Аппарат Ноэля Бакстера

Глава

Часть I. Дама со снятой головой

Глава I. Треснувшее зеркало

Взяться за перо стало потребностью моей души. Я не ищу участия или сострадания. Я жажду честного и непредвзятого рассказа о событиях, перевернувших мою жизнь. Об открытии, заложником которого я стал, и об аппарате, показавшем мне мир за гранью.

Потеря положения в обществе, значительной части состояния и душевного покоя – лишь малая толика всех бед и напастей, которые я был обречен испытать. Даже рассудок не раз подводил меня, и мои поступки вызывали сомнение не только у общественности, но и меня самого.

Так вот, пока разум все еще служит мне, я решил запечатлеть на бумаге все, что мне довелось пережить.

Я прекрасно помню день, когда все началось. 20 марта 18.. года в моем доме случился пожар, погубивший большую часть моего имения. Огонь не тронул лишь то крыло дома, где раньше проживал мой дядя, и я вместе с Мартой (другую прислугу мне пришлось распустить из-за недостатка средств) вынужден был ютиться в трех дядиных комнатах.

Из всего ценного имущества удалось спасти лишь фамильное серебро и еще кое-какие стоящие вещицы. Но главное, пожар пощадил лабораторию, где хранилось мое главное сокровище - зеркальный фотоаппарат Сэттона. При первом осмотре были заметны лишь повреждения штатива. Но вскоре я удостоверился, что пострадало и его внутреннее устройство: разбилось зеркало, создающее изображение.

О покупке нового экземпляра нечего было и думать, и в отчаянии я сам отважился разобрать аппарат (что оказалось мне под силу, так как в устройстве и принципах его работы я разбирался достаточно). Устранив мельчайшие осколки, способные влиять на изображение, мне оставалось раздобыть новое зеркало.

Я работал в гостиной, и вспомнил, что еще ребенком наблюдал тут странную картину: одно зеркало чем-то помешало дяде и он на моих глазах пытался разбить его. К своему удивлению, я нашел зеркало там же, где видел в последний раз – лежащим у подставки для зонтов. Оно было треснутым, но одна из его целых секций вполне подходила для моего аппарата. И после кропотливой работы мне удалось собрать механизм, почти погубивший меня

Я часто думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы цепь случайных событий не привела меня к созданию аппарата, от которого у меня до сих пор идет мороз по коже и волосы шевелятся на голове. Аппарата, чьи свойства ужасают живых, но остаются единственным средством для мертвых пролить свет на причину своей гибели.

Однако, отрезвляющая мысль, следующая за этими рассуждениями, не оставляет возможности пенять на необратимые случайности, якобы происходящие с нами. Разве может событие, сыгравшее главную роль в жизни, обойти нас стороной? И какими бы ни были его следствия, я уверен, что все они нанизаны на единственно возможную нить судьбы, невообразимым образом впечатавшуюся в ладонь еще при рождении.

Но довольно пространных размышлений. Я забыл о манерах. Конечно, мне необходимо представиться, коротко описать предшествующие пожару события и людей, повлиявших на ход моей истории.

Меня зовут Ноэль Бакстер.

Имени Ноэль я обязан появлению на свет в Рождественский сочельник. А фамилия Бакстер, хоть на первый взгляд и имеет утилитарное значение, вовсе не так проста. Мои предки принадлежали к числу крупной буржуазии и стояли у истоков мануфактурного производства, как известно, приведшего Британию к промышленному перевороту и укрепившему мировое господство моей державы.

К сожалению, я не застал расцвета могущества рода Бакстеров. К моменту моего рождения значительная часть семейного благосостояния была утеряна из-за неудачных попыток деда удержать лидерство своей фабрики в фарфоровом производстве. И я подозреваю, что финансовый крах и следующая за ним душевная болезнь моей бабки явились причиной многих бед моих родственников, включая и мои собственные.

Впрочем, родных по отцовской линии у меня было немного. Дед имел лишь двоих сыновей. О своем дяде Фрэнсисе я мало что знал. Только то, что он с детства отличался несносным характером, и никому не было с ним сладу. По мере взросления лучше его характер не становился, и любой пустяк мог вывести его из себя. О его несдержанном нраве были наслышаны все знакомые, и с ним редко кто изъявлял желание даже заговорить.

