Три ада

Владислав Эдуардович Черенков

полная версия

Издательство:

Автор

Метки:

Самиздат,поэмы

Жанры:

стихи и поэзия,поэмы,серьезное чтение,cтихи, поэзия

Книжный блогЧитать новые статьи

Последние статьи блога

Как быстро выучить чеченский язык

Как быстро выучить тренд

Как легко выучить спряжение глаголов и исключения

Как легко выучить состав числа до 10

Аннотация

Читать онлайн

-
100%
+

Оконченная пьеса для электрического пианино

РУПОР

Я жестокий,

будто Коба,

я закован

в океан,

но бурей

было

всегда

мало.

Мой смычковый опиат:

снег комом —

бриллиант

превратился в фельетона

фолиант,

правда – так!

Полуто́ны камертона

прозвучат в моих полутона́х.

Часов я спал —

полутора,

но проснуться мне

у т р у

пора,

чтобы

д н ё м

вам доказать,

что

в е ч е р о м

хоть что-то сто́ю я.

н о ч ь ю

поставят статую,

где стою́ я

на троне —

семнадцатилетний.

Хвалю себя —

как самоопыление.

Я хочу докричаться —

в р у п о р,

свои мысли заселять вам,

как р у п о р,

но походу мне свяжут

р у к и.

Мысли —

пейзажи,

но смыслы —

как

пятиэтажки,

давит

тяжесть

в двести

двадцать

тон;

в них

заточён,

в них

звездочёт;

я зато́чен звёздами —

не в р у я.

Когда черчу буквы,

мои руки воздушные,

как тревога.

Курю Черчилля,

пью Честера,

переплюну Бродского.

Когда-то хотел

я лишь только покушать,

я теперь

голоден до

черепушек —

это инфляция счастья сушит.

Я докричусь

на суши до них

через пушки.

Красота

самоценного

слова

шатка,

но

проникнет

в бульвары

лезвием.

Я спрятал

нож-бабочку

за бабочкой

на рубашке,

чтобы резать

у ночных бабочек

их бабочек

в животе.

Я хочу докричаться —

в р у п о р,

свои мысли заселять вам,

как р у п о р,

но походу мне свяжут

р у к и.

Мысли —

пейзажи,

но смыслы —

как

пятиэтажки,

давит

тяжесть

в двести

двадцать

тон;

в них

заточён,

в них

звездочёт;

я зато́чен звёздами —

не в р у я.

Я хочу докричаться в рупор.

В ТЕМНОТЕ НОЧЕЙ

– Здрасте,

простите,

позвольте

взять вашу дочь и в амфоре вынести

из траура владычества.

Вы только взгляните,

как же Влад тычется

взором

в прекрасную даму.

Поверьте мне на слово,

как в государственные займы, —

вот – возьмите сладких апельсинов:

я любил немногих. Однако – сильно.

Да, поверьте в моей грудной области

желание блага и доблести

в эпоху биения сердца и

трепета восторженных речей…

– …ну хватит.

В голове у владыки маячит

дочуркин брак на сыне Благодетеля.

Немой кивок.

– Спасибо за доверие.

– Привет,

ты помнишь,

как пахнет сырой резедой горизонт?

Собирайся пойдём.

За окном не сезон – неси зонт,

нас опять унесёт простор в полусон:

свой огонь тебе

посвятил,

чтобы не заблудилась —

посветил.

Мы любим истории про

чёрный дом,

один за другим – рассказ

очередной.

В темноте

ночей

зимой

страшные истории

нам говорили

люди:

как чёрная-чёрная

ночь

меня с тобой погубит.

Но мы спасли друг друга

от страшного

мира.

Будет о тебе последняя

моя молитва;

печальные глаза

простят всё то,

чего прощать нельзя.

Нам достаточно минуты,

чтобы вспомнить всё;

всегда со мною голос твой,

мы потерялись среди звёзд.

Я хочу побыть

в соседстве

сердца твоего;

наша смелость

поборола

серость одного.

Я беспечный друг

твоих усталых рук,

в твоих тонких пальцах видел жизнь;

мы сокрушим

все страшные рассказы,

мы спасём друг друга

и об этом миру мы не скажем.

Теперь прости,

откланяюсь.

Вернул тебя обратно в замок я

в точности по времени

и в вечности момента

ускользаю.

СОЛИПСИСТ

В зале стиснув

сердце

проводом,

солипсистом чувствую себя —

и вдруг:

пропало сердце с проводом

без повода;

и вдруг:

надвое порушилась земля,

как опричнина, —

обиженки попали под страты вен,

я держу солнце, будто стратосфера.

Да, я к миру приспособлен,

хотя не бы́л приспособленцем.

