Дом, в котором нас не будет
- -
- 100%
- +
– Здравствуй, Ванесса, – прозвучал за моей спиной голос.
Я вздрогнула от неожиданности и неотступающего чувства страха. Сердце забилось чаще, дыхание усилилось. Я обернулась, чтобы узнать, кто ко мне обратился, и в этот же момент к прочему добавилось чувство еще большей злости.
Это был Стен Троксвуд. Он учился со мной в школе на два класса младше. Все вокруг считали его психопатом. Это и не удивительно: вся его семья состоит из психопатов. Он живет с родителями и двумя братьями-близнецами, которые старше его на несколько лет. К слову, конченые придурки. В городе они прославились своими зверскими издевательствами над животными, которых жестоко мучили, но не убивали, а подкидывали соседям. Они сажали мелких животных в бутылки и закрывали крышкой, а после сидели и наблюдали за тем, как несчастный зверек задыхается. Они находили шприцы и вкалывали в лягушек воздух или воду, пытаясь сделать так, чтобы они раздулись, но этого не происходило. Это были вещи, которые наблюдала лично я, когда видела близнецов за их занятиями. Но каждый раз старалась не задерживаться рядом с ними. А они даже не пытались прятаться. Но все эти мучения над животными были раньше, до рождения Стена. Когда в семье появился беззащитный человек, они переключились на него. Что они с ним делали, точно не знаю. Но, судя по слухам, жизнь у него была несладкой. Говорили, что близнецы часто приносили в его комнату мертвых животных. Сами они их не убивали, а где-то находили. Они поджигали брату волосы во сне и залепляли глаза скотчем так, что он не мог моргнуть. У них не было цели убить его, им нравилось, когда люди и иные живые существа испытывают мучения. За родителями не замечалось такого насилия. Об их матери вообще ничего не слышно, она никогда не выходит из дома в связи с агорафобией, а отец алкоголик. В общем, все это повлияло на бедного Стена, и сейчас никто не знает, что творится в его голове.
Помимо прочего, почти вся его семья выделялась внешне. Близнецы, Стен и их мама, миссис Троксвуд, были альбиносами. Белые волосы, белая кожа, даже губы были белыми. Будь кто-то другой альбиносом, я бы сочла это красивым, даже прекрасным. Но это семейство казалось еще более жутким.
Я не стала отвечать ему, так как он до жути напугал меня. Но, честно говоря, я была рада, что это всего лишь он.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он, впиваясь в меня своими тускло-серыми глазами.
Я снова промолчала. Мне просто нечего было ответить: я и сама не знала, что здесь делаю.
– Слышала про Кэтрин? – не унимался он. – Весь город только об этом и говорит. Мне иногда жаль, что у нас нет полиции. Хотя если она действительно это сделала, полиция здесь вряд ли поможет. – На его губах блеснула улыбка. – Странно это все. Она была хорошим человеком, проблем не имела, друзей тоже, – усмехнулся он. – Видишь ли, я встречался с ее сестрой. Бедная Мэри, как она переживет это…
Последние его слова задели меня, но я сдержала свои эмоции.
Он посмотрел на дом.
– Как думаешь, там что-то осталось? Я имею в виду, может, кости или что-то еще.
– Зайди проверь, – холодно бросила я.
– Ты не ответила на мой вопрос, Ванесса. Зачем ты здесь?
– Почему ты такой счастливый?
– На наших глазах творится история, – безумно улыбаясь, проговорил он. – Подобное было около тридцати лет назад. Мы с тобой этого не застали, только наши родители. Но они не особо любят говорить об этом. Разве тебе не интересно посмотреть на это теперь? Если Кэтрин не найдется до Александрова дня, то нам придется возобновить былые традиции.
– Нужны доказательства. Без Кэтрин никто ничего не сделает, если ты помнишь о правилах.
Я знала, что он прав, от этого мое сердце обливалось кровью. Я боялась, что голос звучит неуверенно.
– Да ладно, Ванесса. Приведи мне хоть один пример, когда бы люди пропадали просто так. Хотя какое тебе до этого дело, тебе же на всех наплевать, – с каменным выражением лица произнес он. – Что ж, рад был тебя видеть. Надеюсь, еще увидимся. И кстати, начинается дождь, если ты не заметила. Побереги себя, впереди еще столько всего интересного.