Фрэнсис часто попадал в неприятные ситуации, и как только возраст позволил, дед нашел лучшее применение его душевному складу – отправил на военную службу. Это оказалось верным решением. В военных компаниях дядька нашел свое призвание, большую часть жизни проведя в Индии.

Он никогда не был женат, и насколько мне известно, не стремился к общению с родственниками или с кем-либо еще в Англии. Во время редких визитов в Лондон он большую часть дня проводил в своем крыле дома, не удостаивая даже меня, единственного ребенка в семье, своим обществом.

А мне было так интересно наблюдать за ним! Внешне это был высокий грузный мужчина с густой угловатой бородой, с которой он еще больше походил на свирепого пирата (во всяком случае, мне так казалось раньше). Все в этом человеке вызывало мое любопытство: и грубые манеры, редко встречающиеся в нашем окружении, и домашние халаты с расписными узорами и вышивкой на восточный манер, в которых он всегда ходил по дому, пренебрегая приличиями и возражениями моей матери.

Но больше всего меня манили дядины сокровища. Один бог знает, сколько всякой таинственной всячины, привезенной им из Индии, хранилось в его комнатах. Мне не дозволялось находиться в его части дома. Впрочем, во время дядиного отсутствия его комнаты запирались, и не было никакого резона бывать возле них. Но когда Фрэнсис приезжал Пожалуй, то были исключительные случаи, когда я без зазрения совести отваживался нарушить запрет родителей.

Здесь следует рассказать об одном происшествии, которое я потом часто вспоминал, пытаясь воссоздать в памяти каждое дядино слово.

Однажды вечером я незамеченным прошмыгнул в его крыло дома и, как всегда, притаился возле гостиной, где он хранил самые ценные вещи. К моему счастью, дверь в комнату не была закрыта наглухо, и я припал к образовавшейся щели. С замиранием сердца я разглядывал то, что находилось внутри.

На полу и комодах стояли чучела диковинных птиц и животных (среди них я узнал только обезьяну и павлина). На стенах красовались шкуры гепардов и львов, а над камином висела огромная голова носорога с большим белым рогом. Комната была уставлена замысловатыми ларцами, статуэтками заморских красавиц, фигурами каких-то божков и кучей серебряных безделушек. Но все это великолепие не входило ни в какое сравнение с коллекцией дядиного оружия. Как зачарованный я рассматривал мушкеты и ружья, отделанные серебром и перламутром, украшенные драгоценностями кинжалы, сабли и кортики.

Вскоре из комнаты донеслись сдавленные крики. Я не сразу понял, что звуки издавал дядя. Это были крики до смерти напуганного человека, а я не мог представить дядю Фрэнсиса в таком качестве. Затем последовал шум сдвигаемой мебели и бьющегося стекла. И, наконец, в поле моего зрения появился дядя. Но что это?

На моего родственника было жутко смотреть. Он весь трясся и размахивал рукой, словно хотел что-то смахнуть с головы, плеч, груди. Дядя пятился назад, безотрывно глядя на небольшое зеркало в деревянной раме, которое сжимал в правой руке. Его лицо перекосилось от ужаса, словно в зеркале он видел самого дьявола, а короткие крики, которые он издавал, были похожи на звуки из преисподней!

От напряжения, охватившего меня, я непроизвольно подался вперед и, потеряв равновесие, ничком ввалился в комнату. Что было дальше, мне страшно вспомнить. За секунду я испытал такой дикий страх, что казалось, сейчас умру. Я был пойман на месте преступления! И кем?! Человеком, вызывавшем демонический трепет, пиратом, который теперь был вправе обрушить на меня весь свой гнев!

Я лежал на полу и боялся пошевелиться. К моему изумлению, дядя даже не взглянул на меня. Продолжая таращиться в свое отражение, он пятился по направлению ко мне и что-то быстро бормотал. Его голос прерывался, и я смог разобрать лишь несколько повторяющихся слов:

- Адские отродья, прочь от меня, прочь! Я вам не позволю!

