Бугай

1-ая глава.

Юлю затрясло от липкого ужаса, нахлынувшего на неё какой-то гадостной волной – горячей, всеобъемлющей. Она поняла, что её глаза неотрывно смотрят на молоток, словно шутливо высунувшийся из приоткрытой слесарной сумки, дико походя на игривый язык мрачного клоуна, просунутый между оскаленных зубов. В голову ей полезли страшные истории, которые она ещё читала в юношестве… После того случая, что заставил её долгое время наблюдаться у мозгоправа, она много читала. Боялась, но ничего не могла с собой поделать и потому продолжала изучать все те пугающие подробности. В её мозге отчаянно стучало имя Ширли, стучало так же сильно, как и билось встревоженное её сердце.

Она хоть и была терапевтом, но сейчас на ум ей ничего не приходило – совсем ничего. Глицерина под руками у неё не было, валидола – тоже. Электрошокера – аналогично. Чем защищаться от маньяка, чей широченный лоб, обсыпанный гноящимися волдырями, она видела в зеркале заднего вида?! Он смотрел на неё своими глубокими, чуть ли не фиолетовыми глазами, не мигая. Смотрел и чуть не облизывался. Она могла поклясться, что в его голове уже роятся похотливые сценки с её участием…

Юля стала нащупывать ручку двери, находясь в полной уверенности, что он уже заблокировал её одной кнопкой… За окном – поздний сентябрьский вечер, шумящие листья, подхватываемые порывами пронизывающего ветра. Каждый из них ощутимо ударялся о пассажирскую дверь. Неприметный старенький и серый «фольксваген» слесаря будто немного покачивался от каждого порыва.

Сам же слесарь продолжал смотреть и пока молчал… Она сидела на заднем сиденье – рядом с его сумкой с инструментами. Она села в его автомобиль без задней мысли, и только сейчас до неё дошло, что это – маньяк, а у него в сумке есть и молоток, которым он расшибёт ей голову, если она не выберется отсюда.

– Что Вы так на меня смотрите, Юлия Викторовна? – спросил акселерат с белёсым лицом, на котором гардели очаги кожного заболевания. Голос его был низкий, и сейчас это как-то по-особенному её напугало, хотя на приёме в больнице она ничего такого и не заподозрила, но этим вечером это казалось крайне жутким. И зачем она согласилась, чтобы он её подвёз?

– Юлия Викторовна, всё нормально? – спросил он опять с некоторым беспокойством, продолжая своими сильными пальцами трогать руль, как иные люди теребят в руках ручку или галстук. – Приехали.

Она спохватилась, будто её ткнули иголкой в бедро. Она начала беспокойно елозить по сиденью, крепко ухватившись за свою чёрную сумочку. Её лёгкий плащ болотного цвета зашуршал так, что можно было оглохнуть.

– Извините, извините, – пролепетала она, чувствуя, как стыд едко выплёскивается на её стремительно розовеющие щёки. Она нервно откинула рыжую прядь со лба и уже сумела найти злосчастную ручку. Раздался щелчок. – Спасибо, я пойду.

– Мы ещё с Вами увидимся? – спросил он ей вдогонку, но Юля уже не ответила.

Она выскочила из автомобиля, едва не отломив дверь, споткнулась о собственную же ногу. Женщина подавила в себе желание истерично побежать и нервно застучала неудобными каблуками по тротуару, ёжась от снова налетевших порывов ветра, то и дело норовящих забраться под плащ, как нетерпеливый актёр жанра «groping». Юлия Викторовна не оглядывалась, уверенная в том, что этот акселерат смотрит ей вслед уже не с похотливым выражением лица, а с недоумённым. Что это за истерика?!

Она украдкой оглянулась: его старенький посеревший и местами проржавевший «фольксваген» стоял в надвигающихся сумерках неподвижно. «Стопы» его горели отчаянно, подчёркивая рисунок на задней двери… Какой-то зверь. То ли это наклейка была, то ли что. Одним словом – рисунок выцвел, потускнел. Но когда-то был жёлтым.

Юля ненавидела тот солнечный день, после которого она стала неистово бояться… Этот предмет. Казалось бы, это довольно забавно для стороннего наблюдателя, но ей самой было не до смеха… С того самого момента.

Вечер неуклонно мрачнел и зяб, и Юлия Викторовна торопилась убежать от акселерата-пациента, который мог быть маньяком, но не оказался им. И в голову ей лез удушливый солнечный день, наполненный жужжащими мухами; и те ржавые качели тогда невероятно скрипели, когда на них качался соседский мальчик, пахнущий мочой и ещё каким-то неприятным запахом.