С этими словами он быстрыми неестественными шагами пошел прочь. Я смотрела ему вслед и чувствовала невероятную ненависть к этому человеку. У меня не было никакого желания его больше видеть и тем более разговаривать. С чувством непонятной злости я поспешила домой.
– Ванесса, где тебя носит? – тревожным голосом воскликнула мама. – Ты промокла до нитки, скорее иди переодевайся. Я сделаю тебе горячий чай, если хочешь.
– Нет, спасибо, – ответила я.
– Может, горячую ванну?
– Мам, все нормально.
Я поднялась в свою комнату и первым делом стянула с себя всю одежду. По телу бежали мурашки. Я поспешила надеть на себя что-то простое и укуталась в одеяло. Не прошло и нескольких минут, как я уснула.
Разбудил меня сильный ливень, который не переставал хлестать в окно. Полежав некоторое время, я почувствовала, что рядом с моей кроватью кто-то стоит и тяжело дышит. Первой мыслью было залезть под одеяло и не вылезать из-под него до самого утра. Но, решив, что это глупости, я не спеша повернулась к стоящему.
Это был Роджер. Он стоял и смотрел на меня своими большими детскими глазами.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я.
– Мне страшно, – прошептал он.
– Что случилось? Почему ты не пошел к маме?
– Она спит, я не хотел ее будить. Ее глаза стали еще красней. Она очень устала.
– Ладно, ложись со мной. – Я пододвинулась, освобождая место для моего младшего брата. Он быстро залез под одеяло и повернулся лицом ко мне. Я почувствовала холод от его босых маленьких ножек.
– Давно ты здесь стоишь?
– Нет, – шепнул он. – Я не хотел тебя будить, но мне страшно спать одному.
– Расскажи, что тебя пугает, – попросила я.
– Я слышал, как мама говорила, что ей очень страшно. Она сказала, что боится за тебя, потому что ты все время молчишь. Она сказала, что больше не выдержит такой пытки.
– Кому она это говорила?
– Папе. Он обнимал ее и говорил, что нас они не тронут.
– Не тронут, – повторила я.
– Но кто это – они?
– Одни очень жестокие люди.
– Они делают людям больно?
– Очень больно. Но ты не бойся, нам они больно не сделают.
– Тогда почему мама стала так часто плакать?
– Наверное, потому, что она не знает, что мы в безопасности.
– А почему мы в безопасности?
– Потому что мы всегда рядом. Потому что мы любим друг друга. Потому что мы настоящая семья.
– Нет, я уверен, мама знает об этом. Может, она просто забыла?
– Значит, ты должен напомнить ей об этом, но только завтра, сейчас нам надо спать.
Роджер обнял меня своими маленькими ручками и засопел, немного погодя и я закрыла глаза.
Когда я проснулась, Роджера уже не было рядом.
– Ты не тронула ужин, – заметила мама, когда я спустилась на кухню.
– Где все? – поинтересовалась я.
– Уехали в музей.
Мама поставила передо мной кружку с горячим шоколадом, а сама села напротив.
– Когда они, наконец, поймут, что все это бессмысленно? Никому не нужны эти глупые поездки.
– Некоторым людям это позволяет отвлечься.
– А что делать остальным? Может быть, попробовать принять реальность такой, какая она есть? Все эти музеи, театры и прочее могли бы приносить людям пользу, будь у нас другая жизнь – нормальная, а не это все.
– Мы делаем то, что должны.
– А вам самим не надоело? – Я стала повышать голос. – Этой, как вы ее называете, «традиции» уже больше двухсот лет. И все бы давно забыли о ней, если бы каждый год девятнадцатого августа, в этот гребаный Александров день, люди не выходили на площадь и не слушали историю о том, как один человек сделал нашу жизнь чище.
– Ванесса… – пыталась остановить меня мама.
– Посмотри вокруг, – продолжала я. – Этот город полон душевнобольных людей. В психушке больше людей, чем в школе. Вспомни, сколько людей сошло с ума тридцать лет назад.
– Хватит, Ванесса! – крикнула мама.
Она выпрямилась, положила руки на стол, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она делала так всякий раз, когда ей нужно было успокоиться. Вообще я ни разу не видела, чтобы мама ругалась или на ком-то срывалась. Единственное, что она могла сделать, это поплакать от накопившейся боли, пока никто не видит.