Наткнувшись на меня, он остановился как вкопанный, и высоким визгливым голосом вскричал:

- Кто здесь? Помогите! Снимите с меня этих чертовых змей!

Таращась на дядю и превозмогая свой ужас, я нетвердым голосом прошептал:

- Дядя Фрэнсис, тут нет змей.

Дядя по-прежнему не смотрел в мою сторону.

- Что? Не слышу! – уже прорычал он и разразился трехэтажной бранью. – Кто-нибудь в этом чертовом доме поможет мне?

Не знаю, что придало мне сил. Или гнев дядюшки, или страх перед ним, или радость, что вместо наказания за мой проступок меня молят о помощи. Но я до сих пор удивляюсь храбрости, наглости, безрассудной отваге, одновременно охватившим меня. Я вскочил на ноги и что есть сил прокричал, выражаясь в дядиной манере:

- Дядя Фрэнсис, на вас нет ни одной чертовой змеи!

Мои слова произвели на Фрэнсиса впечатление. После секундного замешательства, он, будто сопротивляясь чьей-то неистовой мощи, отвел зеркало от лица и с силой бросил его об пол. Как пружина зеркало отскочило от паркета и ударилось о слоновью ногу, служившую подставкой для зонтов. Вопреки всем ожиданиям, оно не разбилось, а лишь треснуло в нескольких местах.

Тем временем дядя подбежал к столику, на котором стояли, переливаясь всеми цветами радуги, хрустальные графины, плеснул из одного в стакан темно-коричневой жидкости и быстро выпил все до капли. Я заметил, как тряслись его руки и мне впервые стало жаль этого сильного мужчину. Я понял, насколько мои представления о дяде расходились с действительностью.

Дядя пил стакан за стаканом, и вскоре еле сидел, вальяжно развалившись в кресле с высокой резной спинкой. Все это время я как вкопанный стоял у двери и не знал, что мне делать. Тут дядя, наконец, вспомнил о моем присутствии:

- Это ты, сынок? Подойди к дяде Фрэнсису, - протянул он, похлопав себя по коленке.

Я повиновался.

- Не бери в голову то, что ты сейчас видел. У твоего дяди совсем расшатались нервы.

Он скривил губы, видимо, пытаясь выдавить смех, но вдруг снова весь затрясся и, глядя куда-то сквозь меня, тихо, почти шепотом заговорил:

- Это все индийская магия! Меня предупреждали, чтобы я не трогал его вещи. Чертов старик! Как он умолял, чтобы я оставил это зеркало

Тут мужчина отчаянно замотал головой, уперся в меня покрасневшими от выпивки глазами и сиплым голосом проревел:

- Пока я не пристрелил его. Уж больно мне понравилась эта вещица, гори она в аду! И я не привык, чтобы мне перечили

Еще через мгновение он запрокинул голову назад и заснул, оглашая комнату взрывами несносного храпа.

Пребывая в сильном волнении от увиденного, я всю ночь не мог уснуть. Мне мерещились клубки из змей, то набрасывающихся на меня, то ласково трущихся о мою кожу, и Фрэнсис, лукаво подмигивавший мне и заходившийся оглушительным хохотом.

Тем вечером я видел дядю в последний раз. Спустя некоторое время до нас дошла весть о том, что дядя угодил в змеиное логово где-то в джунглях Индии и погиб от многочисленных укусов рептилий.

Конечно, будучи мальчишкой, я не соотнес причину его смерти с тем странным случаем с зеркалом. Таинственный мир дяди, с которым я тогда соприкоснулся, навсегда остался в моей памяти как самое яркое событие моего детства. Его мир завораживал и отвращал одновременно, и впечатления от него настолько контрастировали с обыденной, пресной жизнью моих родителей, что авторитет отца в моих глазах впервые поколебался.

Мой отец был полной противоположностью своего брата. Он обладал отменными манерами, был скромен, и я не слышал, чтобы он когда-нибудь повысил голос, потерял над собой контроль или вел с кем-то душевный разговор. Мы никогда не были близки. Он избегал всплесков детского нрава и всяких проявлений любви с моей стороны. В общем, я воспитывался в атмосфере прохладной сдержанности, если не сказать отчужденности. Кстати, теперь я понимаю, кому обязан безрадостному взгляду на жизнь.