Кровь не брызнула – она уже набралась густой лужей под убитой кошкой, на которую Юля наткнулась рядом с красной облезлой скамейкой у песочницы. Она встала как вкопанная, увидев первый в жизни труп – размозженный, избитый. Она видела перед собой только месиво, без подробностей, и ровно до тех пор, пока не раздался агрессивный смешливый выкрик со стороны. Она резко посмотрела в ту сторону и узрела взявшегося словно из пустоты мальчика лет десяти – в выправленной кофте, в синих замызганных штанах. Рот его был раззявлен в нервной ухмылке, а в правой руке он зажимал молоток – его острые твёрдые черты чётко врезались ей в память на всю жизнь. Мальчишка одичал, он едва не рычал, и бросился на неё – именно в её сторону, поднимая орудие.

Это оказалось настолько громадным стрессом для неё, что даже спустя все эти годы, она никак не могла вспомнить, что было дальше – только лишь как бежала прочь, а этот мальчишка издевательски гыгыкал ей вслед, и она уже чувствовала раскалённый запачканный кровью боёк молотка, рискующий бесшумно опуститься на её темя, раскалывая череп.

Рыдания застряли в её горле, и после этого она заикалась долгое время, чуть ли не всю школу. Очень мучительно ей давались согласные в начале слов, и за это её дразнили заикой все, кому не лень. Даже найти себе парня она не могла до двадцати лет с лишним, пока не попался тот, которому было плевать на её изъян – внешность у неё стала к этим годам огненная. И волосы, и грудь, и бёдра.

Мерзкий мальчишка тот едва не пришиб её – спасла только лишь соседка-старушка, отчаянно закричавшая на этого психопата самыми отборными ругательствами, кои отыскались в её словаре.

Его родителей должны были лишить родительских прав, а его самого хотели упрятать в психушку, но всё их семейство резко пропало из поля зрения Юли – переехали, что ли. Но эта злополучная история, конечно, не закончилась с их исчезновением – она преследовала Юлю до сих пор… Никак не давала покоя. И требовалось так мало, чтобы у неё внутри вновь вспыхнула паника.

Её фобия дремала почти всё время – действительно, хрупкая рыженькая женщина лет тридцати четырёх не так уж и часто пересекалась с молотками, чтобы впадать в истерику, но иногда, как сегодняшним вечером, она совершенно случайно натыкалась на этот инструмент. И – всё!

Парень этот – девятнадцатилетний акселерат по фамилии Снегирёв из местного технологического училища, в свободное от работы время работавший слесарем. Собственно, и учился он на слесаря, но она этому не придавала значения, не думала о том, чем конкретно он занимается. Вероятно, факультет его назывался «обработка металлоконструкций», но в её голове он закрепился под словом «СЛЕСАРЬ».

Он стал ходить к ней на приёмы гораздо чаще, чем следовало, потому что она уже дала ему направление к дерматологу, но он всё равно приходил на дополнительную диспансеризацию. Старался улучить любой повод. Разумеется, этот здоровяк ей ничуть не нравился – никого усыновлять она не собиралась, но его настойчивость оказалась бесперебойной. И он настаивал с ней на свидании, и именно сегодня она задержалась допоздна… А у неё райончик не слишком благополучный, вот она и согласилась на его предложение подвезти её.

И всё было нормально: он пытался шутить, что-то рассказывал, но выходило это всё настолько нелепо и сумбурно, что Юлия Викторовна перестала воспринимать его рассказ как что-то осмысленное.

И через полчаса они добрались до её дома, после чего она увидела его СЛЕСАРНЫЙ МОЛОТОК с тяжёлым бойком и острым носиком, и это её чуть не парализовало. Но она пришла в себя, и можно порадоваться, что железная дверь родного подъезда уже стояла не так уж и далеко.

Только заскочила в подъезд, и сразу почувствовала облегчение. Ещё она услышала приглушённый разговор с верхних этажей: вроде бы это была соседка, живущая этажом выше. Пенсионерка-одуванчик. Мягкая, покладистая и улыбчивая. Наверное, собиралась выгуливать собаку перед сном.

Жила она не только с собакой по кличке Тося, а ещё и со своим сыном – громилой под девяносто килограммов, которого звали Степан Александрович Котов. Его роднило с Юлей то, что он тоже мучительно заикался на словах с согласным началом, только это у него не было связано с детством. Ещё он был глухой на одну сторону.