– Ты многого не понимаешь, – начала она. – Да, с нами поступают жестоко. Но от нас это не зависит. Мы многого не можем изменить в нашей жизни. Ты говоришь о революции, но вспомни тот ужас, что принесла нам наша революция. Крови было пролито больше, чем ты думаешь. Мы не хотим так жить. Больше всего на свете я бы хотела забрать всех вас и увезти из этого несчастного города, но не могу. Ты думаешь, мне от этого спокойно? Ты думаешь, меня это не тревожит? Тревожит, Ванесса, и я думаю об этом каждую минуту своей жизни. Думаю о том, как избавить нас от всего этого, не причиняя никому страданий.
Некоторое время я смотрела в глубокие, ясные глаза мамы. Это не утешало, но она была права. К великому сожалению, она всегда была права.
Я не стала больше говорить с ней об этом. Я буду делать вид, что все хорошо, что ничего не происходит и меня все устраивает. Ведь именно так привыкли делать все нормальные люди. Я взяла плащ и вышла из дома. Возможно, это было несколько грубо по отношению к маме, но в последнее время мне невыносимо было находиться в доме. Я понятия не имею, что на меня так действовало, но мне постоянно хотелось покинуть это место, словно оно не мое.
3
И вот я стою на крыльце. Будет неразумно, если я снова начну описывать явление, которое властвовало на улице. Дождь шел, идет и будет идти до конца лета. Ничего не поделать, это нормально.
Я смотрела на свои ноги. Я еще не сошла с крыльца, а мои ботинки уже поменяли цвет с коричневого на темно-коричневый. В голову пришла новая безрассудная мысль. Я не знаю, что мной движет. Мой мозг будто бы отказывается анализировать ситуацию, ему абсолютно наплевать на последствия. Я бы остановилась, если бы хоть на минуту задумалась о том, к чему меня могут привести такие решения. И я задумалась, но не остановилась.
Я стояла возле небольшого двухэтажного дома. Снаружи он был не очень привлекательным: грязно-серые стены, местами поломанное крыльцо и занавешенные темно-красными шторами окна. С минуту я просто смотрела на дом. Я не собиралась заходить внутрь, но планы резко поменялись. Я подняла голову, и меня тут же бросило в дрожь. Из окна жутким, темным взглядом на меня смотрела женщина. Она явно не ожидала видеть меня рядом со своим домом, а я не ожидала увидеть ее. Конечно, это был ее дом, и логично, что она могла выглянуть, но я надеялась, что этого не произойдет. Несколько секунд я стояла в растерянности, в то время как она не сводила с меня своего холодного взгляда. Смирившись с обстоятельствами, я набралась решимости и подошла к дверям этого дома. Сделав несколько неуверенных стуков, я стала ждать.
Ждать пришлось недолго – хозяйка дома быстро спустилась вниз для того, чтобы открыть дверь. Передо мной стояла высокая, худая женщина. У нее были четкие черты лица: острый подбородок, изящные скулы и большие глаза ясного темно-синего цвета. Она стояла в длинном черном платье с высоким воротом, ее темные волосы были убраны сзади, кроме одной пряди, которая выпадала на ее ровные плечи. Эту женщину звали Елена, она была матерью Кэтрин и Мэри.
– Ванесса, – ровным, но удивленным голосом, будто впервые увидев меня, произнесла она.
– Здравствуйте, можно войти? – тут же спросила я.
Она окинула улицу безразличным взглядом и позволила мне войти.
Семья Петш состояла из трех человек: Елены, Кэтрин и Мэри. У этой небольшой семьи непростая судьба. Родная мать Кэтрин умерла при родах ее младшей сестры Мэри. Отец остался один с двумя дочерьми, воспитывать которых в одиночку было сложно. Поэтому он в первый же год нашел замену своей супруге. Девочки никогда не называли Елену мачехой или просто по имени, они приняли ее как родную и очень любили, как и она любила их. Через пять лет по неизвестной мне причине умер их отец, и девочки потеряли последнего по-настоящему родного им человека. Смерть отца очень повлияла на Кэтрин. Она изменилась, стала замкнутой и необщительной. У нее не стало друзей, и она почти никогда не выходила из дома. Что касается Мэри, то она приняла это более спокойно и старалась поддерживать сестру и мачеху в этот непростой период времени.
