Птица в клетке. Хроника жизни Авиценны

Глава 4. Цена за жизнь эмира

Весть о болезни эмира дошла до их квартала на третий день. Её принёс молочник, который божился, что слышал это от слуги самого дворцового лекаря. Хусейн сидел во дворе с рукописью аль-Фараби на коленях, когда отец вернулся с базара с лицом человека, увидевшего дурной сон наяву.

— Нух ибн Мансур не встаёт, — сказал Абдаллах, опускаясь на курпачу. — Пятна по всему телу. Лекари приходят и уходят молча.

— Молча — это как? — Хусейн отложил свиток.

— Значит, боятся сказать вслух то, что думают.

Абдаллах потёр лицо ладонями.

— Яд, сынок. Все шепчут про отравление.

Три дня в квартале только и говорили, что о болезни эмира. Лавочники закрывали ставни раньше обычного. У мечети собирались кучками, понижая голос, стоило пройти мимо страже. Один водонос, которого Хусейн знал в лицо, вечером третьего дня остановил его у ворот.

— Слыхал, малой? Двор ищет.

— Что ищет?

— Ну кого. Лекарей. Всех подряд. Меня вон вчера спрашивали, нет ли у меня племянника учёного. Я говорю: нету. Он говорит: и хорошо, что нету. Значит, тебе за него отвечать не придётся.

Он ушёл, посмеиваясь своей же шутке. Хусейн стоял ещё минуту у ворот.

На четвёртый день пришёл человек в дорогом халате, слишком дорогом для их улицы, и спросил у соседей, где живёт мальчик, что превзошёл Натили. Хусейн узнал об этом раньше, чем увидел самого человека. Отец влетел в дом бледный.

— Двор ищет лекарей. Любых, даже мальчишек, если о них говорят.

— Я пойду, — сказал Хусейн.

Он произнёс это раньше, чем успел додумать мысль до конца.

— Нет.

Отец схватил его за плечо, крепче, чем когда-либо раньше.

— Ты понимаешь, куда идёшь? Если он не поднимется после тебя, спросят с тебя. Кадий давно ждёт повода.

— А если я не пойду и его не станет без меня, кто-то потом скажет: мальчик мог попробовать и не попробовал.

Отец молчал долго. За окном прокричал муэдзин, и в доме сделалось совсем тихо. Хусейн смотрел на отцовское лицо. Абдаллах постарел за эти три дня. Виски стали как посыпанные золой.

— Твоя мать не переживёт, если тебя схватят во дворце, — сказал наконец Абдаллах.

— Она не переживёт, если меня схватят где угодно. Дело не в месте.

Абдаллах не сразу ответил. Позвал жену:

— Ситора. Иди сюда.

Мать пришла из глубины дома, увидела лицо отца, лицо сына, ничего не сказала. Просто села на курпачу рядом. Пальцы её были в муке.

— Хусейн идёт во дворец.

Мать несколько мгновений смотрела в пол. Потом подняла глаза.

— Поужинал?

— Нет ещё.

— Идём. Поешь. Во дворце тебя никто ждать не будет с горячим.

Она встала, вытерла руки о тряпицу у пояса и пошла на кухню. У двери обернулась. Голос был ровный, но чуть выше обычного:

— Абдаллах. И ты иди. Хусейн один за столом не сядет.

Отец кивнул.

На кухне мать поставила перед сыном чашу с супом. Тем самым, с чечевицей, который она варила всегда, когда кто-то из домашних болел или уходил в дорогу. Хусейн узнал вкус, ещё не поднеся ложку ко рту. Она успела бросить туда щепоть кумина, чуть больше обычного. Так делали, когда молились за возвращение.

— Ешь, — сказала мать. — Не спеши. У дворца стены толстые. Подождут.

Хусейн ел. Мать села напротив, молча наблюдая за сыном. Не спрашивала ни о чём. Только раз положила руку ему на плечо, коротко, и убрала. Абдаллах ел рядом, медленно, глядя поверх сына.

Когда сын поел, мать подала ему чистый халат, тёмно-серый, тот, что берегли для мечети по пятницам.

— Не в старом же во дворец. Хусейн, ты сегодня будешь стоять перед эмиром. Стой аккуратно.

Он переоделся. Мать поправила ему воротник, разгладила плечи. Отец с сыном вышли на крыльцо. Мать не пошла за ними. Она осталась в дверях и не смотрела в сторону улицы. Держалась одной рукой за косяк, будто без него не устояла бы.

Отец взял руку сына в свои и сжал её, накрыв ладонью серебряный перстень.