Я не коммунист,

но дедушка нам показал пример,

как надо делать революцию —

я сделаю её культурной,

но не нужны ликбезы,

они делают тебя безликим.

Новые перо и кисть

делят мир напополам:

за победу «нового»

я поджигаю пламя прямиком из Рима;

целюсь в «старое»:

окурок сжимаю,

на курок нажимаю незримый.

Смотрю в зеркало и говорю: «И ты Брут», —

не знаю кто тут —

но даже он пропал.

В зале стиснув

сердце

проводом,

солипсистом чувствую себя —

и вдруг:

пропало сердце с проводом

без повода;

и вдруг:

надвое порушилась земля,

как опричнина, —

обиженки попали под страты вен,

я держу солнце, будто стратосфера.

Да, меня мучает

цейтнот,

но меня спасает

цвет нот;

я начинаю кричать,

как Слипкнот,

пробуждает меня

лишь свет тот,

который

доносится

из дивного города

и молнией пронзает агаты;

вспышками строится

дивная копия —

листы летают помятые.

МЕТРОПОЛИС

Посеяв разум великих,

закопав его в пашне

во славу вавилонской башне;

записки героев дойдут до потомков,

тогда на улицу

выскользнут

топотом,

то потом

будет потоп.

И народ

побежал, ему так сказали в ушах.

Окончательно будет забыта любовь.

Окончательно будет забыта свобода.

Где я?

Я с ними бежал.

Где я?

Уже вижу кинжал.

Где я?

Они копают могилы себе —

им так сказали в ушах.

И перед очами Благодетеля

вся людская сеть

двух миров, живущих вместе,

но один следит и наблюдает,

как другой пыхтит и погибает.

Когда в носу свербит

безусый тип,

а там в сети

звучит политэлита;

сзади сателлиты

– деловито свиты,

обвивает свита сбитых.

«Вас ожидает

десять казней египетских —

таков наш шаг экзотерический.

Жизни нет за пределами Метрополиса;

назад полезай, а то планета отколется».

Кручу я у виска:

хочу заставить их

в троянский конь идти,

но рубаха для смирений

для них стала поводка родней.

Производители пластмассового мира

к стене прибивают ковёр-самолёт;

над городом сМерЧ 17 жизней

по эфиру

показательно

унёс.

Когда город пытается выжать,

пожалуйста,

пытайся выжить,

иначе

окончательно будет забыта любовь.

Окончательно будет забыта свобода.

УЛИЧНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

Просыпаюсь поздно

и со всклоченным лицом,

когда уже выходит

абсолютно большинство,

гуляю по заброшенным

выселкам,

продувая на макушке

залысину,

с книжками

под мышкой —

от тяжести отдышка,

мои ветренные руки,

как ледышки.

Моё пальтишко всё:

в дырах и пятнах,

дырах и пятнах,

дырах и пятнах.

Здесь

находясь,

я понял,

что

сердцем и мыслями я – человек.

Я познакомился с первой толпой,

и мне захотелось вызвать рефлекс.

И вот —

над площадью громады

посылаю голосом разряды

с возвышенья выше свечек —

сразу погрузилось вече.

крики: «Тише едешь – дальше будешь», —

овации и смех,

рупор и софиты,

пиджаки группами забились,

вспомнились трупы забытые.

Улица полна свидетелей:

в лицах взгляд тысячелетия.

И каждый лоб

заприметил

стремительный взгляд Благодетеля.

УЛИЦА СКОЛЬЗИЛА

Улица скользила под ногами,

повторяю свой алгоритм,

повторяю свой алкотрип,

забиваю я пустоты живота,

прогоняю все эти бутылки

к себе в рот живо.

Там

распознáю звон стекла

хоть из затылка.

И я заготовил свой язык,

потом глоток,

ещё глоток.

И снова

улица скользит под ногами.

Я на дне океана этила

изучаю себя самого.

И сейчас, пока я явствую,

радуюсь

своею статуе

над городом

и ратую

за каждого,

то стоял тогда

опорой

и заприметил взор его.

Я снова оказался возле какой-то барной стойки:

нашёл там стопку,

ещё нашёл стопку,

ещё нашёл стопку.

Упал стакан,

который взял я просто так в руки.

Я стою, как истукан,

на эстакаде звуков.

В моё лицо летит кулак.

И после этого удара —

поскользнулась под ногами.

И разбитый в пух и прах

ускользнул я впопыхах

в колодце улиц,

где колются прохожие

и косятся идущие.

ФИЛИАЛ АДА

Ищут патрули, мигалки —

набор глухих согласных;

гонится полиция мыслей,

как можно глубже зарылась.

Полицмейстеры заводятся,

как медная блоха,

в Центр «Э»

проникла моя правая рука.

