- -
- 100%
- +
Глава первая: Последнее предупреждение
Зной распалялся неукротимо. С такой силой полдень свирепел, с какой разгорается жуткий лесной пожар, раздуваемый страшным ветром. Над бескрайними зелёными полянами, разросшимися густым сочным пыреем и багровеющей кровохлёбкой, жара сгущалась так, что аж воздух дрожал. Дышать было нечем.
Рослый всадник, припавший к шее взмыленной лошади, тяжело хрипевшей от галопа, мчался через это поле. Копыта сминали траву, выжимали из неё потаённую у корня росу, выдавливали соки.
Сам всадник – смуглолицый, одетый в островерхий шлем и пластинчатую кольчугу, щурил глаза из-за едкого пота, стекающего в них прямо с его лба, к которому приклеились чёрные волосы.
На поясе у него побрякивал кривой ятаган с красной ручкой. За спиной же висел блестящий широченный палаш, прицепленный на ремень.
Он крепко сжимал своими ногами в синих шароварах седло лошади. В голенище парового остроносого сапога у него торчала рукоять кинжала.
В одной руке всадник держал поводья, другую же держал свободно – кнутом лошадь не стегал. Но та неслась во весь опор всё равно.
На горизонте уже нависла огромнейшая лиловая туча, предвещающая страшный ливень после такой-то духоты. Тягучие и протяжные, пока ещё глухие раскаты проносились от края до края её.
Всадник стал замедляться только тогда, когда впереди показались деревянные избы, плотно построенные друг около друга. Раньше их окружал высокий частокол, но теперь в нём зияли дыры, как в челюсти с выбитыми зубами. Кто-то раскурочил забор, выломал его вместе с деревянными же воротами.
Всадник крепко сжал зубы, едва не рыча от ярости.
Избы приблизились, и в том месте, где раньше были ворота, появились люди – всадник увидел их отчётливо. И через тридцать секунд он уже подскочил к ним, подняв пыль.
Первым шёл хилый мужик в коричневом длинном халате, сшитым из кожи, такого же цвета шароварах и сапогах. На голове у него сидела широкополая приземистая шляпа. На поясе висел короткий меч.
За ним же шёл мускулистый здоровяк с обнажённым торсом. Его смуглое тело розовело размашистыми шрамами, оставленными предыдущими схватками. Вот этот второй и вёл за собой двух связанных людей – совсем юного мальчишку и довольно взрослую девушку с испуганным лицом.
Мальчишка был одет в хлопковую рубаху и широкие штаны, девушка же – в длинное изорванное платье. Их жёлтые волосы и бледные лица резко контрастировали с почти чёрной верёвкой, опутывающей их руки.
Всадник потянул поводья на себя, и лошадь вздыбилась, свирепо заржав.
– Стой! – громыхнул конник. – Кто такие?!
Тот, что был одет в шляпу и халат, заулыбался жёлтыми зубами.
– Э, коневод! Убери свою кобылу отсюда!
– Я вас сейчас потопчу всех! – проревел всадник, и лошадь беспокойно зарябила копытами. – Кто такие! Держите ответ!
Он резким движением выхватил из-за спины свой палаш – тот взвизгнул идеально наточенной сталью.
Мужичок в шляпе продолжил улыбаться.
– Ты такой дерзкий! – сказал он. – Смотри, как бы не пожалеть о своём остром языке!
– Да ты совсем ополоумел, сын собаки! – взревел всадник и одним резким движением спрыгнул с седла, ловко вытащив ноги из стремени.
Оказавшись на земле, он предстал настоящей громадой в сравнении с этим мужичком. Но того нисколько не проняло.
– Меня зовут Ямалгуд, – ответил тот, будто и не услышав оскорбление. – Мы – отряд Тугарина.
Всадник гневно взмахнул оружием, пронзив воздух со свистом.
– И что же вы тут забыли, прихвостни тугарские?!
Казалось, приехавший только лишь свирепел. Он смотрел своими чёрными глазами прямо на этих проходимцев и едва ли не испепелял их взглядом.
– Мы собираем провиант для нашего отряда, – медленно проговорил Ямалгуд. – Тугарин готовится выступить против ярославских дружинников. Ему…
– Да мне всё равно! Изыдите! Пока я вас не перемолол!
– Какой пышный! – заметил полуголый мускулистый воитель, и в голосе его страха не слышалось.