Я рос слабым, болезненным мальчиком и меня мало что могло заинтересовать, воодушевить или обрадовать. Кроме, пожалуй, одного - фотографирования. Не знаю теперь, благодарить этого человека или ненавидеть, но любовь к фотографии привил мне сам Уильям Тальбот.

Отец обучался с ним в университете, и я не раз слышал впечатляющие истории об этом весьма одаренном ученом. Но знакомство с ним превзошло все мои ожидания.

Помню, как однажды мистер Тальбот гостил у нас в доме. В то время его занимала идея совершенствования своего метода – калотипии, за которую он получил медаль Королевского Общества. По сути, он трудился над получением мгновенной фотографии, и настолько был поглощен своим изобретением, что заразил и меня.

Мне тогда было лет пятнадцать – шестнадцать, возраст, когда увлечение чем-либо оставляет отпечаток на всю жизнь. Так и случилось. Каждый день после отъезда мистера Тальбота я просился в его мастерскую, и когда это получалось, часами наблюдал за ходом экспериментов. Конечно, в мальчишеских грезах я мечтал пойти по стопам этого великого ученого.

Но отец видел мое будущее в медицине. С молоком матери впитавший горечь ошибочного распоряжения финансами, он не сумел вести какую бы то ни было самостоятельную финансовую стратегию, и наша семья довольствовалась доходом от сдачи земли в аренду. Отцу стоило немалых усилий, чтобы поддерживать образ жизни, привычный для людей нашего круга, поэтому достойный заработок и уважение в обществе – это все, о чем он мечтал для меня.

По правде сказать, на деле я ничуть не противился такому ходу событий. Чем старше я становился, тем явственнее страдал от физического нездоровья. В основном, я мучался мигренями, и к тому же, проявлял опасную склонность к ипохондрии. Я рассчитал, что медицинское образование будет полезным, если не для последующей практики, то хотя бы для понимания природы своего болезненного состояния (забегая вперед, скажу, что мои надежды в этом смысле не оправдались, и полученное образование ничуть не продвинуло меня к объяснению причин моего нездоровья).

- И потом, - любил повторять отец, - с должным образованием ты сможешь заняться любой наукой, какой пожелаешь. Мистер Тальбот, к примеру, в юности не думал ни о какой фотографии. Прежде он стал уважаемым ученым, а уж затем увлекся своей калотипией.

К наукам у меня действительно были все способности. Без ложной скромности скажу, что учился я всегда успешно, проявляя усердие и выдержку там, где мои сверстники скучали и теряли всякое терпение. Об этом я имел возможность судить лично.

Как-то у нас полгода проживал мой кузен Гарольд, сын сестры моей матери. Он был мне ровесник, и тогда я впервые обнаружил разницу характеров между мной и другими детьми. Оставалось только удивляться несдержанности и буйному темпераменту моего брата.

Гарольду было так скучно на уроках, что он постоянно придумывал всяческие отговорки и причины, которые позволили бы нам быстрее окончить занятия. Когда его весьма талантливо сыгранные инсценировки с разнообразными болезнями перестали производить на нашего учителя миссис Коллинз должное впечатление, в ход пошли мертвые жуки, тараканы и прочие насекомые, оказывающиеся у учителя в тетрадях и книгах.

После того, как была разыграна и эта партия, Гарольд перешел к артиллерии более внушительными животными. Как-то перед занятием он подсунул в портфель учительнице большую дохлую крысу, которая оказалась живой, и во время урока пыталась выбраться на свет из тесного жилища. Подслеповатая миссис Коллинз опознала животное только когда нащупала крысу в портфеле и вытащила ее оттуда за жирную усатую морду.

Вначале Гарольд ликовал, ведь мы остались без репетитора (миссис Коллинз наотрез отказалась появляться в нашем доме). Но после крепкой взбучки братца к нам приставили такого учителя, при котором мы оба боялись даже пикнуть.

