. Мою драгоценную подругу Любаньку схоронил. Теперь один двойняшек растит. А сейчас свою с Любой свадьбу вспомнил и разревелся так, что тётки всем селом утешали.
Тоже мне жених!
Ой, что-то у меня самой глаза на мокром месте! Как вспомню Любушку-хохотушку! Я ж у них с Васькой на свадьбе дружкой была. Люба в город поехала тогда, в больницу, дорогу переходила, как полагается, по «зебре» и на зелёный. Но есть же те, кому закон не писан! У них денег куры не клюют! Вот такой понтушник сбил нашу Любу и скрылся. Его так и не нашли, разумеется. Хорошо, подруга хоть не мучилась, умерла сразу. А двое деток и Васька – вмиг осиротели.
Ох, невесёлые мысли в голове. Не свадебные.
То ли ещё будет, когда господин право первой ночи объявит!
Держись, Сашка. Ты сильная!
— Едут-едут-едут!!! — доносится со двора.
Вбегает бабушка, последний раз оправляет мне подол и фату.
Вздыхает:
— Хороша! Слов нет, как хороша! И какому-то обормоту! Да чтоб ему ни дна, ни покрышки!
Чмокаю бабулю в щёку:
— Ничего, — говорю я, — вспомни слова дедушки: и на нашей улице будет праздник!
— Обязательно будет, внученька, — отзывается она и берёт меня под руку: — идём, дорогая. На войне как на войне.
Бабушка и сама принарядилась по случаю. Она у меня не только рукодельница, но ещё и участница клубной самодеятельности. Вот и достала себе платок с красными петухами, шитую рубаху, крупные красные бусы. Колоритная такая бабулька вышла. Хоть на обложку ставь.
Мы выходим из дверей дома ровно в тот момент, когда в распахнутые ворота входит «покупатель». Явился он к нам без охраны, лишь в компании четверых таких же расфуфыренных мажоров.
Он, разумеется, выделяется среди них. Ещё бы, такой огромный! Будь мы при других обстоятельствах, я бы сказала — сказочный богатырь: два метра роста, косая сажень в плечах. Только он, скорее, злодей, чудовище, супостат. И пусть волосы его в лучах заходящего солнца блестят чистым золотом, глаза — синей лазури, гладкая кожа отливает бронзой, а черты лица своей правильностью напоминают античную статую, ничуть он не хорош. Скорее, отвратителен. Потому что красиво очерченные губы кривит сейчас презрительная ухмылка. Ну да, мы все для него — чернь, плебеи, грязь под ногтями. Он же, наверное, возглавляет всякие списки Форбс. Раньше я могла любоваться этим чеканным профилем на обложке журнала «Экономикс», когда проходила практику в областной библиотеке.
А теперь — лицезрю воочию. Самого Ивана Демидова — одного из самых желанных холостяков нашей страны, мечту миллионов женщин, олигарха-золотопромышленника. Ему удивительно идут чёрный костюм, белоснежная рубашка, гластук-«бабочка». Будто он сам женихаться собрался. Будто на свою реальную свадьбу пришёл.
И, признаться, дышать мне становится тяжко. Особенно, из-за того, как он смотрит на меня. Будто не видит никого вообще. И будто собирается меня съесть — хищно, жадно, с похотью. Тонкие ноздри раздуваются, как у племенного жеребца, которому не терпится рвануть вперёд.
Ко мне.
Схватить, утащить, растерзать.
И никто не спасёт, не защитит. Все собрались здесь, чтобы видеть историю моего падения. Не знаю, как буду потом по селу ходить. С детьми мне точно работать не доверят. Будут виться шепотки за спиной: «Падшая!»-«За деньги переспала!»-«Яблоко от яблоньки недалеко падает».
Судорожно вздыхаю.
Василий, уже стоящий рядом, в том же костюме, что и на своей свадьбе был, пожимает мне руку.
Он, хлипкий, невысокий, против Демидова, как соломинка против танка. Только вот в обиду у нас в селе своих давать не привыкли. Поэтому Васька сейчас злобно щурится и шипит: «Любка меня не простит, если тебя этому борову отдадим!»
Прости, Любка. Дорогая, так надо!