Юлия взлетела по ступенькам, шурша плащом, и, конечно, встретила на следующей клетке его мать.

– Юля, привет, – улыбнулась пенсионерка, утягивая за собой упирающуюся собачку, пытающуюся обнюхать всё вокруг. – Мы с Тосей гулять идём.

– Здравствуйте, Маргарита Львовна, – ответила Юля. Она машинально наклонилась к Тосе и потрепала её за шею, та тут же принялась обнюхивать нового встреченного человека. – Как дела у Вас?

– Да не спрашивай, – отмахнулась пенсионерка свободной рукой. – Ничего хорошего. Тут у нас соседка по лестничной площадке новая заселилась. Продыху от неё нет! Совершенно ненормальная!

– Что с ней не так? На чаепития просится часто?

– Если бы… Она какая-то сумасшедшая, она моего Стёпу облила краской вчера. Он же у меня ветеран, а она из вот этих вот… Ну, размалёванные все, разноцветные. С лозунгами ходят, титьки показывают на улице. Как их зовут?

– Даже предположить не могу, – ответила Юлия Викторовна и скривилась в мрачной ухмылке. – Ещё душевнобольных нам в подъезде не хватало.

– И не говори, и не говори, Юленька… Час от часу не легче. Откуда они берутся?!

Она ещё что-то продолжала говорить, шаркая по ступеням своими протёртыми осенними штиблетами. Тося же продолжала упираться и спускалась по лестнице чуть ли не волоком, но хвостом виляла.

Да, Котов где-то воевал, Юля это знала. Прошло уже довольно много времени, как он демобилизовался после контузии. Ещё повезло – он рассказывал, что после того жесточайшего штурма из его взвода почти никого в живых не осталось, а уж целым – вообще никто. Но больше он ничего не рассказывал – как попал туда и где конкретно сражался.

Дамочку, поселившуюся по соседству, Юля ещё не видела, а та уже вела себя так вызывающе… А если она ещё и врачей не любит? Глядишь, и Юльке тоже достанется.

Добравшись, наконец, до своей квартиры, она почувствовала, что почти валится от усталости. А завтра у неё по расписанию было ночное дежурство, следовало поспать, но какое-то странное предчувствие поселилось в её груди…

На кухне гремел посудой Саша – её сын, оставшийся у неё после тяжёлого развода с одним местечковым «ипешником», в свободное время практикующим альпинизм и секс-туризм. Высокомерный, атлетичный. С низким голосом. Не пьющий совсем, он всегда добивался своего и сына мог бы забрать с собой, но, по-видимому, ему сын был не особо нужен. Хоть и навещал он его тоже часто. Звали её бывшего мужа Борис.

– Саша, я дома, – сказала Юля, тяжело вздохнув. – Как дела?

– Нормально, – бойко отозвался тот, не прекращая шума. – Ужинаю.

Юля сбросила в прихожей плащ, а потом пошла переодеваться – она и не предполагала, что её сынок подготовил ей «сюрприз». Когда она вошла на кухню, то увидела, как Саша, заваривший себе лапшу из пластиковой упаковки, терпеливо ожидает её приготовления, только вот одна из его скул отливает синюшным – кто-то поставил ему знатный синяк.

– Что случилось?! – всполошилась Юлия, плюхнувшись рядом с сыном. – Кто посмел?!

– Упал, – протянул тот и небрежно отшвырнул от себя протянутую материнскую руку, которая собиралась вцепиться ему в волосы, чтобы повернуть голову к свету и лучше рассмотреть травму.

– Ну-ка, рассказывай, из-за чего сегодня подрались?!

Голос Юлии сделался жёстким – она налилась подобно туче, понимая, что её Сашка сегодня опять сцепился с одноклассником по имени Расул. Она никак не могла добиться от него, что же они выясняют и кого делят. Хотя некие предположения у неё и были.

– Упал, говорю же, – настоял сын на своём. – Мы играли в баскетбол, и я бабахнулся об стену, отбирая мяч.

– Верится с трудом… – она вздохнула. Если уж её сынок решил играть в молчанку, его хрен разговоришь. – Однажды он тебя пришибёт. Или ты его.

– Посмотрим, – безучастно отозвался Саша, продолжая тыкать свой гаджет.

– Тебе уже тринадцать лет, это много, – нравоучительно заявила Юля. – Ты должен научиться решать конфликты словами.