Тогда Гарольд сосредоточил свое внимание на мне. С одержимой настойчивостью он стремился вовлечь меня в свои игры, без конца придумывая все новые забавы, и мне до сих пор непонятно, откуда он черпал силы и энергию для этого. В конце концов, его неугомонный нрав стал донельзя тяготить меня.

Еще тогда, в отрочестве, я впервые осознал ценность одиночества и дал себе зарок ни при каких обстоятельствах не обременять себя отношениями с кем бы то ни было, кроме родителей. И данное обещание я с честью сдержал, если не считать общества приставленной ко мне компаньонки моей матери Марты Харрингтон, ирландки по происхождению.

Эта девушка вошла в нашу семью, когда умер отец. В то время я заканчивал обучение в Эдинбурге, и не мог обеспечить мать должной заботой. Мисс Харрингтон за считанные недели смогла настолько обаять мать и сделаться незаменимой в нашем доме, что матушка перевела ее из сиделки в компаньонки, обеспечив немалым жалованием и впоследствии отписав приличное наследство.

Вначале я был рад постоянному присутствию компаньонки в нашем доме, так как ее влияние на мою мать было очевидным и заслуживало самой высокой похвалы. Но потом дело приняло неожиданный поворот. Незадолго до своей смерти матушка взяла с меня обещание оставить Марту в доме в качестве моей помощницы. Девушка и впрямь была очень смышленая и крепко держала в своих руках все дела по нашему имению, и я с легкостью согласился. Однако я и предположить не мог, что выйдет из данного матери обещания.

Дело в том, что после смерти родителей меня все чаще одолевали сильные мигрени, и я мог днями не выходить из дома из-за мучительных головных болей. Адские боли, в свою очередь, отзывались во всех клетках моего тела и порождали такие приступы страха смерти, что я частенько прощался с жизнью.

Марта же стала для меня настоящим спасением, а по сути, единственным другом, без которого я уже не мыслил своего существования. Часы напролет девушка сидела рядом с моей кроватью, давая мне нюхательные соли, прикладывая холодные компрессы и накладывая руки на мою голову. Каким-то сверхъестественным чутьем она определяла особо болевую зону. Ее руки заставляли боль отступить, панический бред исчезал, и я мог снова свободно вдыхать воздух.

Удивительно, но постоянное присутствие мисс Харрингтон не раздражало меня, как общение с любыми другими людьми. Напротив, мне было приятно ее общество, и в этом я могу признаться лишь теперь, спустя столько лет.

Марта проявляла чудеса скромности, хотя была единственным человеком, жизнью которого я интересовался. К примеру, она почти не рассказывала о своем детстве в Ирландии, и всякий раз, когда разговор касался этой темы, в ее глазах мелькало странное, почти болезненное выражение. Она либо переводила беседу на другое, либо отделывалась короткими, уклончивыми фразами, которые лишь добавляли ей таинственности.

Ко всему прочему, скажу, что девушка отличалась не только сильным характером, но и весьма впечатляющей внешностью. Вопреки ирландским корням, у нее были темные, почти черные волосы, и смуглая кожа. А темно-карие глаза выразительно смотрели на собеседника, без слов убеждая в своей правоте и призывая к неукоснительному выполнению ее, без сомнения, праведных требований. Не скрою и то, что кроме поразительно красивого лица, господь наделил Марту выдающимися женскими формами и осиной талией.

Наверное, из-за этих ее достоинств, а также по причине моей крайней необщительности с другими представительницами противоположного пола, все мои знакомые пребывали в уверенности относительно имеющейся между нами личной связи, что ставило меня порой в двусмысленные, если не сказать дурацкие ситуации.

Сама же Марта словно не замечала интригующих взглядов посетителей дома. Казалось, она считала ниже своего достоинства растрачивать внимание на всех остальных, кроме вверенного ей на попечение молодого мужчины (то есть меня). Да-да, с первого дня нашего знакомства, после представления нас матушкой, у меня возникло ощущение, что теперь я нахожусь под неусыпной опекой этой девушки. Чувство, наверняка испытываемое каждым ребенком, которому посчастливилось находиться под защитой мудрого и любящего родителя. Странное ощущение для мужчины, к тому же старшего эту девушку по возрасту. Но, по правде, дело обстояло именно так.