Благодарно пожимаю руку в ответ. Это придаёт мне сил. И просыпается во мне бунтарская кровь ссыльных революционеров. Я гордо вскидываю нос и смотрю на этого богатея с гордостью и достоинством. Мы, Урусовы, тоже не лыком шиты! И даже если девичью честь продаём, себя не роняем.
Между нашими в Демидовым гляделками вторгается бабуля, разряжая атмосферу. Уставив серебряный поднос рюмками и водрузив посередине графин, она семенит к гостям, метя пол своей антуражной народной юбкой.
— Отведайте-ка угощеньица, гости дорогие! — с поклоном говорит она, потягивая пришлым своё подношение и низко кланяясь.
Прям барин явился, и холопы стелются перед ним. Злюсь, потому за бабушку обидно. Она у меня умница и труженица. А тут приходится перед ходячим куском золота спину гнуть.
Наш магнат, однако, снисходит до того, чтобы пригубить чарку. Его сопровождающие тоже не брезгуют. Пьют да нахваливают. Конечно, у бабушки наливка — знатная: на меду и родниковой воде.
Демидов залпом осушает рюмку, грохает ею оземь и громогласно заявляет:
— Право первой ночи!
Его густой бас отдаётся внутри пугающей вибрацией. И я лишь усилием воли заставляю себя удержаться в сознании. Не рухнуть тут же. Не начать просить милости.
И куда вся смелость и бравада девались?
Остались лишь пустота, холод и немое отчаяние.
Я — игрушка. За меня заплатили.
Айда барина развлекать…
________________________
[1] Здесь в значении «помещение для домашнего скота, хлев»
Глава 2. Без объявления войны
Демидов ухмыляется самодовольно — хозяин, победитель, может. Что ему моя жизнь? Так, тряпочка, обувь протереть.
Глотаю злые слёзы и сдерживаю Ваську, который прямо-таки рвётся в бой.
— Вась, пожалуйста. Так надо.
Он бросает на меня грозный взгляд и вздыхает.
А Демидов, между тем, движется ко мне походкой сытого хищника. Не сожрёт — натешится вволю.
Сжимаюсь в комочек, а Васька рядом сжимает кулаки. Он не кинется, я знаю. Но мне приятно, что друг готов защищать.
Все готовы. Я вижу это на лицах «гостей», замерших то с вилкой в руке, то с рюмкой у рта.
Демидов поддевает рукой мой подбородок, заставляет смотреть ему в глаза и ухмыляется. Так, словно получил заветное лакомство, и сейчас будет его смаковать.
— Зелёные, значит, — констатирует он.
А у него — синие, чистые, невозможные. У захватчиков и обидчиков не должно быть таких глаз. И таких длинных густых ресниц, будто притрушенных золотой пыльцой по краям.
Гораздо лучше, когда твой враг уродлив и гадок. Так проще ненавидеть.
— Мне нравится, — он продолжает рассматривать меня, как товар на рынке. Вертит, будто куклу. — Со всех сторон. Осталось узнать, какова на вкус.
Он наклоняется и будто нависает надо мной всей своей громадой, подавляет. Обвивает рукой мою талию и нагло впивается в мои губы, бесцеремонно раздвигая их и врываясь внутрь. Нет, я, конечно, целовалась раньше…пару раз… Но… это ведь не поцелуй! Это — оральный секс. Демидов меня сейчас просто публично имеет в рот.
Колочу его по плечам, пытаюсь вырваться, извернуться.
Не даёт, держит крепко, целует до тех пор, пока не наступает угроза умереть от удушья.
Лишь тогда отпускает.
— Сладкая! — нахально лыбится он.
Потом берёт меня за руку, безвольную, сломленную, и ведёт к стульям во главе стола. Вообще-то это место жениха и невесты. Но ему всё равно. У него уплочено, как говорят наши селяне.
Он сажает меня к себе на колени, отводит фату и волосы, и целует в шею. Вернее, кусает, клеймит, следы оставляет. Нарочно. Будто помечает — моя. Дрожу от отвращения и унижения. Но не хочу показывать ему свою боль, прячу глаза, не желаю видеть, как его взгляд тяжелеет похотью.
Не пойму, почему он медлит, почему продлевает мой позор?
— Ну, давайте, — говорит он, обращаясь к собравшимся у нас селянам, — покажите мне класс! Выдайте национальный колорит!
Ага, повеселите барина, холопы, заключаю про себя. Еложу у него на коленях — он тихо рычит мне в ухо:
— Не драконь! Пока рано! — и снова к нашим: — Ну, что же вы сидите? Что за сонная свадьба?