– Когда тебе хотят настучать по башке просто так, разговаривать довольно трудно, знаешь ли, – невесело пробормотал Александр Борисович, до ужаса напомнив ей своего бывшего мужа. Тот тоже частенько включал свою надменность.

– Мне в школу надо прийти? – спросила Юля с угрозой в голосе. – Что у вас там за бойцовский клуб? Куда учителя смотрят?

– Ну, трудовик зажимался с физичкой в коридоре, им было не до наблюдений, – как-то уж очень анекдотично заявил Саша.

– На днях я обязательно зайду к вам, обязательно займусь вашим рингом.

Тон её не терпел возражений, и Саша принялся есть лапшу пластиковой вилкой. Он уже приучился всё делать сам – она часто приходила домой и восемь, и в девять часов вечера, а он самостоятельно готовил себе ужин, гладил школьную форму, зашивал, если требовалось. Проверять уроки у него тоже не было необходимости – обычно он делал их все сам… Но в «зубрилу» или «аутсайдера» он не превращался – может, гены не позволяли.

– Отец звонит? – спросила она, потому что Саша потерял интерес к разговору.

– Звонит, – с набитым ртом ответил сынок. – Но я ничего ему не говорил.

– Почему?

– Как говорит он сам: «на вершину ты всегда идёшь один». Даже если с кем-то

– И как ты понимаешь эту фразу? – она стала переставлять грязную посуду в раковине, будто собиралась помыть, но на самом деле ей нужно было занять руки.

– Ну… Твои проблемы – это твои проблемы. Что-то типа того.

«Альпинист чёртов», – подумала Юля и вздохнула, возвращая мысли к самодовольному и улыбчивому лицу Бориса, лощёному и ушлому. Мыть посуду ей не хотелось, хотя особо её и не накапливалось: когда живёте вдвоём, вам нужен самый минимум в приборах.

Она пошла спать, не настаивая на продолжении разговора, и ещё слышала, как журчит вода в раковине – всё-таки Саша сам сподобился помыть посуду, а потом тяжёлый сон овладел ею, как овладевает мужик, с коими знакомятся в клубе, чтобы обмыть новые босоножки.

Сон оказался наполнен ужасами, ещё большими, чем реальность – она оказалась в каком-то сером и сыром месте. С одной стороны возвышалась проржавевшая коричневая решётка, прерывающаяся кирпичными столбами, с другой же – не было ничего, только груды сырой земли. Она увидела сухощавого мужика в чёрной шапке и измызганной тёмной кофте, который что-то пытался выкопать из земли. Может, какой-то обломок или ещё что. Он непрестанно наклонялся и выпрямлялся, выбрасывая землю, потом бил остриём лопаты. Но яма эта не напоминала могилу – никаких ровных краёв, напротив – он будто пытался максимально её расширить, будто под землёй залегла дорогущая средневековая статуя. Удары следовали один за одним, и лопата послушно втыкалась в землю. Мужик выпрямился в очередной раз, уставившись на Юлю помутневшими глазами, и тут же утробно закашлялся. От силы кашля его переломило пополам, и он чуть не повалился на четвереньки, продолжая громыхать на всю округу. Он не закрывался, и Юля видела белёсые капли, летящие во все стороны.

– Кхы! Кхы! Кхаа! – ревел мужик, высунув язык и открыв рот так широко, как только мог. Кровь сгустками стала вылетать изо рта следом за слюной. И продолжалось всё это бесконечно долго.

Откашлявшись, он хрипло задышал, но очень аккуратно, чтобы новый приступ дикого кашля не настиг его с неимоверной силой. Всё тело его исхудавшее дрожало, как сухой листок на ветру. Он стоял, упёршись руками в колени, и переводил дыхание…

Но скоро взгляд копателя снова переместился на неё… Острые, колючие глаза вперились с кинжальной безжалостностью и совершенно не мигали. Рот этого больного мужика приоткрылся в хищной ухмылочке.

«Подойди, пожалуйста, – сказал он надтреснуто. – Помоги мне достать самолёт».

Она стояла поодаль, всё ещё обхватив руками собственные локти, чувствуя ужасный холод. И голос просящего звучал у неё чуть ли не в голове.

«Мне некогда. Мне надо идти», – слабо запротестовала она.

«Да, – согласился мужик. – Тебе надо идти сюда».