Из глубины села к ним уже начали стягиваться другие – разношёрстные, кто в чём одет. В тюрбанах, в кольчугах, в халатах, в широких серых штанах и шароварах. Они вели за собой скарб, награбленный из этого всего. Двое тянули телегу с мешками, набитыми добром – съестным или нет. Другие же несли в руках зарубленных курей. Они галдели и пихались, и невероятно веселились…
Лицо спешившегося всадника побагровело от ярости.
– Это – моё село, – процедил он.
Довольно осклабившись, мужик в халате огляделся по сторонам.
– Чего-то я никак не могу узреть, где твоё имя выбито, – сказал он.
– Я – Одихмантьев сын, – прошипел он.
– А, – многозначительно протянул Ямалгуд. – Это ты, что ли, Соловей-соловушка?
Его воители, высыпавшие из-за частокола, гадостно захихикали. Они собирались построиться полукругом.
– Я! – громыхнул знатный воин, страшный грабитель, которого множество крестьян и даже богатырей знавало под именем Соловья-разбойника.
– Добро, – кивнул Ямалгуд. – Впредь учтём.
– Нет, – покачал головой Соловей, и нервная улыбка полезла к нему на лицо, обнажая пожелтевшие зубы. – Это, дружок, ты сейчас осознай. Собирай свою кодлу и проваливай отсель. Добро взятое – оставь.
Воители – все разом – нахмурились. Больше ни тени улыбки ни у кого не было. Ямалгуд же дичайшим образом преобразился. Лицо его почернело от злости.
– Это наша добыча, – процедил он. – И отдавать мы её уже не будем.
Гром загромыхал с удвоенной силой. Зной, наконец-то, спал.
– Поглядим, сколько же в вас храбрости…
Ямалгуд что-то скомандовал своим воинам на странном и непонятном наречии. И те сразу же двинулись на Соловья, оставив награбленное. Тут же в их руках замелькали короткие топоры и кривые кинжалы. Злобные глаза уставились на Соловья.
Пленники сами собой отошли на второй план – их никто и не думал развязывать.
Глаза Соловья же покраснели, налились тёмной кровью. Он поднял палаш, замахнулся мгновенно.
Тугарские прихвостни тут же навалились на него, пытаясь рубануть с плеча… Но он ловко отпрыгнул назад, обрушив страшный удар на того мускулистого воина с обнажённым торсом. Череп его раскололся, как гнилой арбуз, и кровь тут же брызнула во все стороны, на иссушённую землю, на соловьиного коня.
Второй удар опрокинул сразу же двоих – их островерхие шлемы отлетели с тревожным звоном. Один враг упал сразу, а второй сбившимся шагом успел пройти ещё несколько шагов, прежде чем рухнул замертво.
Ямалгуд, видимо, только сейчас понял, кому же они собрались перечить: стоял с открытым ртом, полный неистового удивления. Ещё двое покатились прочь; один конвульсивно задёргался, сбросив с ноги сапог с острым носком. Третьего Соловей пробил палашом насквозь, подняв над землёй. Окровавленное лезвие палаша торчало у него из спины, прошибив собой все внутренности.
Остальные бросились врассыпную, побросав своё добро и своих коней. Оставался стоять лишь Ямалгуд.
Соловей подошёл к нему и принялся вытирать свой палаш о его халат. Терпеливо и аккуратно, вычищая лезвие хорошенько.
– Ты, – глухо проговорил Соловей-разбойник, невольно подтащив испуганного Ямалгуда к себе за шиворот. – Ты пойдёшь к своему хозяину и скажешь, что больше вы тут ничего и никогда не возьмёте. Понял?
Ямалгуд нервно и мелко закивал головой.
Соловей подтолкнул его в сторону, и тот медленно побрёл прочь.
Вскоре сюда понабежали и другие крестьяне, среди которых был и приземистый старичок с белейшей бородой. Лицо его оживлённо и взволнованно трепетало. Он вглядывался в лицо Соловья с неким хитрым прищуром.
– Собирай, дед Прокоп, мне обоз, – коротко приказал Соловей.
– Соберём, – согласился тот тут же. – Только я хочу сказать: у нас мальчишка – Антипка – побежал до Тихомира. Богатыря. Уж не вышло б чего худого…
– Довольно, старик, – оборвал его Соловей. – Вижу я в твоих хитрых глазах, что рад ты этому. Но я не испуган. Пусть приходит. Поглядим на него. Что за зверь такой… Собирай обоз пока своему освободителю. А богатыря я ещё встречу…
Обоз собрали достаточно быстро. Чего только на нём не было: и мясо вяленое, и хлеб, и сёдла с тугарских коней, и оружие их, и мотыги, всё сложили, что могли.