Чекисты,

у вас за душой ни гроша,

я прошу

не мешать

моему вещанию,

говорил всю суть

за вещами,

продолжу делать это в завещании;

чаще использую

транквилизаторы,

часто хочу

уйти тихо за борт я.

Если останусь жить только в памяти,

то сохрани мою речь навсегда,

пронеси её сквозь города

через обыски,

ссылки,

аресты,

через кровь,

запреты

и манифесты —

ты не дашь умереть всем моих текстам.

Филиал ада —

филигранно

достигал ада,

примыкал к аду,

тараканов

закидал

каскадом;

полностью выполнил

ритуал ада

(идеал правды).

Новый порядок веков:

меня сюда завлёк —

Комитет трёхсот?

Бильдербергский клуб?

Я из глубин сибирских руд,

что я делаю у вас тут?

Череп и кости

в меня

врастут;

зачем

меня

позвали в

золотой миллиард?

Я не нефтяной магнат,

у меня есть только фолиант

и только мой Экклезиаст.

– Здравствуйте:

Вейсгаупты,

Морганы,

Ротшильды,

Оппенгеймеры,

Уолтоны —

вас так много,

мне так страшно,

однако вас так мало,

мне нужно

остограммиться.

Ваши рычаги касаются

Америки,

касаются

Европы,

Океании

и Африки.

Мне казалось:

вы могли

всё тело мира

поделить пополам,

как опричнину.

– Да.

– Прямо сейчас: страхи имеют меня;

власть неограниченна?

– Да.

– Но тогда зачем я вам?

Тогда зачем я вам?

Зачем я вам,

если власть не ограничена?

ДРУГАЯ МАТЕРИЯ

Пыль по гортани,

я снова по грани

хожу,

добирая тот гранёный стакан,

как по пьяни,

а взгляд —

к стене с прикреплённой гитарой —

упал,

не готов и поднять

своё тело и взгляд.

Переселят

меня в другую материю?

Лауреат я

всесильной империи?

Вооружат меня

их артиллерией?

Заголосят все

в старой артерии!

И всё же:

меня сильно тараканит

в моих недрах барокамер,

но когда я стал политгонимым,

это ли не шанс согнать их?

Скрипка-лиса и немного нервный

скрип колеса повторялись в голове:

потеребят

и забудут наверное?

Или утратят

желание ереси,

витиевато,

но не злонамеренно,

искоренят

меня герцоги.

Искры взрываются

сотнями герцами —

переселят

меня в другую материю?

ШЁПОТ ГРОМЧЕ КРИКА

Я пытаюсь

собрать

воедино

всю картину

прожитых

снов:

в моей

голове,

как калейдоскоп,

элементы

соберутся

валиться.

И как же

милее мне

Общество тайное,

когда призывают

сместить

деспота-Каина;

и вот о глаза

перестал

спотыкаться я,

а народ сразу

забудет

о святотатстве.

Хочется

ресницами

покрыться,

докричаться

через ветер,

не забыв

людскую сеть,

для Благодетеля оцепенеть.

Не отпустить все мысли в метр моря —

тянет тяжким грузом;

хочу закрыться,

чтобы в шторме не сгореть,

хочу не стать в своих я мыслях трусом,

чтобы скомканным не умереть.

И упав

на колени,

я слышал

их шёпот,

что громче,

чем крик.

И упав

на колени,

я слышал

их шёпот

что громче,

чем крик.

Прожилки бумаги кровят чернилами

с необычайной силою,

и каждая буква пропитана

мыслями вместе с тротилом:

«Привет,

прости,

ненаглядная,

горел огонь и рвал на части, да

рвался жаркий пыл,

теперь – прости:

мой чайник страсти

вдруг остыл.

Сенатора обрадуй, давно хотел он

дочуркин брак на сыне Благодетеля.

А я уйду. Куда не спрашивай,

это мир второй, иной от нашего.

Желаю тебе Весты огонь,

невесты кольцо,

лесть и поклоны,

трон и колонны,

влюблённость, как у Эвридики,

а не шоу вместо корриды».

УБЕЙ МЕНЯ ХОТЬ СКОЛЬКО

Ищут лечебницы, мигалки —

набор глухих согласных,

небо стало красным,

сигарета чёрной.

И мне в висок глядит звонок.

Что со мной?

Руки задрожали.

Закрывают спектакль.

Дали белый воротник,

сказали мне заткнись.

Я теперь не пронесу

в унисон,

теперь меня занесут

в колесо.

Меня с рубашкой обманули,

меня срубили в абажуре,

меня любили, обожали,

мои книги читали люди.

Теперь мои стихи запрещены.

И в трещины смотрю на тишину неба,

но каждый час в меня врезают

12>