Зулейха находит свой путь
- -
- 100%
- +
Она закрыла рот и промолчала.
Тогда мать пересела ей за спину, взяла с полки гребень и стала расчесывать ей волосы, как делала, когда дочь была маленькая и не давалась. Она вела гребнем от макушки и придерживала прядь у корней, чтобы не тянуло, и ни одна из них за все это время не сказала ни слова. Потом мать заплела ей косу и завязала ее так туго, как заплетают в дорогу, а не на ночь.
Она посидела еще немного, потом вынула из-за пазухи влажную тряпицу, и в тряпице был отломленный побег с молодыми листьями.
— От твоего дерева. Я утром отломила, пока не видели. В дороге поливай из своей доли, не из общей, а то не дадут. Может, и примется у них.
Зулейха взяла побег и не нашлась что сказать.
К няньке она пошла сама, уже в темноте. Старуха не встала ей навстречу и не подвинулась.
— Уезжаешь.
— Уезжаю.
— Ну.
Зулейха села на пол напротив, как садилась все лето.
— Ты мне ничего не скажешь?
— А что говорить? Я тебе все сказала тогда, ты не слушала. — Нянька повела плечом. — Я говорила: назовешь и деться будет некуда. Назвала?
Зулейха промолчала.
— Ну и молчи, твое дело. — Старуха помолчала тоже и заговорила ровно, как читают опись. — Только запомни, девка. Это не дорога. Это перевозка. Дорогу человек выбирает сам и сам поворачивает, где хочет, а тебя везут.
— Я сама сказала «да». Меня никто не заставлял.
— Сама.
Нянька подняла на нее глаза, и в темноте они блеснули.
— Первый раз вижу, чтобы поклажа сама просилась на осла.
***
Вышли до жары, в серой рани, когда во дворе еще держалась ночная прохлада. На пороге Зулейха задела ногой щербину. Ту самую, о которую спотыкались все, сколько она себя помнила, и за которой так и не позвали каменщика.
Отец вышел проводить и постоял рядом, пока ее сажали на лошадь.
— Не позорь меня там, — сказал он. — Больше мне сказать нечего.
Мать стояла у ворот и не подошла ближе. Она держала руки сложенными у пояса и смотрела так, как смотрят, когда хотят запомнить не лицо, а всю дочь целиком, с лошадью и вьюками. Наиль ехала позади, среди поклажи, и за все утро не сказала ни слова.
За воротами Зулейха оглянулась один раз.
Она ждала, что сейчас внутри что-то оборвется, и была к этому готова с вечера. Ничего не оборвалось. Дом стоял целый, розовый с восточной стороны, дым уже шел из кухни, и во дворе кто-то гнал птицу к воде. Дом стоял и мог стоять так без нее сколько угодно. Вот тогда она и повернулась вперед и больше не оглядывалась.
К полудню кончились сады, а за ними и поля. Пошла земля пустая и желтая, и колокольчики на вьюках стали слышны так громко, как будто их прибавилось.
Песок оказался в еде в первый же день. Вода в кожаных мехах отдавала шкурой, и Зулейха пила ее и не жаловалась, потому что жаловаться было некому и не о чем: она сама попросилась.
К вечеру у нее сгорели скулы и нос, и кожа на руках стала стягиваться. Побег она поливала из своей чаши, отпивая меньше, чем хотелось, и раз в день разворачивала тряпицу посмотреть, не пожелтели ли листья.
Погонщики между собой говорили о переходах и о том, где будет вода, и ни разу не сказали, сколько идти. Она спросила один раз и получила ответ, что придут вовремя, а раньше времени не приходят.
Вечером встали у пересохшего русла. Погонщики развели костер, развьючили ослов и стреножили ее лошадь, и разговоры быстро стихли.
Зулейха отошла от огня немного дальше, чем следовало. Впереди, там, куда ее везли, было темно и ровно, и оттуда тянуло сухим ветром прямо ей в лицо.
— Я еду к тебе, — сказала она.
Ветер унес ее слова в ту сторону, откуда она пришла.
Глава 4. Чужой дом
Она въезжала в город мужа и с первой улицы искала глазами одно лицо.