– Я это обменяю на что-нибудь ценное. На рынке, – честно признался Одихмантьев сын и повёл обоз прочь.
Гроза разошлась не на шутку. Небо просто почернело, гром стал грохотать неимоверными раскатами, отчего кони прижимали испуганно уши. Сам же Соловей был равнодушен до тех пор, пока не полил дождь.
Он впервые за долгое время улыбнулся.
Глава вторая: Зверина
Как же Соловей не кутил после таких набегов: он выменивал на награбленное добро выпивку и деньги, ласкал женщин, которых мог добыть в своём пути, и по три или четыре дня не появлялся в своём имении за тридевять земель отсюда.
В это врем его старшая из трёх дочь – высокая и худая черноволосая барышня по имени Полька – исправно верховодила этим имением, следила за его сохранностью. При ней была нянька – престарелая женщина, скрюченная ревматизмом.
Отца в имении часто не бывало и по три недели. И она ходила мрачнее тучи.
Когда же Соловей всё пропивал, он вновь брался за оружие. Грозно сверкал его палаш и тяжело топотал его верный конь, когда он разорял сёла, уводил скот. Его мало волновало, что так долго продолжаться не могло: он служил сам себе. И никого даже не боялся.
Тихомир так и не настиг его… И Соловья это радовало. Омрачило же его другое.
Стоял дождливый день – грязь превратила все дороги в чёрное месиво, а по небу ползли серые громоздкие тучи, едва не касающиеся земли на горизонте.
Соловей, полностью продрогнув, мерно скакал в очередное село, где старик по имени Касьян уже должен был собрать ему дань…
В этот раз он ничего подозрительного не увидел, пока не спешился около деревянных разбухших ворот. Он спрыгнул в грязь, и длинные сапоги его оглушительно чавкнули.
Соловей услышал недовольные голоса и шум за частоколом… Он уверенно ухватился за ручку ворот и рванул их на себя: не заперты.
Знакомая тощая фигура в какой-то обдёрганной фуфайке шла самой первой к воротам. Он вёл за собой упирающегося коня, доверху навьюченного награбленным товаром. За ним топал разношёрстный сброд, вооружённый пиками и кривыми клинками. Они упирались и тащили плетёные корзины, наполненные репой и луком. Кто-то нёс целое бычье стегно, с которого ещё сочилась кровь.
За ними бежала ревущая крестьянка в вымокшем платье, воздевавшая к ним руки. За ней нёсся целый табор детишек, и все они отчаянно плакали.
Соловей же мрачно встал в проходе, широко расставив ноги. Он сразу же вытащил палаш и пока его опустил.
– Я вижу, ты меня не понял, – повысив голос, прокричал Соловей, когда Ямалгуд со своими ребятами приблизился.
Дождь многократно усилился.
– Мне Тугарин велел тебя не бояться, – медленно проговорил тот с наигранной весёлостью. – Так что не мешай нам добывать отряду пропитание.
– Ты передавал Тугарину мои слова? – грозно спросил Соловей.
– Передавал. Он велел тебе не мешаться нам. Ты, грабастик, ходи своей сторонкой, да в наш двор не лезь.
– Я тебе покажу сейчас…
Угроза, едва выпавшая у Соловья изо рта, привела в движение сразу всех вражьих воинов. В этот раз они оказались готовы: и профессионально ринулись на него, пытаясь охватить со всех сторон.
Но Соловей был стреляный воробей, потому резво принялся отскакивать прочь, вынося перед собой своё блестящее оружие. Двое упали замертво, орошая грязь кровью. У третьего отлетела рука, у четвёртого – голова.
Ямалгуд с большим неудовольствием выяснил, что и в этот раз Соловей показывает превосходную военную подготовку, легко расшибая всех своих неприятелей.
Выяснялась и другая деталь: в этот раз Соловей не собирается оставлять его в живых.
Он подошёл к Ямалгуду, тяжело дыша, поднимая окровавленное лезвие палаша.
– Я тебя предупреждал? – спросил он.
Ямалгуд предпочёл промолчать. Ужас застыл в его глазах… А в следующий момент огненная боль пронзила его прямо посередине: он почувствовал, как клинок Соловья его попросту располовинил. Он очень хорошо осознал то, палаш Соловья оборвал его недолгую и суровую жизнь… А только потом всё померкло.
Когда местный старшина собирал откуп Соловью, гнетущее чувство возникло у него в груди: какое-то предельно животное чувство. Он прочно ощущал приближение тяжелой битвы.