— Помни, чей ты сын. Что бы там ни случилось.

* * *

Дворец встретил его стражей у ворот. Стражники долго не хотели пускать «мальчишку с улицы» дальше двора, пока не подошёл распорядитель, усталый человек с серым лицом, и не махнул рукой.

— Пускай войдёт. Хуже уже не будет.

— Хаким сказал: только тех, кого он знает.

— Хаким сегодня сказал много чего. Ты, дуралей, что теперь, будешь у меня спрашивать при каждом входе? Иди на пост.

Стражник посторонился, но проводил Хусейна взглядом. Не злым, скорее скучающим взглядом человека, который сегодня уже устал бояться.

Хасс-ода эмира пахла розовой водой и болезнью. Тяжёлый, приторный дух, который не могли перебить ни благовония, ни открытые ставни. Три врача стояли у ложа, все трое в чёрных халатах, все трое с одинаковым выражением лиц. Смесь усталости и облегчения оттого, что теперь есть на кого свалить неудачу.

— Ещё один, — произнёс старший, не глядя на вошедшего. — Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Иди домой, дитя. Здесь не место для игр в лекаря.

Хусейн не ответил. Подошёл к ложу. Эмир Нух ибн Мансур лежал на боку, подтянув колени к груди. Поза человека, которого скручивает изнутри. Кожа на висках блестела от пота. На предплечьях и груди темнели пятна.

— Яд, — сказал второй врач, глядя на Хусейна с превосходством. — Это очевидно любому, кто учился медицине хотя бы месяц.

— А кто-нибудь спросил, что он ел до того, как заболел?

Тишина. Врачи переглянулись.

— При чём тут еда, — начал третий, но Хусейн уже сидел на краю ложа, взяв запястье эмира двумя пальцами.

Толчки бились неровно, слишком быстро для покоя. Не тем рваным, паническим ритмом, что бывает у отравленного. Хусейн считал удары, шевеля губами, глядя не на врачей, а на грудь эмира, поднимающуюся и опускающуюся.

Сто двадцать. Быстро, но ровно. У отравленного ритм скакал бы, обрывался бы через удар. Здесь ничего похожего.

— Сколько дней жар?

— Шестой, — ответил распорядитель от двери.

— Поднимается вечером, спадает к утру?

— Да. Откуда ты знаешь?

Хусейн не ответил сразу. Отпустил запястье, коснулся лба эмира тыльной стороной ладони. Горячий, но не сухой, влажный от испарины. Осмотрел пятна ближе. Не сплошные, не расползающиеся, скорее рассеянные, будто что-то собиралось под кожей мелкими лужицами и там застывало.

Он приподнял край халата на правом боку эмира, осторожно, глядя на рёбра.

— Что ты делаешь? — резко спросил старший врач.

— Смотрю, где темнее. Если под правым подреберьем темнее, чем на плечах, это точно не яд.

Он опустил ткань. Под рёбрами пятна были крупнее.

— Если бы это была отрава, — сказал он наконец, — жар держался бы ровно, не спадая, пока яд в теле. А у него жар отступает и возвращается. Так ведёт себя не отрава. Так ведёт себя лихорадка, которая рождается внутри тела, а не приходит снаружи.

— Мальчишка возомнил себя учителем, — процедил старший врач.

— Я не учитель. Я просто спросил то, чего не спросили вы.

Старший врач шагнул ближе, и в этом движении было больше угрозы, чем в словах.

— Ты знаешь, что будет, если он не поднимется после твоего лечения? Мы хотя бы можем сказать двору: делали всё, что предписывает наука. А что скажешь ты?

— Что попробовал то, чего не пробовали вы шесть дней.

Хусейн не отступил.

— Вы стоите здесь с шестого дня и повторяете одно слово. Яд. Как будто, повторив его достаточно раз, снимете с себя вину, если его не станет.

— Дерзкий щенок.

— Может быть. Но дерзкий щенок хотя бы посчитал ему удары сердца.

Второй врач, помоложе, вдруг подал голос, тише, без прежнего превосходства.

— Допустим, ты прав насчёт лихорадки. Что дальше? Отвар не снимет жар за одну ночь.

— Не снимет.

Хусейн впервые за разговор посмотрел на него без раздражения.

— Но снимет напряжение в животе, снизит испарину, даст телу время побороть жар самому. Тело эмира не слабое. Оно просто воюет без подмоги шесть дней подряд, пока вы искали, кого обвинить.

Распорядитель у двери издал звук, похожий на сдавленный смех, тут же подавленный кашлем.

* * *

В Газне в тот месяц праздновали победу.