В небольшом доме, где жили Петши, было тихо и мрачно. Везде стояли бутылки с алкоголем – где-то пустые, а где-то еще не тронутые. Елена провела меня в чистую кухню и усадила за стол.
– Где Мэри? – осторожно спросила я.
– Ты пришла к ней? Понятия не имею, где она, – холодно ответила она, открывая бутылку. – Наверное, опять с этим уродом Стеном. Как я ненавижу его. Тебе какого?
Я не пью. Но не надо входить в положение этой женщины, чтобы захотеть выпить весь алкоголь в этом доме.
– Без разницы, – ответила я.
Она поставила передо мной полную бутылку без бокала.
– Так лучше, – сказала она и сделала несколько глотков из своей бутылки. – Я пью дешевое и запиваю дорогим. Все свои деньги я потратила на это. – Она открыла несколько ящиков в кухонном шкафу. Все они доверху были заставлены бутылками. – Здесь найдется на любой вкус. И поддержит в любой ситуации.
Я и раньше пробовала алкоголь, когда дома проходили какие-то праздники или в особые дни. Ничего приятного я в этом не видела, но и отвратительным не считала. Может, все оттого, что мой организм так устроен – я могу выпить бутылку чего-то крепкого одна и не опьянеть. Нормально это или нет, я не знаю, но удовольствия я от этого не получаю.
– Вы не думали остановиться? – поинтересовалась я, но мой вопрос скорее звучал как упрек.
– Зачем? – просто спросила женщина. – Кэтрин нет. Я знаю, что ее нет. Но я не понимаю почему, я ведь так ее любила. Их обеих. Она никогда не была жестокой или эгоистичной девочкой. – Елена сделала несколько громких глотков, после чего тяжело вздохнула. – Мы не заслужили такой кары.
– Никто не заслужил, – поддержала я.
– Какая дрянь, – сказала она, глядя на бутылку. После этих слов она кинула ее, и на стене остался красный след разлетевшейся бутылки.
– Вы что-нибудь едите?
– Я не нуждаюсь в пище. Вот моя пища. – Она подняла над головой очередную бутылку.
Некоторое время мы сидели молча. Елена мутным взглядом уперлась в стену, а я думала над тем, что будет дальше.
Я помню, как на уроках истории мы разбирали самых жестоких правителей, каких видел этот свет. Я помню, как нам рассказывали об их тиранских казнях и пытках: когда в глотку заливали раскаленное масло или медь, когда томили в узких клетках детей, чье тело вынуждено было расти в таких условиях, как заживо сжигали или отдавали на растерзание диким собакам. Все это было ужасно, но не настолько, чтобы мы могли думать об этом как о самом бесчеловечном и кровожадном. Совершая эти деяния, плохо делали только некоторым людям – тем, кто был действительно виновен или был под подозрением. То, что делают с нами, оправдать нельзя. Говорят, история повторяется. На смену одному тирану придет другой – может быть, еще кровожаднее и свирепее, но настанет и его час, когда люди вздохнут спокойно. После его правления пройдут столетия, люди уже не будут вспоминать о тех днях как о самых жестоких. Те пытки и казни перерастут в легенды, и многие сочтут это выдумками. Такое случается часто, и это нормально. Даже самая жестокая пытка может стать просто страшным рассказом перед сном. Воплощая даже самое жестокое тиранство в своем воображении, мы даже и представить себе не можем, каково видеть все это на самом деле. Испытывать те же чувства и ту боль, которую тебе причиняют. Мы привыкли считать, что тяжелее всего переносить физическую боль, но это не так.
Мои размышления прервал стук в дверь. Я быстро перевела взгляд на Елену – она даже не желала на это реагировать. Стук повторился, но женщина по-прежнему сидела без единой эмоции на лице.
– Может, стоит… – начала я.
– Да плевать, – бросила она с каменным лицом.
– Елена, – послышался мужской голос из-за двери. – Елена, прошу, откройте.
Женщина продолжала молча смотреть в одну точку.
– Елена! – требовал голос.
После безуспешных просьб дверь стала содрогаться от тяжелых ударов. Очевидно, мужчина пытался выбить ее. Я думала подбежать и открыть ему дверь, но при всем уважении к несчастной женщине осталась на месте. Дверь продолжала содрогаться – еще несколько ударов, и она сорвалась с петель. Смуглый мужчина с раскрасневшимся лицом, запыхавшись, влетел в дом. Я бросила на него неловкий взгляд, сейчас мне казалось, что я здесь явно лишняя.