«Тугарин идёт, что ли?» – подумалось ему с неожиданной невесёлостью.
Хоть Соловей здесь и хорохорился, про Тугарина он уже слышал неоднократно. Жесточайший, свирепый. Рослый и широкоплечий. На груди он носил отрубленную голову одного богатыря, уже превратившуюся в череп.
Все его воины, славившиеся такой же жестокостью, с удовольствием брали врагов в плен, где превращали их жизнь в кошмар. Единственным минусом его вояк являлось то, что хребты их были совсем уж тощие, потому перебивались от хорошего удара.
Сам же Тугарин мог разорвать своими волосатыми лапищами много кого… И Соловей думал, что, если им предстоит встретиться в бою однажды, то ему придётся нелегко.
Когда же на него снова обрушилось страшное пьянство, и он засел в ближайший трактир, то эти опасения начисто стёрлись из его ума. Собственно, Тугарин был тем же воителем, что и Соловей, и должен был понимать, что во время походов может происходить всякое…
Воевода Ярослав Медведев гремел поблизости. Ух, суровый витязь – его латники в белых кольчугах разбили отряд Гнедого Таракана, всех грабастиков прирезали…И теперь охотились за оставшимися разбойниками. По словам Ямалгуда, тугарцы собирались выступить против ярославских дружинников…
Соловей был не против. Он валялся в беспамятстве на шёлковых подушках и собирался отправлять обоз с продовольствием в своё имение.
Полька же негодовала… Но и сидеть дома без дела не хотела, потому частенько выезжала со своей нянькой на карете со спаренными лошадями, чтобы проехаться по бескрайним гектарам земли, с которой ушли крестьяне, боявшиеся Соловья.
Жили они далеко от острогов, поэтому тысяцкие не рисковали отпускать свои отряды для поиска Одихмантьева сына. Кто-то, может, и нёсся рысью по лесу и полю, и даже кое-какие ордынцы отдельно теряли головы, но до имения Соловья не забредали.
Он сдружился с одним одноглазым разбойником по кличке Мотыга – завшивленный, тощий. С торчащими рёбрами и жёсткой зелёной щетиной. Они жили в его шатре целую неделю… Пока к ним не приехал подозрительный всадник в красных блестящих доспехах.
На его седле покачивался большой лук, рядом – колчан со стрелами.
Соловей смутно помнил впоследствии рассказ его о том, как он их нашёл. Но хорошо помнил, какие слова он передал от Тугарина.
– Я – гонец от нашего Пахана, великого Тугарина, – сказал им всадник, входя в шатёр без особенных раскланиваний. – Ты, Соловей, очень обидел его. И он советует тебе поостеречься. Ты понял?
Соловей посмотрел на него осоловевшими глазами и промолчал.
– Изыди отсель, мареновый! – рявкнул Мотыга. – Как ты смеешь толковать в таком тоне с моим гостем?!
Гонец холодно улыбнулся… Как смотрит пасынок на пьяного вдрызг и совершенно безобидного отчима.
– Он уважает тебя, но ты перешёл рубеж. Дружбы больше меж вами не будет. Остерегись, Соловей, Одихмантьев сын!
Сказав это, гонец ускакал.
Соловей, собственно, не придал значения этому, пока не произошло кое-что.
В очередное утро Полька, её нянька и кучер Прошка поехали на прогулку. С раннего утра солнце ещё не припекало, стояла чудесная свежесть, и лошади шли довольно обрадовано по сочной росистой травушке.
Полька же – по характеру своему мрачная и хмурая – и в это утро нарядилась в чёрное траурное платье в пол, и нацепила на шею белые крупные бусы.
Они проехали несколько километров, прежде чем кучер начал недовольно бурчать.
– Что там. Прошка? – строго спросила Полька, наклоняясь вперёд.
– Оборванец какой-то! Лезет под копыта, ух, сволочь! Пошёл отсюда!
Полька, наклонившись ещё, отчётливо увидела престарелого мужичка в лохмотьях, который действительно собирался залезть то ли под копыта их лошадей, то ли под колёса повозки. Он вытянул вперёд длинные жилистые руки, будто собирался попросить подаяние.
– Я тебе дам! – крикнул кучер и взметнул кнут, чтобы хорошенько приложиться к оборванцу… Но не удалось.
Бродяга мгновенно перехватил руку, готовящуюся его хлестнуть, и рванул кучера на себя. Тот с рёвом слетел с своего места – Полька отчётливо увидела его потёртые башмаки, взметнувшиеся в воздух. А потом он кубарем покатился по траве.