На выручку приходит бабушка:
— А чего изволите, Иван Сергеевич? Есть песни-потешки, частушки, плясовые.
— Вера Никитична, — он знает мою бабушку по имени-отчеству? — а давайте всё! Жгите!
Наверное, никто ещё не поднимал мою бабушку на творчество такими словами. Но она жжёт.
Э-ээх!
Даже мажоры, что приехали с Демидовым, срываются в пляс с выкрутасами и присвистом.
Мне и самой хочется сорваться в пляс под переборы гармошки и наигрыши балалайки. Но меня держат крепко.
Я добыча. Сегодня у меня нет своей воли.
Его руки блуждают по моему телу — трогают, лапают, жмут. Это неприятно и не заводит ничуть.
Я хочу, чтобы всё прекратилось. Я хочу проснуться. Но ночь только началась…
Впрочем, за тем разухабистым весельем, что устраивает моя бабушка, тёмное время суток неумолимо движется к концу…
Когда мой покупатель поднимается с места со мной на руках, уже сереет.
— Где комната?
Машу в сторону дома. Какая разница — где именно это произойдёт? Даже лучше будет, если до моей комнаты мы не доберёмся. Не останется в ней дурных воспоминаний, которые потом ничем не вытравить.
До моей комнаты он меня и не доносит, затаскивает в ту, которую бабушка называет гостевой, швыряет на кровать, нависает надо мной — огромный, распалённый, неотвратимый, как сама судьба.
Мне страшно. Сейчас я уже сожалею, что согласилась на этот фарс с подставной свадьбой и правом первой ночи. Он поиграет со мной, вынет сердце и оставит внутри лишь пустоту. Он разрушит меня. Но ему всё равно.
Вон, как горят глаза.
— Оставьте меня, — прошу жалобно, отползая от него.
Делаю попытку достучаться. Безуспешную.
Потому этот монстр надвигается на меня грозно, подавляет, заставляет сжаться в комок. В глазах — похоть и безумие. Он не привык себе отказывать, не привык слышать «нет». Ухмыляется только:
— Я заплатил за тебя, сладкая. Право первой ночи — моё.
Подтягивает меня к себе за ногу и разрывает лиф платья.
Я зажмуриваюсь крепко-крепко. Не хочу видеть. Хотела бы и не чувствовать. Но ему так не нравится.
— Посмотри на меня, — требует он.
Подчиняюсь. Распахиваю глаза… и тону в ярко-синем океане страсти, восхищения и... нежности?..
Хотя, кажется, я тороплюсь с оценкой эмоций. От нежности так лицо не перекашивает. Это всё неверный свет зарождающегося утра да моя излюбленная привычка принимать желаемое за действительное. Избавляться от неё надо.
Сижу сейчас на кровати — растрёпанная, в разорванном платье, которое с такой любовью шила бабушка, с расставленными в разные стороны ногами, и думаю о том, что человек, купивший мою невинность, может испытывать ко мне нежность?
Ну не бред ли?
Демидов отстраняется от меня, сгибается пополам, плюхается на сундук и шипит сквозь зубы:
— Стерва!
Давлюсь удивлением.
— Я?
Вроде бы ничего дурного ему не сделала. За что меня стервой-то костерить?
— Нет, — сдавленно рычит Демидов, — бабка твоя, ведьма старая!
— Что вы! — оправляю платье, натягивая изуродованный лиф. — Моя бабушка — верующая. Она в церковь ходит. Она никак ведьмой быть не может.
— Может! — он бросает на меня однозначно злой взгляд. — Она подмешала какого-то дерьма в наливку!
И снова сгибается, злобно шипя.
Ситуация, конечно, не располагает, но мне почему-то делается смешно. Он такой большой, сильный, богатый, загибается тут от деревенской наливки. Кому скажи — обхохочутся.
— Уууу… — тянет он, и у меня всю смешливость как рукой снимает.
У? Убить, что ли, хочет, вражина?
И чего вообще на сундуке расселся? У нас тут первая ночь, или что вообще?
— У-у-у… — запинаясь, выдаёт этот великовозрастный детина, и я просто теряюсь в догадках, чего он именно хочет.