Махмуд, ещё не султан, но уже хозяин половины Забулистана, сидел на возвышении и смотрел, как в яму перед троном сыплют трофейное серебро. Переплавить, перечеканить, пустить в оборот с новым именем на монете. Он никогда не улыбался первым. Улыбка означала слабость, а слабости в его дворе не прощали никому, включая хозяина.

Гонец, только что вернувшийся из Бухары, стоял, согнувшись почти до пола. Пыль дороги ещё лежала на его сапогах и на нижней кромке халата.

— Государство Саманидов слабеет, повелитель. Эмир Нух едва выжил. Говорят, спас его не лекарь двора.

— А кто?

— Мальчишка. С улицы. Из квартала переписчиков.

— Имя.

— Хусейн. Сын Абдаллаха, мелкого чиновника. Собирателя налогов при наместнике.

Махмуд не сразу поднял взгляд от чеканщика, который взвешивал новый диск серебра.

— Мальчишка, значит.

— Так говорят, повелитель. Люди в городе повторяют. Даже женщины на базаре.

— Сколько ему лет?

— Семнадцать, повелитель.

Махмуд молча смотрел на монету. Чеканщик подал ему новую, ещё тёплую. Махмуд принял её и провёл большим пальцем по свежему оттиску собственного профиля. Оттиск был чуть смазан на щеке. Он молча вернул монету чеканщику. Тот побледнел и убрал брак в отдельный ящичек, тот, где уже лежало десятка полтора таких же неудач.

— Запомни это имя, — сказал Махмуд, не поворачиваясь. — Мир, слабый настолько, чтобы его спасали мальчишки, долго не проживёт. А то, что спасает слабый мир, рано или поздно пригождается тем, кто хочет его забрать.

— Слушаюсь, повелитель.

— Пошли ещё людей в Бухару. Пусть смотрят, что станет с этим мальчишкой дальше. Государства слабеют не сразу. Сначала слабеют их правители. Потом их лекари. А после всё, что между ними стоит.

Гонец поклонился и вышел. Махмуд ещё долго сидел, вертя монету между пальцами, слушая звон чеканки в яме перед троном. Один из молодых слуг у стены не выдержал, тихо кашлянул. Махмуд повернул голову на звук. Слуга съёжился, прижался лопатками к стене. Махмуд смотрел на него ровно, без выражения, потом отвернулся.

Слуга больше не кашлял до конца дня.

* * *

К вечеру шестого дня Хусейн уже не спрашивал разрешения у врачей. Просто делал то, что считал нужным, а они слишком устали, чтобы спорить.

Он составил отвар. Горькая полынь против жара, немного чабреца против спазмов в животе, камфорой смочить виски и грудь, снять испарину. Ничего из того, что не знали бы старшие врачи. Разница была не в травах.

— Три раза в день, — сказал он служанке, протягивая глиняную чашу. — Тёплым, не горячим. И следите за пятнами. Если начнут темнеть сильнее, зовите меня немедленно.

— Тебя? — переспросила служанка, оглядываясь на врачей.

— Меня, — сказал Хусейн. Врачи не возразили.

Старший из них ушёл первым, не сказав ни слова. За ним второй, за ним третий. У двери третий обернулся.

— Мы вернёмся утром. Посмотрим, что от него останется.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Ночь прошла тяжело. Хусейн не уходил из хасс-оды. Сидел у стены, сжимая и разжимая ладонь всякий раз, когда эмир вздыхал глубже обычного. Дважды эмир вскрикивал во сне, и оба раза Хусейн вскакивал первым, раньше врачей, раньше слуг, чтобы проверить лоб, дыхание, толчки под кожей на запястье.

За третьим часом ночи чираг у изголовья начал коптить. Слуга, спавший у двери сидя, не проснулся. Хусейн встал, подрезал фитиль, добавил масла из глиняной склянки. Пламя выровнялось, дало ровный жёлтый свет. Он вернулся к стене и снова сел.

Он смотрел на потолок хасс-оды. Расписной, с растительным узором по кайме, с золочёными звёздами по центру. Он никогда не видел таких потолков. В его комнате был просто беленный глиной свод, местами закопчённый от чирага.

Ближе к утру эмир снова застонал. Хусейн подошёл, приложил ладонь ко лбу. Кожа была влажной, но уже не такой раскалённой, как вечером. Он повернул эмира на спину, чтобы облегчить дыхание. Подложил под голову свёрнутое полотенце.

К рассвету жар начал спадать. Не резко, не чудом, а медленно, как отступающая вода.

Служанка принесла новый отвар и лепёшку.