Но повозка дальше не поехала – лошади дико заржали и задыбились… В первый момент девушка не поняла, что произошло, но потом увидела, как бродяга второй рукой схватился за колесо повозки и удерживает её.
«Чертовщина!» – только и подумалось ей.
Рука же оказалась уже не той жилистой старческой рукой, а белой костистой лапищей с огромным кулаком. Да и вообще, этот бродяга обернулся в огромное чудовище – кипенное, из которого торчали белые рога по всему телу. И вдоль позвоночника.
– Изыди! Изыди! – заверещала её нянька крайне испуганным и надтреснутым голосом. Она почти задыхалась.
Существо же не послушалось её и сунуло свою длинную морду в повозку – на передней стороне у неё сидело два выпученных чёрных глаза. Оно принюхалось, хотя прекрасно видело и так, кто там сидит.
– Ты пойдёшь со мной, – прорычало чудовище и молниеносно протянуло другую лапу – Полька увидела кривые чёрные когти, а потом её подкинуло в воздух, весь мир перевернулся.
А после этого она почувствовала, как это чудовище положило её себе на плечо, как иной мужик носит моток верёвки, и это место стало стремительно оставаться позади.
Лошади же сами понеслись прочь, уволакивая повозку за собой с верещащей нянькой.
Соловей же еле-еле продрал глаза в этот день только к вечеру. Он продолжал столоваться у Мотыги и ни в чём не нуждался. Последнего не было.
Соловей приподнялся, изнывая от жажды и головной боли, дополз до деревянной кадушки и принялся оттуда черпать воду своей пятернёй. Жадно пить. Вода текла у него по усам, по шее. Он чувствовал невероятное облегчение…
В шатре появился Мотыга. По пояс голый, взмыленный. В красных шароварах и чёрных островерхих сапогах. Глаз его крайне взволнованно бегал по полу, будто он боялся посмотреть на Соловья.
– В чём дел, Мотыгушка? – спросил тот. – Что-то сказать хочешь?
– На хуторе был, – ответил он сразу. – И там гадкий толк ходит.
– Что же говорят люди?
– Чудище какое-то в краях наших объявилось.
Соловей поморщился, приводя мысли в порядок.
– Мне-то какое дело?
– Старец Осип сказал, что видел, как оно тащило на Восток высокую чернявую девку.
– И дальше что? – Соловея всё это начало раздражать и он, собственно, не любил все эти сплетни, и его мало волновало то, что происходило вокруг.
– Оно подбежало и к Осипу, – продолжал дальше Мотыга. – И сказало передать тебе, чтоб ты по дочери своей тризну справлял.
Соловья как кипятком ошпарило. Он схватил с пола ножны с палашом и в мгновение ока вырвал оттуда оружие. На лице его вспыхнул пожар.
– Что ты промолвил токмо что?
Мотыга, глубоко вздохнув, ещё раз пересказал случившееся.
– Это ещё что за смертник? – проскрежетал зубами Соловей. – Где Осип?!
Осип – совсем маленький старикашка – и рад бы был схорониться так, чтоб Одихмантьев сын его не нашёл. Но он нашёл. Конь Соловья гремел своими железными подковами на всю округу, когда он прискакал на хутор. Тот как раз плёл своими скрюченными пальцами корзину для рыбы.
– Где ты их видел?! – прогрохотал Соловей.
– Я ходил рыбу удить на Стремнине, – тихо сказал старик. – Там он и пробегал… Жуткое чудище! Белое, как мертвяк! С наростами по всему телу… Как рогами. И сказал он тебе…
– Я знаю, что он передал мне! Посмотрим, что он скажет, когда я с него голову сниму! Пущай так походит!
Соловей пребывал в самом настоящем бешенстве. И быстро помчался прочь, прям на Восток, рискуя загнать собственного коня.
Он не стал заезжать в своё имение: слушать причитания няньки Польки для него было хуже гибели, да и что она могла сказать ему?! Теперь предстояло найти чудовище – по описанию Осипа, крайне жуткое. Но он и сам не был беспомощной порослью.
Глава третья: Пробитая колом грудь
Скакал Соловей долго, даже ночами. Коня ему приходилось и кормить запасённым овсом, и поить из Стремнины, и разнуздывать, но сам он и глаза не мог сомкнуть. Настолько была велика в нём ярость.