Город открылся сразу за последним холмом, и до этого утра она представляла себе только дорогу, а не то, чем дорога кончится. Дома здесь стояли теснее, чем у нее на родине, и выше. Пахло рекой, печеным хлебом и еще чем-то сладковатым и тяжелым, должно быть, тем самым ладаном, о котором говорили послы.
Улица глухо отдавалась под копытами вьючных ослов, а над крышами кружили птицы, каких она прежде не видела. Наиль ехала рядом, кутаясь в дорожный плащ: солнце стояло еще низко, и от реки тянуло утренней сыростью. Служанка два раза открывала рот и так ничего и не сказала.
Караван свернул к воротам с медными накладками. Там уже ждали. Слуги в белом льне стояли по обе стороны дороги, кто-то бил в бубен, женщины бросали под ноги ослам сухие цветы.
Наиль привстала на осле и принялась считать встречающих вслух, загибая пальцы.
— Восемь, девять… да их тут полгорода, госпожа. Это они на вас смотреть пришли, не на угощение.
Где-то за домами протяжно закричал ослик, и ему тут же ответил другой, дальше по улице.
Зулейха смотрела не на цветы. Она искала среди встречающих то самое лицо, из снов, и торопливо оглядывала мужчин: этот стар, этот совсем еще мальчишка, этот по одежде слуга. Ни один не подходил.
Она сказала себе, что он выйдет позже. Отдельно.
— Госпожа, — тихо позвала Наиль, — платок поправьте. Съехал.
Зулейха поправила платок не глядя, не отводя взгляда от ворот.
За воротами открылся просторный двор, вымощенный светлым камнем. Посередине лежал прямоугольный водоем, по краям стояли колонны, расписанные синим и золотом. Она оглядела двор разом и тут же о нем забыла: двери дома уже открывались.
Из них вышел мужчина в летах ее отца, а то и старше. Крупный, но не рыхлый: плечи еще держали груз. Шел он тяжело и неторопливо, как ходят люди, у которых каждый шаг решен заранее. Виски совсем седые, лицо гладко выбрито, одежда тонкого льна, без единой лишней складки, с узкой золотой каймой по краю. Такую кайму носят не за красоту, а по должности.
Он остановился в двух шагах и слегка наклонил голову. Не поклон. Так здороваются с тем, кого признают равным по рождению, но не по весу в доме.
Зулейха увидела свое платье его глазами: пыль, песок, забившийся в складки еще три дня назад. От нее пахло дорогой. От него пахло только свежим бельем.
— Ты, значит, и есть Зулейха, — сказал он. Голос был ровный и сухой, каким называют вещи в описи. — Дорога тебя не сломила. Хорошо.
Зулейха ждала, что лицо вот сейчас переменится, окажется другим, моложе. Оно не менялось. Она искала в нем хоть что-то от голоса, который слышала во тьме, и не находила ничего.
Слуга у него за плечом обратился не к ней, а к своему господину:
— Мой азиз, вещи уже несут в дом.
Слово прошло мимо нее, ушло дальше по двору вместе со слугой и вернулось. Застряло.
Мой азиз.
Не имя, а обращение: так зовут не человека, а должность. Как отцом называют отца, не спрашивая имени. Она стояла и слушала, как слово это повторяют кругом, слуги и гости у ворот, и ни разу оно не прозвучало ничьим собственным именем. Его получали вместе с должностью и оставляли, уходя с нее.
Во сне он назвал себя Юсуфом. А потом сказал, что в Египте он азиз, и она унесла оба слова, как два имени одного человека.
Второе именем не было вовсе.
— Отец писал мне, что ты решаешь быстро, — сказал Азиз, разглядывая ее так, как разглядывают уже купленную вещь, желая только убедиться, что она без изъяна. — Это у тебя от него?
— Не знаю, — сказала Зулейха. — Я никогда прежде так быстро ничего не решала.
— Тем лучше. Медленные решения дороже обходятся.
Он помолчал, оглядел двор, проверяя, все ли на месте, и заговорил снова:
— Ты растерялась. Это пройдет. Через месяц дом станет твоим, и растерянности не останется места.
— Через месяц, — повторила она одними губами.