— Поел бы, хаким.

Она сказала это без иронии, впервые за всю ночь.

Хусейн ел стоя, глядя на эмира. Лепёшка была вчерашняя, суховатая, но зубы у него были крепкие. Он не заметил, как съел всю.

Он сел обратно к стене. Проверил ещё раз лоб эмира и наконец, впервые за ночь, разрешил себе прикрыть глаза. Не заснул. Просто закрыл, чтобы дать глазам отдохнуть от пламени чирага.

На третье утро эмир открыл глаза осмысленно, узнал собственного распорядителя и спросил слабым голосом, кто был тот мальчик, что сидел у его постели.

Эмира усадили среди подушек, худого, бледного, но живого, и Хусейна привели в хасс-оду как гостя.

— Мне сказали, что ты спорил с моими врачами, — произнёс Нух ибн Мансур. Голос был тих, но в нём слышалось прежнее достоинство правителя.

— Я не спорил, повелитель. Я задавал вопросы, на которые у них не нашлось ответов.

Эмир усмехнулся, слабо, одними уголками губ.

— Дерзкий ответ для мальчика в моих покоях.

— Простите. Я не умею иначе.

— И не учись.

Эмир указал на сундук у стены, окованный медью.

— Открой.

Внутри лежало золото. Столько, сколько Хусейн не видел за всю жизнь. Динары, слитки, украшения с камнями, отобранные, судя по виду, из личной казны.

— Бери, сколько унесёшь. Ты вернул мне жизнь.

Хусейн смотрел на сундук долго.

— Золото лежит в сундуке, повелитель. Его можно украсть, потратить, потерять в дороге.

Он поднял взгляд.

— А то, что вы могли бы дать мне вместо золота, украсть нельзя.

— Что же ты хочешь?

— Ключ от «Сиван аль-Хикма».

В покоях стало тихо. Даже врачи, стоявшие у двери, перестали перешёптываться.

— От дворцовой библиотеки? — переспросил эмир, будто ослышался.

— Да, повелитель.

Нух ибн Мансур смотрел на него долго. Дольше, чем позволял этикет, дольше, чем требовала простая благодарность. Потом кивнул распорядителю.

— Дайте ему ключ.

И, повернувшись к Хусейну, добавил тише:

— Ты первый за многие годы, кто просит у меня не то, что можно потратить.

* * *

Ключ оказался тяжелее, чем выглядел. Холодное железо легло в ладонь рядом с отцовским перстнем. Хусейн сжал кулак.

Кованая дверь библиотеки поддалась не сразу. Заскрипела, отвыкнув от чужих рук. Толкнула в лицо запахом старого пергамента и дыма ладана, которым здесь окуривали свитки от насекомых.

Хусейн шагнул внутрь и замер.

Полки уходили в темноту дальше, чем доставал свет масляной лампы, которую нёс за ним слуга. Свитки лежали ярусами, перевязанные лентами разных цветов, по языкам. Греческий, персидский, санскрит. На корешках некоторых книг блестела золотая вязь, потускневшая от времени, но всё ещё различимая. Голубоватый отлив самаркандской бумаги проступал там, где свет падал под нужным углом. Хусейн провёл пальцами по ближайшей полке, стирая пыль десятилетий, и подумал, что за этой дверью спрятаны ответы на вопросы, которые он ещё даже не научился задавать.

Слуга поднял лампу выше. Тени качнулись по рядам полок. Хусейн шёл вдоль стеллажей медленно, не притрагиваясь ни к чему без спроса, только читая надписи на кожаных корешках. Врачебные трактаты рядом с трудами по звёздам, персидские сборники стихов рядом с греческой геометрией, которую здесь, кажется, никто не открывал десятилетиями. В дальнем углу, у окна с решёткой, стоял низкий стол переписчика, пустой, без единого листа. Хусейн остановился рядом, провёл ладонью по гладкому дереву столешницы, отполированному локтями многих рук до него.

На соседней полке его взгляд зацепился за один свиток. Тёмная кожаная обложка с полустёртой золотой вязью. Хусейн наклонился ближе, разобрал арабские буквы. Гален. Пятый том. Тот самый, о котором аль-Фараби писал: «многие ищут, немногие держали в руках». Хусейн осторожно протянул палец, но не снял свиток с полки. Постоял, вслушиваясь в собственное дыхание.

Он снял свиток. Раскрыл первую страницу. Почерк был мелкий, убористый, с наклоном вправо. Тот же почерк, что в дедовских учебниках, только тоньше, старее. Хусейн бережно закрыл свиток и вернул на полку. Он вернётся сюда завтра. И послезавтра. И потом.