Он понял и ещё кое-что: это чудище явно послал Тугарин. Последней каплей, наверное, стало не слишком уж учтивое обращение Соловья с гонцом.
«Я убью его, если он такой ранимый», – злобно подумал Соловей.
Но потом… Сейчас ему предстояло освободить из когтистых лап свою дочь.
Возникла ещё одна небольшая проблемка: точно он не знал, куда чудовище утащило Польку… Но шло явно здесь – Соловей напал на его след. Вернее, на кучу огромных когтистых следов от толстенных лапищ, вырывавших из земли мох и камни. Он видел даже в сгущающейся темноте ямы, оставшиеся после его тяжеленных шагов.
В одну из ночей поднялся страшный воющий ветер, тащивший многотонную грозу, заволакивающую всё вокруг. Конь заартачился и ни в какую не хотел идти дальше.
– Чтоб тебя! – рявкнул Соловей, натягивая поводья. – Иди! Пошёл!
Но – нет. Конь фыркал, тряс гривой, стучал копытами.
Они доскакали до чёрной стены практически непроходимого леса, как на них навалился оглушительный шторм. Порывы свистели злобно, молнии сверкали угрожающе, распарывая небосвод белыми вспышками.
Соловей спешился, и повёл его в лес пешком, снова натягивая поводья. Конь упирался, но всё равно пошёл. Кое-как.
Оказалось, что тут притаилась небольшая деревенька на несколько изб. Тёмных и безжизненных – Соловей тут же понял, что здесь никто не живёт. Эта деревенька, окружённая стонущим под ветром лесом, была оставлена людьми…
Тут ветер выл с ужасающей силой – не просто выл, а яростно ревел. Он бился в вышине, между верхушек раскачивающихся елей и сосен.
– Уговорил, – сказал коню Соловей и завёл его в ветхий сарайчик, надеясь, что ветер не развалит эту постройку. Он снял с него седло и положил тут же. Сам же решил тоже улечься рядышком.
Стены сарайчика тряслись и скрипели. Ночь никак не могла полностью укутать во тьму лес, потому что молнии продолжали сверкать, озарять всё вокруг. Конь испуганно фыркал, ржал и топотал, но Соловей уже не обращал внимания, улёгся, сняв шлем и положив руки под голову.
Он уже успел крепко заснуть, как испуганное ржание коня разбудило его. Гроза уже стала сходить на нет – теперь гром стал немного тише, да и молнии поредели… Но конь весь дрожал, подскакивал на месте.
– Чего ты ещё беснуешься? – угрюмо пробасил Соловей, скосив глаза. – Успокойся уже, буря стихает…
Но он не унимался… И Соловей уже принялся сквернословить, но неожиданно услышал приглушённый звук. Протяжный. Будто рычала собака.
Соловей бесшумно подскочил, подхватив шлем. Он поднял палаш и медленно вытащил его из ножен.
Рычание усиливалось, стало предельно отчётливым – оно двигалось по улице, между избами. Прямо до места их ночлега.
Соловей пошёл на улицу, медленно ступая. Он зажал свой палаш таким образом, чтобы рубануть с плеча зверя, крадущегося к ним. Если повезёт, то таким страшным ударом – сверху вниз – он может разрубить его пополам. Ему уже случалось в жестоких боях отсекать не только руки и головы, но и половины туловищ. Кровищи лилось немерено!
Он подкрался к выходу и приготовился разить: Соловей пребывал в уверенности, что зверь идёт на их запах – конского пота и человеческой плоти, и приготовился бить…
Хриплое рычание, смешивающееся с тяжёлым дыханием, всё же добралось до входа в сарай…
До ноздрей Соловья донёсся чудовищный смрад разложения, которым этот зверь пропах.
Он принялся шарить по прохудившейся деревянной двери, пытаясь нащупать косяк. Яростно принюхивался, действительно, будто зверь…
Но Одихмантьев сын уже понял, что это не совсем зверь. Ещё до того, как дверь в сарай распахнулась, и конь начал беситься, забиваясь в угол с оглушительным ржанием.
Там стоял старик, чем-то напоминающий Осипа, только он ростом вышел пониже, да и борода у него не густо спадала, а лишь обрамляла щёки. В пустых глазницах старика Соловей увидал копошащихся червей, а оскаленные зубы его оказались кривыми и чёрными клыками. И клыков этих – полон рот!
Старик раззявил пасть и даже успел вытянуть одну руку – с отросшими жёлтыми ногтями – прежде чем Соловей-разбойник рубанул его. Удар оказался неимоверной силы!..