— В доме есть свой распорядок. Я объясню его вечером, после того как ты отдохнешь с дороги. — Он повернулся к слуге. — Проводи ее и служанку. Пусть покажут покои и принесут воды.
— А как мне называть тебя? — спросила Зулейха. — Раз это не имя.
Азиз посмотрел на нее внимательнее, чем прежде.
— Так и называй. Меня все так называют, с тех пор как я в этой должности. Имя мое осталось при мне, но им никто уже не пользуется, даже я сам.
— А какое оно?
— Мне дали его при рождении, и с тех пор оно не понадобилось ни разу. Дому от него пользы нет.
Он сказал это ровно, без нажима, и вернулся глазами во двор. Зулейха открыла рот, чтобы спросить еще раз, но спрашивать было уже некого.
— А когда нас поженят? — спросила Зулейха.
— Уже поженили. Договор скреплен твоим отцом еще до того, как ты выехала. Здесь сегодня будет обряд для дома, соседи должны увидеть своими глазами, что в доме появилась хозяйка. Это дело не твое и не мое. Это дело дома.
Он ушел первым, не дожидаясь ответа. Дело было сделано, и разговор кончился вместе с делом.
Зулейха осталась стоять там, где ей указали. За спиной плескалась вода, как плескалась и перед тем, когда она еще ждала другое лицо.
Слуга повел ее и Наиль через двор, мимо колонн и малой купальни в дальнем углу. Зулейха не сказала ни слова, пока шли. Служанка попробовала заговорить дважды и оба раза замолчала сама, не дождавшись ответа.
Покои им отвели не сразу. Сначала провели через длинный переход, где на стенах был только голый камень, а после вывели в другой двор, тише первого, куда гостей не водили.
***
Стоянка не запоминалась ничем: пересохшее русло, десяток костров, привязанные ослы, которые всю ночь возились и всхрапывали. Мальчика вели от стоянки к стоянке дольше, чем собирались.
Юсуфа поставили у крайнего вьюка, там, где свет от огня падал ровнее.
Торговец, что вел его от колодца, называл себя теперь иначе: караванным купцом. Голос у него был тот же, только слова подбирались другие, покрупнее. Держал он мальчика при себе так долго не из жалости: подросший и отъевшийся стоил дороже.
— Крепкий, — говорил он. — Не хворал в дороге. Кожа светлая, руки целые. За такого дальше на юге платят вдвое против здешней цены.
Покупатель, человек с плоским обветренным лицом, из тех, кто ночует на новом месте каждую ночь, обошел мальчика кругом, ощупал плечи и руки, проверяя, крепки ли, и повернул его лицо к огню за подбородок.
— Молчит, — сказал он.
— Молчит с самого колодца. Иные плачут, этот нет. Такие потом дольше служат, не ломаются с первого удара.
— А не хворый? Кашля не слыхал?
— Здоров. Я свое берегу не хуже твоего.
Юсуф не отвел взгляда и не опустил его. Он смотрел мимо обоих, туда, где над кострами стояло чужое небо, без единой знакомой звезды.
— Сколько хочешь за него?
— Дал двадцать кусков серебра у колодца. Кормил, поил, довел в целости. Дешево не отдам.
— За мальчишку без ремесла и без языка ты просишь слишком много.
— Языку выучится. А ремесло ему подберут в Египте. Мне бы свое вернуть да получить за дорогу.
Они торговались долго и привычно, как торгуются о мешке зерна. Оба знали цену заранее и все равно тянули время. В конце концов покупатель согласился на небольшую прибавку.
Когда ударили по рукам, покупатель впервые заговорил прямо с мальчиком:
— Как звать?
Юсуф ответил не сразу. Сначала он посмотрел покупателю в лицо, прикидывая, стоит ли тому знать о нем хоть что-то настоящее.
— Юсуф.
— Ну, Юсуф. Дорога у нас с тобой длинная. — Покупатель мотнул головой туда, где земля уходила на закат. — Пойдем на юг, к морю, а там как ляжет. Может, и до Египта дойдем. Слыхал про такую землю?
Мальчик посмотрел туда. Различать было нечего: плоская темная земля, а свет собирался у них за спиной.
Торговец пересчитал серебро и, не оборачиваясь, крикнул в темноту:
— Гоните скотину к воде, светает.