— Здесь работали лучшие умы Мавераннахра, — сказал распорядитель, стоявший у входа. — Половина из них уже в земле. Библиотека их пережила.

— А что случится с теми, кто придёт после них?

Распорядитель не ответил сразу. Пожевал губами.

— Не моё дело, хаким. Моё дело — ключи и замки. А кто там что переживёт — это тем, кто сверху, виднее.

Он усмехнулся и добавил тише:

— Ты, малой, только вот что. По ночам сюда не ходи один. Тут по коридорам сквозняки такие, что лампу задувает, а ты в темноте между полок останешься. Я двадцать лет тут служу, а всё равно не люблю ночью заходить.

— Спасибо, отец. Я запомню.

— И ещё. — Распорядитель посмотрел в сторону двери, понизил голос. — Ключ, что тебе дали. Он один. Второго нет. Раньше было два. Второй потерялся ещё при отце нынешнего эмира. Так что смотри не потеряй. А то будешь у меня отпирать через окно.

Хусейн опустил ключ в поясной кошель и прижал ладонью. Металл через ткань кошеля был холоднее серебряного перстня.

За спиной скрипнула дверь.

Хусейн обернулся. Трое врачей стояли в проёме, не входя, только глядя. Тот, что называл его мальчишкой, смотрел теперь без насмешки. Смотрел так, как смотрят на то, что решили однажды уничтожить.

Дверь закрылась. Свет лампы качнулся на стенах.

Хусейн остался один среди тысяч чужих знаний.

Глава 5. Лабиринт мудрости

Первую ночь в библиотеке Хусейн проспал сидя, привалившись спиной к холодной полке, потому что боялся проспать рассвет и упустить хоть один час среди этих свитков.

Проснулся он от того, что затекла шея. Масляная лампа догорела до последней трети фитиля, и в её неровном свете полки казались выше, чем накануне вечером. Хусейн потёр лицо ладонями, встал, разминая спину, и подошёл к ближайшему стеллажу.

Свитки лежали ярусами. Одни перевязаны алой лентой, другие синей, третьи вовсе без ленты. Брошены как попало, будто последний хранитель уходил второпях. Хусейн провёл пальцем по корешку верхнего трактата, стирая пыль. Пахнуло старой кожей и слабым горьким дымом ладана, которым здесь окуривали свитки от насекомых. Запах слежался в стенах давно, был почти уже не запах, а память о нём.

— Рано встал, — раздался голос за спиной.

Хусейн обернулся. В дверях стоял старик в выцветшем халате переписчика, с седой бородой, коротко остриженной по подбородку, и с чернильными пятнами на пальцах, такими старыми, что въелись в кожу навсегда. Он держал в руке глиняную плошку с маслом, шёл заправлять лампы. Смотрел на Хусейна не враждебно, но и не тепло. Так смотрят на новую вещь в доме.

— Меня приставили следить за порядком, пока эмир не назначит нового хранителя, — сказал старик. — Зовут Джафар. Библиотека три года стояла без варрака. Последнего не стало, и никто не спешил заменить его.

— Почему?

— Спроси у тех, кто решает такие вещи. — Джафар пожал плечами и поставил плошку на низкий стол переписчика, тот самый, пустой, у которого Хусейн стоял накануне вечером. — Я лишь слежу, чтобы крысы не грызли переплёты и чтобы сырость не проела бумагу. Дальше этого моя должность не идёт.

Он оглядел юношу с ног до головы, задержавшись взглядом на измятой одежде, в которой тот, видно, и спал.

— Тебе бы принести сюда хоть тюфяк, — добавил Джафар. — Каменный пол не располагает к долгой службе спине. Особенно в твои годы, пока кости ещё растут.

— Привыкну, — ответил Хусейн. — Отец с матерью в квартале переписчиков, а мне теперь ближе к книгам, чем к дому.

Джафар хмыкнул и ушёл заправлять лампы в дальнем конце зала.

* * *

Дни потекли одинаково и совсем не похоже друг на друга.

Утром Хусейн просыпался с первым азаном. Съедал лепёшку, которую ему теперь приносили из дворцовой кухни, и садился за работу. Он разбирал полки по разделам, которые придумывал на ходу. Сначала врачебные трактаты, потом труды по звёздам, потом фальсафа, греческая мудрость в персидском и арабском платье. Индийские манускрипты лежали отдельно, непонятные, с вязью, которую он ещё не умел читать. Но и их он раскладывал по темам, которые угадывал по рисункам на полях.