– Елена, – обратился он к женщине, косо поглядывая в мою сторону, – нам надо поговорить.
– Говори, – безразлично, не глядя на него, проговорила она.
– Елена, я думаю, неуместно будет говорить о…
– О том, о чем уже знает весь город, при Ванессе? – холодно спросила она.
– Мы нашли Кэтрин, – с некоторой осторожностью проговорил он.
Елена молча смотрела на бутылку, измеряя, сколько еще ей осталось допить.
– Вы бы не хотели посмотреть на нее?
– А где она?
– В церкви.
– Почему там?
– Так положено.
– Ах да. Правила, – как-то странно сказала она.
– Просто она должна где-то находиться. – Он будто бы выжимал из себя каждое слово. – Мне нелегко об этом говорить, но к сроку дом надо привести в порядок.
– Ты думаешь, мне есть до этого дело? – Елена опустошила бутылку и кинула ее под ноги мужчины. – Кому надо, тот пусть и приводит его в порядок.
– Я все понимаю, – лепетал мужчина, – но это не от меня зависит.
– Да будь проклят тот, от кого это зависит! – закричала женщина. – Убирайся отсюда!
Она стала кидать в него пустые бутылки, ругаясь самыми грубыми словами. Когда он ушел, она села на голый пол у порога и бросила руки на пол, как это делают отчаявшиеся люди.
– Ты пойми, – тихо говорила она, – мне не наплевать, я просто… я не вынесу этого.
Мы погрузились в тишину. Елена смотрела перед собой, откинув голову назад. Я же не сводила взгляда с ее опущенных рук. Я не знала, вижу я ее в последний раз или мне еще предстоит встреча с ней, и если предстоит, то какой она будет? Я не знала, какой исход будет лучшим для этой бедной женщины: умереть, похоронив вместе с собой всю пережитую боль, или остаться жить и продолжить мучить себя и свой разум? Для многих ответ был бы очевиден, ведь люди всегда выбирают то, что может навредить им меньше всего. Я не привыкла решать проблемы простым путем. Но, если честно, я вообще не привыкла решать проблемы, ведь зачастую мне абсолютно наплевать на то, что происходит вокруг меня. И я считала это разумной позицией до этого момента. Если проблему невозможно игнорировать, то ее нужно решить в любом случае. И постараться сделать это так, чтобы она больше не возникала. Тотальное уничтожение проблем иной раз требует от нас больше, чем мы способны сделать. Но стоит нам перешагнуть через себя, и мы сможем сделать все что угодно.
Я не видела в Елене слабую женщину. Даже сейчас, когда она сидит, прижавшись к стене, отчаявшись и опустив руки, она не выглядит жалко. Я уверена, в этой женщине есть силы побороть себя и сделать, казалось бы, невозможное. Просто сейчас она этого не видит – а может, и не хочет видеть. Мне так надоело это жалкое зрелище, когда люди покоряются обстоятельствам, когда они закрываются от самих себя и делают вид, что все хорошо. Я с детства поняла, что мы марионетки, с нами могут сделать все что захотят, а мы не имеем права не подчиниться. Из года в год мы живем в страхе, загнанные в угол. Мы не знаем, что нас ждет дальше, но мы убеждены, что ничего хорошего. Рано или поздно мы будем наказаны за свои грехи, вот только мы абсолютно безгрешны.
Нам не долго пришлось сидеть в тишине погруженными каждая в свои мысли. Двери отворились с таким шумом, что я невольно вздрогнула. В дом вбежала девушка с бледным лицом и красными глазами. Она металась из стороны в сторону, не замечая ничего на своем пути.
– Почему? – кричала она так, что по моему телу бежали мурашки. – Почему ты сидишь? Почему ты ничего не делаешь?
Она направилась в сторону открытого шкафа и стала переворачивать все его содержимое. О стену бились еще не тронутые бутылки, брызги разлетались в разные стороны. Стекло некоторых сосудов было прочнее и могло выдержать столкновение с препятствием – от этого они с тяжелым стуком бились об пол. Звук разлетавшегося стекла и тяжелых ударов сливался с душераздирающими воплями Мэри. Слушать это было невозможно. Я бросила осторожный взгляд в сторону Елены: она молча сидела в том же положении, не обращая внимания на происходящее. Будто ничего этого нет. Будто девочка, которую она растила столько лет, не сходит с ума и не разрывается от болезненных воплей.