Юля испуганно поняла, что приближается к яме, что ноги сами несут её к этому ужасному больному мужику. Она хотела закрыть нос и рот рукой, чтобы хоть как-то защитить себя от его опасных бацилл, но и рука её не послушалась, она висела как парализованная. Но ноги шли и шли…

Юля оказалась уже на краю выкопанной ямы и посмотрела вниз – там действительно лежала какая-то искорёженная железка, но явно не самолёт. Именно на ней и стоял этот туберкулёзник, протягивая грязные и заплесневелые руки к нарисовавшейся помощнице.

Она почувствовала даже сквозь сон, как его мертвецки ледяные пальцы ухватились за её локоть – именно той руки, что отказалась подниматься.

«Умница, послушная!» – похвалил он её и снова закашлялся. Тёплая слюна со сгустками крови вылетели ей прямо на щёки, она только успела закрыть глаза, как почувствовала эту мерзкую вонючую слякоть, попавшую ей на лицо. Она потекли вниз.

Юля хотела что-то сказать, как-то вырваться, остановить этого больного, но он рванул её вниз – сердце остановилось, Юля это чётко ощутила, поняла, что летит, что ПАДАЕТ В ПРОПАСТЬ – дальше этой искорёженной груды металла, но теперь другая рука её послушалась, и она успела закрыть ей лицо.

Сон закончился так же, как и начался, внезапно. Она подскочила на кровати, и тут же принялась вытирать лицо, ожидая там увидеть слюну и кровь туберкулёзника из кошмара. Но всё было сухо и чисто. Она медленно вздохнула и принялась подниматься с постели. Саша вроде бы уже ушёл в школу… Юля решила сделать себе зелёного чая, чтобы хоть как-то успокоить оголённые нервы…

Работа. Когда работа – тяжёлая и занимающая кучу времени каждый день, да если ещё ты себя отдаёшь ей полностью, она займёт вообще всё твоё время и твоё сознание. И начнёт даже сниться тебе.

Конечно, Юля очень много раз слышала истории о том, что врачи – хорошие врачи – собирают со своих пациентов болезни. Что кардиологи мрут от инфарктов, а онкологи – от онкологий. А психиатры сходят с ума…

«Интересно, – думала она, опять рухнув в постель этим ранним утром, прогоняя остатки жуткого ночного кошмара. – А стоматологи отчего мрут?»

Она прекрасно знала, что от запущенных зубных болезней можно склеить ласты, но сильно сомневалась, что сами стоматологи могли запускать собственные зубы до такого состояния. Насмотревшись на гнилые зубы, воспалённые дёсны, кариес, зубные камни и налёт, вряд ли бы они стали относиться спустя рукава к своему здоровью.

Это как в школе – говорят, чтоб зубы чистили и сладкое не ели. Но дети всё равно продолжают жрать сладости горстями, пока они у них не заноют, не потемнеют, не начнут крошиться. Лучше бы сразу показывали, как происходит лечение, как ставят укол, как сверлят, как накладывают пломбу. В какой-нибудь государственной клинике с перегидрольной толстухой, которая сначала чуть не выбивает зубы во время рентгена, а потом такая же толстуха-медсестра путает шприцы с водой и хлоргексидином. И ты сидишь сорок минут с открытым ртом, будто пробуешься в жанр «adult».

Фух, ну и ассоциации… Не особо приятная тема, можно сказать, больная.

«Каждый пациент забирает твою частичку».

Кем это сказано? Она не помнила, но сказал этот кто-то очень точно. В особенности, если пациент сложный. И речь идёт даже не о диагнозе – в «приёмнике» за всё время работы она насмотрелось всякого и на всяких… А о самих людях. Большая часть их не может объяснить, что с ними приключилось, и ты, словно ветеринар, идёшь наугад…

Хотя медицина куда проще ветеринарии – так или иначе с людьми всё равно проще, тем более со взрослыми.

Кошмары медицинского характера мучили её на протяжении всей врачебной карьеры – начиная от занятий патанатомией в университете и заканчивая кашляющими бабульками в их поликлинике.

Сегодня днём у неё смены не было – по графику же ночное дежурство. Сидеть и принимать вместе с неврологом и травматологом тех, кто потерял сознание, обжёгся, выстрелил петардой не в ту сторону, перебрал палёного алкоголя на радостях. Были и особые случаи: поножовщина, черепно-мозговые травмы, передозировки.

Ей не особо нравилась её работа, но она всё равно день за днём ходила на неё. Как говорится, белый халат не ты выбираешь, а он тебя. И всё.