Еще до полного света на стоянке остались только пепел и вытоптанная пыль. Костры затоптали, ослов навьючили заново, и караван тронулся, оставляя зарю за спиной.
Дорога была еще длинной, и никто не считал ее в годах. Тот, кто мерил ее серебром, получил свою прибавку и на том с мальчиком расстался.
***
К вечеру в доме зажгли столько светильников, что весь двор стоял в ровном желтом свете. Масло в них было не простое, кунжутное, с горчинкой в запахе, и к нему примешивался кедровый дух от обшивки зала и от резных подставок под кувшинами.
На столах стояли лепешки, виноград, жареные гуси на широких блюдах, темное ячменное пиво в глиняных чашах, то же, что дома, только чаш было больше, чем гостей.
Пришли гости: соседи Азиза по положению, их жены, несколько писцов из тех, что повыше прочих. Зулейха сидела на возвышении рядом с мужем, в новом платье, которое ей принесли еще днем, и слушала, как ее имя произносят люди, которых она видела впервые в жизни.
— Дочь дальнего царя, надо же, откуда привезли, — говорили одни.
— Повезло ее отцу. Сбыл с рук достойно, — говорили другие, тише, но не настолько, чтобы не расслышать.
Один из писцов наклонился к соседу и спросил вполголоса, много ли за нее дали. Тот ответил, что дело не в цене, а в связях, которые через такой брак достаются дому, и оба одобрительно покивали.
— Не ест ничего, — сказала одна из жен, глядя на нее поверх чаши. — Дома, видать, кормили слаще.
— Молодая. Наестся еще.
Зулейха улыбалась, потому что от нее ждали улыбки, и старалась не думать, долго ли еще продлится вечер. И все равно отсчитывала его: по числу перемен на столе, по тому, сколько раз сменились музыканты у стены зала.
Стены здесь были расписаны так же, как во дворе, синим и золотом, тростником и птицами. От росписи зал казался просторнее, чем был на самом деле. Зулейха разглядывала ту же стену третий раз за вечер. Птицы на ней летели все в одну сторону, ровным рядом, и передняя была не ближе к краю, чем последняя.
Азиз почти не заговаривал с ней при гостях. Иногда спрашивал, довольна ли она угощением, тем же тоном, каким спрашивают, не дует ли из окна. Она отвечала одним словом. За весь вечер между ними не случилось ни одного взгляда, который согрел бы ее потом, ночью.
Соседка по столу, судя по тому, как свободно она держалась, была здесь не гостьей, а хозяйкой такого же дома. Крашеная шерсть на ней была тяжела для летнего вечера, и она то и дело поводила плечами, поправляя ее. Она наклонилась к Зулейхе, не переставая улыбаться в сторону зала.
— Устала с дороги, поди. Ничего, первый вечер самый долгий. Дальше привыкнешь.
— Привыкнешь к чему? — спросила Зулейха.
Женщина не ответила прямо, а повела рукой, показывая весь зал разом.
— Ко всему этому, госпожа. У тебя теперь все есть: дом, имя, положение. Немногим достается столько сразу.
— А тебе досталось? — спросила Зулейха.
Женщина рассмеялась, коротко и не очень весело, и ничего не ответила. Зулейха посмотрела мимо нее, на расписанную стену за ее плечом.
Один из гостей громко спросил у Азиза, доволен ли тот сделкой с далеким царем. Азиз помолчал, отпил из чаши и сказал так, как говорят о партии зерна:
— Царь дальней страны отдал дочь в достойный дом. Я получил дом, в котором теперь есть хозяйка. Стороны довольны, сделка честная.
Гости засмеялись, кто-то поднял чашу за здоровье молодой госпожи. Зулейха подняла свою следом за всеми и не отпила ни глотка.
Соседка снова наклонилась к ней, теперь тише:
— Не обижайся на него. Он так со всеми, не только с тобой. Просто у него все дело, даже то, что делом не бывает.
— А что бывает делом? — спросила Зулейха.
— Здесь почти все, госпожа. Скоро сама увидишь.
Она отвернулась к своей чаше и больше в тот вечер к разговору не возвращалась.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.