Неожиданно для всех Мэри подбежала к Елене, тяжело дыша. В руке ее находилась разбитая бутылка, которой при желании можно было перерезать все что угодно. Она смотрела на Елену взглядом, полным отчаяния, а Елена смотрела на нее в ответ. Это был самый долгий взгляд, за которым мне когда-либо приходилось наблюдать. Я не чувствовала неловкости от своего присутствия. В этот момент мне казалось, что я, напротив, могу предотвратить что-то ужасное, чего быть не должно. Но этого не случилось. В одно мгновение она просто разжала побелевшие пальцы, и холодное оружие выпало из ее рук. Она упала к ногам матери, как ребенок, требующий прощения за свой страшный поступок. Я слышала, как она рыдала. Я видела, как ее хрупкое тело содрогается. Глядя на это, невозможно сдержать эмоций. Елена гладила свое дитя по голове, а из глаз у нее пробивались слезы. Самым тяжелым в этой ситуации для меня был тот факт, что я ничем не могу им помочь. Я просто сижу и смотрю на это, будто способна разделить их боль, будто способна хоть на мгновение унять ее.
Я направилась к выходу; мое присутствие, может, и не было лишним, но и нужной я не была. Некоторое время я простояла на крыльце их дома, неспособная до конца прийти в себя после увиденного. Но после того как рассудок вернулся ко мне, я направилась в место, куда бы не пошел ни один здравомыслящий человек.
4
Общее состояние нашего города болезненно как в прямом, так и в переносном смысле. Мы не можем чувствовать себя здоровыми, потому что привыкли, что всегда больны. Вот только обычные лекарства не способны нам помочь – все, что нужно, находится у нас в голове.
Вам когда-нибудь травмировали психику? Вы видели то, от чего потом долго не могли избавиться, потому что эти картинки вновь и вновь возникали у вас в голове? Обычно после таких моментов человека преследует непонятный страх. С ним вроде бы ничего не было и в целом ничто не угрожает, но он боится или чувствует себя не так, как раньше. С обычными страшилками, которые рассказывают на ночь, это не сравнить. Одно дело – воплощать что-то в своем воображении, другое – видеть это в реальности. Честно говоря, я никогда ничего такого не видела и не испытывала ничего подобного. Иной раз мне кажется, что у меня отсутствует чувство страха, как у младенцев, которые не дают отчета своим действиям. Мне повезло – моя психика в порядке и рассудок не поврежден. Вот только так ли это хорошо?
Вернемся к моему городу – а точнее, к людям, которые в нем живут. Разумеется, мы умираем и рождаемся, это нормально и естественно, но это единственные изменения, которые могут с нами произойти. Вот только воспринимаем мы этот естественный процесс не совсем нормально, точнее не так, как это делают другие люди. Если у кого-то родился ребенок, мы стараемся воспринимать это спокойно, искренне надеясь, что в дальнейшем с ним ничего не случится и ничто ему не навредит. Если же кто-то умирает, мы радуемся за этого человека так, как радовались бы за себя самого в момент везения. Этот человек счастливчик, он умер своей смертью, у себя дома. И главное, в последние минуты жизни он знал, что вся его семья жива и на данный момент им ничего не угрожает. Он отпустил все обиды, всю боль и страдания. Ему не придется видеть того, что наверняка придется видеть оставшимся. Никто не проронит о нем ни слезинки, все лишь тихонько улыбнутся, провожая его в последний путь. А мы, те, кто остались, будем пытаться жить дальше, надеясь, что когда-то и нас будут провожать с улыбкой.
Мы свободные люди, мы можем делать почти все, что захотим. У нас нет определенного свода законов и почти нет правил, которым мы должны следовать. Единственное, чем мы руководствуемся, это голосом совести, достоинством и честью. Никто бы не посадил нас за кражу или убийство, нам не выписали бы штраф за хулиганство или непристойное поведение. У нас нет черты, которую мы могли бы переступить. В этом мире нам дозволено многое. Мы оторваны от нормального мира. Наша жизнь перевернута с ног на голову. Но что бы с нами ни происходило, мы всегда помним о том, что мы в первую очередь люди. Люди, от которых требуют только одного – жить, и ничего больше.