В общем, со временем и я научился воспринимать наше с Мартой общение как нечто, не укладывающееся в привычные обществу рамки, и следовательно, не приемлемые для понятного объяснения третьим лицам.

Теперь, пожалуй, я рассказал достаточно, чтобы перейти к сути своего повествования.

Глава II. Дама со снятой головой

Я заканчивал утренний туалет, когда в дверь ванной комнаты постучала Марта.

- Мистер Бакстер, вас спрашивает мистер Берч. Мне сказать, чтобы он зашел после завтрака?

- Нет-нет, ни в коем случае, Марта, пригласите его позавтракать с нами, - ответил я.

Гарольд Берч – мой кузен, о котором я рассказывал ранее. Теперь он состоял на службе в лондонской полиции и, надо сказать, достиг там немалых высот: дослужился до звания инспектора и был на хорошем счету у начальства, что сулило ему продвижение и в дальнейшем. По правде сказать, я так и не смог понять иронию судьбы, позволившую этому неугомонному задире, который, помнится, не мог самостоятельно решить ни одной сколь-нибудь сложной задачки, сделать себе имя в британской полиции. Как все же непредсказуема судьба человека

После знакомства с Мартой Гарольд стал на удивление частым гостем в моем доме, что наводило на определенные размышления. Впрочем, он и не скрывал свое восхищение моей помощницей (после пожара Марта продолжала у меня служить по собственной воле, обходясь без жалования, ко всему прочему, внося приличный финансовый вклад в общее хозяйство, поэтому прислугой я ее теперь никак не мог называть).

Но девушка не отвечала кузену взаимностью. Напротив, будучи весьма прямолинейной, Марта неоднократно демонстрировала если не неприязнь, то, по крайней мере, свое неодобрение его шумной и заносчивой персоны. Но, казалось, такое поведение Гарольду нравилось и еще больше подстегивало на всяческое выражение своей благосклонности.

Вот и теперь он стоял у обеденного стола с корзиной фиалок, восхищенным взглядом наблюдая за тем, как Марта заканчивает приготовления к завтраку. По-видимому, она так и не предложила гостю сесть, и я подумал, что нужно выбрать подходящее время и все-таки уговорить девушку быть полюбезнее с моим братом.

После обмена приветствиями, мы сели за стол.

- Что нового на службе обществу? – расправляясь с порцией картофельной запеканки, начал беседу я.

- Вот с этим я и пришел к тебе, Ноэль, - обращаясь ко мне, но смотря при этом на Марту, заговорщицки проговорил Гарольд. – Мне поручили, точнее, я сам вызвался, сопровождать в морском путешествии до Америки и обратно одну видную правительственную шишку – сэра Генри Стоуна. Я сразу подумал о вас с Мартой: после этого жуткого пожара такая поездка как нельзя кстати была бы для вас обоих. Только представь, месяц чистого морского воздуха на шикарном пароходе – что сейчас может быть лучше?

Я растерялся. Вообще-то я никогда не был склонен к внезапным переменам в жизни, тем более, к авантюрным мероприятиям, на которые был щедр мой кузен. И мои мысли свелись только к тому, как в очередной раз отвергнуть предложение Гарольда, по возможности, без утомительных объяснений. Наконец, я нашелся:

- Но мне это не по карману, Гарольд, ты же знаешь.

- Чепуха, я уже обо всем договорился! – словно предвидя мои возражения, ответил кузен. - Ты же, помнится, занимался фотографией, и аппарат у тебя есть.

- И что из того? – не понял я.

- А то, что капитан корабля, Итон Кендалл – мой старый приятель. Недавно за партией в бридж он жаловался мне, что возить толстосумов – сущее наказание. Они целыми днями шатаются по борту и сходят с ума от безделья. Правда, там уже набран целый штат артистов, но они для вечерних представлений. А что пассажиры будут делать днем? И когда я предложил услуги знакомого фотографа, он был счастлив. Только подумай, Ноэль, за одну фотографию на корабле эти богачи выложат сумму в несколько раз больше, чем в любом лондонском салоне!