Наконец, мой пленитель, видимо, договаривается со своими голосовыми связками и выдаёт грозным басом:
— Удобства, мать вашу, где?
И вот тут я почти поперхаюсь, потому что удобства у нас на улице… Ага, вот так, через много «у». Кажется, эту фразу я произношу вслух, потому что глаза Демидова распахиваются невероятно широко.
— На улице? Это как?
— Так, — пожимаю плечами, — домик такой, деревянный. Дырка в полу.
— Фу, гадость какая, — морщится Демидов. — Вы что тут, в Средневековье, что ли?
Чья бы мычала, хочется съехидничать мне. Уж не вы ли, барин, тут средневековые обычаи самолично возрождать вздумали? Но себя одергиваю, глупостей не говорю.
А вот всякий страх к нему у меня проходит, да и сама ситуация больше не кажется ужасающей. Ну, подумаешь — невинности лишит! Невелика ценность в наши дни. Возможно, мне даже понравится, в конце концов, мужчина он видный, привлекательный.
Господи, Сашка, о чём ты думаешь? Он же купил тебя, как куклу в магазине, так же поимеет и бросит. Нужна ты ему со всем своим тонким внутренним миром сельской библиотекарши!?
— Куда бежать? — неожиданным вопросом прерывает мои мысли Демидов.
— Кому бежать? От кого бежать? — непонимающе хлопаю ресницами.
— Да, блядь, мне! — звереет он.
— Зачем?! — всё ещё не могу врубиться я.
— За надом, дура деревенская! — ревёт он. — Где эти ваши грёбанные удобства?!
— Т-там… — машу рукой в сторону двери и, наконец сообразив, о чём речь, густо краснею: мы ведь едва знакомы, а уже такие интимные подробности. — Домик такой… серый, дощатый…
Демидов поднимается и какой-то шатающейся, полупьяной походкой идёт прочь.
А я кидаюсь к окну, путаясь в порванном платье. Меня неожиданно накрывает дурное предчувствие. Но как оказывается — поздно!
Демидов, разумеется, никогда не видел сельских «удобств», что стоило предположить. А поскольку сам мужчина весьма габаритный, то строение выбирает себе под стать.
Ага — наш курятник.
Когда я подбегаю к окну, из-за дверей птичника уже доносится воинственно-торжествующее кукареканье и отборный четырёхэтажный мат.
Я понимаю: Федосей разбужен, страшно зол и вышел на тропу войны.
Оседаю на пол, хватаясь за голову…
Дальше всё несётся, как в дешёвом водевиле: из курятника вылетает Демидов, весь всколоченный и в перьях, за ним с грозным кудахатаньем мчится, распушив крылья, Федосей… Петух у нас — настоящий господин и повелитель курятника: большой, важный и очень гордый. А главное — терпеть не может, когда кто-то без спросу вторгается на его территорию. Тут он спуску не даёт.
Вот и сейчас — а я снова высовываюсь в окно и наблюдаю эту картину маслом — Федосей подскакивает, громко хлопает крыльями и клюёт Демидова точно в мягкое место.
Мат стоит такой, что уши реально сворачиваются в трубочку.
— Уберите эту мерзкую тварь! — вопит двухметровый мужик, удирая от разъярённого петуха.
Путь Федосею перекрывает один из мажоров, что приехали сюда вместе с Демидовым.
— Ваня! Ёб твою мать! Я щаз его пристрелю! — и выхватывает пистолет.
Настоящий или нет — мне не разглядеть. Видимо, и не мне — тоже. Потому что между зло кудахчущим птицем и новоявленным стрелком кидается бабушка. Расставляет в стороны руки и начинает причитать:
— Ой, что ж это делается?! Сначала внучку, кровиночку, чести девичьей лишили, теперь последнюю животинку убить собираются! Ой, рятуйте, люди добрые!
Воет бабушка искусно, мастерски, даже Станиславский крикнул бы: «Верю!» У парня аж глаз подёргиваться начинает. Оружие он, разумеется, прячет и даже руки вверх поднимает, видать, от греха подальше.
Но опаздывает. Клич брошен самой Никитичной! Поэтому люди добрые поднимаются из-за столов, смыкают ряды. Кажется, подзабыл Демидов, что сейчас — не крепостное право, и пусть у нас народ бедный и удобства на улице, но мы гордые и привыкли встать друг за друга стеной. На том наше село уже сколько лет держится.