По ночам в больнице ещё хуже, чем днём. Особенно, если тебе нельзя спать, а надо делать обходы и заполнять истории болезни. В общем, если ты работаешь там.

Юлия была не одна в ординаторской – рядом маячил тяжеленный невролог по имени Артём. Габаритный любитель вольной борьбы обладал тяжёлым характером, а особенно это проявлялось во время ночных дежурств в отделении.

Она сидела за столом и изучала «дело Снегирёва» – его медицинскую карту, отслеживая историю болезни его кожи. Невролог же стоял рядом, наслаждаясь горьким кофе. Стояла относительная тишина, в любой момент могущая рухнуть из-за зазвеневшего проводного телефона внутренней связи.

– Мне показалось, что он к тебе клеится, – заметил Артём после пристального взгляда на млевшую в душной ординаторской коллегу. – Он уже третий раз к тебе приходит.

– Я никого усыновлять не планирую, – резко отрезала она. – Так что у Снегирёва нет ни одного шанса. А вот его кожа меня беспокоит.

– С тобой всё нормально? – спросил Артём вяло, подавляя зевок. Он беспрерывно мешал кофе в маленьком коричневом стаканчике из пластика, скребя ложечкой по стенкам. Взгляд его тёмных сонных глаз говорил о том, что ему хотелось быть где угодно сейчас, но только не на дежурстве в больнице. – Пусть им дерматовенеролог занимается наш.

– Да, – безучастно отозвалась Юля, переворачивая исписанные страницы медицинской карты Снегирёва.

– Ты будешь листать его медкарту, пока она вся не разлезется? – спросил он, может быть, чуть резче, чем хотел. Но быть таким раздражительным по ночам в больнице – обычное дело. – Что ты там высматриваешь всё?

– Не могу понять, что с ним. Говорю же.

– Пусть Лисицын им занимается, сказал же я, направление у него есть.

Юля невольно усмехнулась, закрыв карту.

– Только не говори, что ты меня ревнуешь к нему.

Артём вспыхнул, как августовский пожар. Он завертелся на месте, ища глазами такую точку, куда смотреть будет не так стыдно.

– У тебя тоже шансов нет, – продолжила Юля серьёзно, отчего Артём чуть не провалился под пол.

– У Вас никто шансов и не просит, Юлия Викторовна.

– Ладно, не обижайся на меня, – бросила она ему вслед, но невролог уже пошёл к выходу большими шагами, отчего его белый халат стал развеваться на ходу. – Тёма, стой!

Но тот уже выскочил из ординаторской, хлопнув дверью. Она невольно заулыбалась: какие же они все здоровые! И слесарь этот, и сосед её, и Артём, и Борис. И даже её Саша, наверное, к двадцати годам так раскабанеет… Но это даже хорошо. Мужчина должен быть большим и сильным. Девочки таких любят.

Вернулся он немного позже, держа в руках ещё один стаканчик с кофе, и она уже стала клевать носом, чуть не уронив голову на стол рядом с блеклой лампой.

– Юлия Викторовна, будете кофе? – спросил он, вырвав её из беспокойной дрёмы.

– Буду…

– Тогда сходите и возьмите себе сами, – сострил Артём и хохотнул.

Юлия вздохнула, вспомнив, что он обиделся на неё десять минут назад. Она работала с ним уже давным-давно, и в приёмном отделении она осмотрела с ним, наверное, тысячи призывников, бездомных и просто неуравновешенных граждан во власти делирия. И они сто лет уж как начали «тыкать» друг другу, часто шутили и вместе могли проводить выходные – по-дружески, конечно… И во время таких вот бесед у них как-то зашёл разговор о фобиях – в конце концов, это было бы забавно, если б у невролога имелась фобия…

И она имелась: Артём рассказал, что дико боится муравьёв, боится всю свою жизнь. Сначала её даже это позабавило, но потом дошло дело до её фобии, и она сразу помрачнела…

Настала очередь тогда смеяться для Артёма. Но сейчас же он начал бормотать совершенно серьёзно:

– Смотри, вот этот Снегирёв твой… Он же слесарь. Кстати, ты знаешь, чем отличается слесарь от столяра?

– Без понятия, – отозвалась она, передёрнув плечами, вспоминая молоток, торчащий из сумки.

– Тем, что слесарь работает с железками, а столяр – с деревяшками. У них и молотки различаются. У столяра он спереди сделан под гвоздодёр, а вот у слесаря – тяжёлый такой, монолитный.