Побег от дождя (Вопросы любви)

Метро

Вагон метро мерно покачивался. Люди в вагоне сидели, читали книги, разгадывали сканворды, тыкались в телефоны, спали в наушниках или без, порой заваливаясь на плечо соседа, но каждый раз в последний момент выпрямляясь, так и не упав. А некоторые стояли, держась за поручни, потому что им не хватило места или потому что на следующей станции нужно было выходить.

Евдокия присоединилась к последним.

Метро всегда оглушало шумом, цветом и запахами, но Евдокию это не утомляло – она давно привыкла считать метро родной стихией. Она стояла за спинами других людей, приготовившихся к выходу, и невольно впитывала в себя атмосферу вагона: тёмные цвета курток (москвичи редко надевают что-то яркое в пасмурную погоду), шевеление от ветра женских распущенных волос, крепкую хватку ладоней за поручни качающегося вагона и запахи – характерную смесь запахов женских духов, лака для волос, ноток мужского пота и ароматов одеколона.

Запахи тоже не раздражали Евдокию – она принимала эту ауру как данность и непроизвольно считывала её следы, как отдельные слова книги. Она находилась в своей стихии – стихии жизни и работы. Эта аура успокаивала женщину и давала ощущение правильности, надёжности и осмысленности жизни.

Отпуск кончился быстро, как рано или поздно кончается всё временное, но это только радовало Евдокию. В последнее время она обнаружила, что долгожданный отпуск не приносит отдыха. Всю зиму она ждала лета, как в детстве ждала новогоднего праздника (как его всегда ждут все дети), планировала маршрут поездки, чтобы было что посмотреть интересненького и мужу, и сыну и, конечно, чтобы увидеть море. Но – странно! – как только она оказывалась в заветном, долгожданном месте, то вдруг обнаруживала, что цель достигнута и стремиться больше не к чему, и ей сразу становилось скучно, хотелось обратно, туда, где нет этого бессмысленного отдыха и где есть конкретные цели и конкретные проблемы, которые надо решать.

Нет, она с удовольствием посещала все запланированные достопримечательности, фотографировала их, мужа, сына, но всё это времяпровождение казалось ей искусственным заполнением пустоты, убиванием времени.

Конечно, она не жаловалась на скуку, да и сама, пожалуй, не осознавала того, что в ней происходит, но именно в отпуске Евдокию не покидало тягостное чувство бессмысленности происходящего.

Вагон остановился в туннеле. «Просьба соблюдать спокойствие, поезд скоро отправится». Дусе всегда казалось, что эти слова машиниста, скорее, оказывают обратное действие на пассажиров. Если бы машинист ничего не объявлял, никому бы, пожалуй, и в голову не пришло, что спокойствие можно не соблюдать.

«Будьте осторожны, поезд отправляется». И впрямь, тронулся, качнулся, качнул воздух в вагоне и взбудоражил витавшие вокруг запахи. Запах туалетной воды мужчины, по-видимому стоявшего перед ней. «Приятный», – подумала Евдокия и поймала себя на мысли, что впервые в жизни выделила и оценила мужской аромат – раньше, когда, скажем, знакомая выбирала туалетную воду для своего молодого человека и давала понюхать несколько вариантов, Евдокии все они казались одинаковыми, резкими и неинтересными. Теперь же она вдруг задумалась о том, каким может быть обладатель донёсшегося до неё аромата. Как он выглядит? (Она не была уверена, что именно от её переднего соседа исходит привлекший её внимание аромат. Даже покрутила головой, пытаясь найти источник, но ей это не удалось по причине нескольких стоящих вокруг претендентов.) Какой у него характер? Как он живёт? Один ли? Или женат? Или у него есть девушка? К ней ли он сейчас едет?

Мысли были абсолютно праздные, но почему-то очень заняли Евдокию. Ей вдруг вспомнилось, что в каком-то довольно легкомысленном романе аромат мужского одеколона оказывал магическое действие на героиню, и она тут же готова была кинуться вожделенному мужчине на шею, чуть ли не раздеваясь на ходу. Дуся хотела усмехнуться этому эпизоду в книжке, потому что считала такую реакцию женщины на мужчину смешной, глупой и вообще нереальной, но улыбка почему-то так и не коснулась её губ. Зато Евдокия невольно стала разглядывать затылок впередистоящего мужчины (главного претендента на наличие столь смутившего её аромата) – возможно лишь потому, что сознание связало вместе воспринимаемое обонянием и зрением. Ей вдруг представилось, как женская рука касается этих волос, взъерошивая их, и Евдокии ужасно захотелось попробовать: а какие они на ощупь – мягкие или жёсткие? Она даже непроизвольно отпустила поручень, но, разумеется, тут же одумалась и ухватилась за него обратно покрепче.

«Чёрт! – выругалась про себя Евдокия. – Дура!» Особенно её разозлило неожиданно проявившееся в ней сходство с той банальной героиней романа.

Поезд остановился, двери открылись, поток людей хлынул наружу из дверей, запахи смешались, рассеялись, затерялись в толпе.

Вечером в ванной Евдокия придирчиво, по-женски, оглядывала себя. Каре из густых тёмных волос лежало неплохо, хотя голову уже стоило помыть. Тушь для ресниц удачно и ненавязчиво подчеркивала загадочный разрез тёмных глаз. Первые морщинки, если и успели появиться, то ещё не были никому заметны, кроме их строгой обладательницы. Одним словом, из зеркала на Евдокию смотрела, без сомнения, красивая молодая женщина.

На по-девичьи тонких ключицах лежала золотая цепочка с крестиком – подарок мужа. Почему-то теперь этот крестик привлёк внимание Евдокии. Она хотела, задумавшись, перекреститься и уже привычно подняла руку ко лбу, но так и не смогла этого сделать. Ей вдруг стало неприятно, как будто она испачкалась в грязи и теперь грязной рукой пытается коснуться чего-то заветного, священного.

Евдокия никогда не была слишком набожной – скорее, у неё были свои, непонятные, отношения со Всевышнем. Но она всегда легко отдавалась этой завораживающей её силе, ей – и только ей – Дуся открывала своё сердце, свои желания – до конца, полностью, как никому из людей, и поэтому простое движение руки со сложенными тремя пальцами она делала всегда непроизвольно, легко и не задумываясь, словно настраивая связь с великой силой.

Но сейчас этот лёгкий жест показался ей пошлым, искусственным и недостойным того, к кому был обращён. Она попыталась, по обыкновению, настроиться на общение с Ним, но у неё ничего не получилось. Словно всегда приоткрытая дверь закрылась, а кричать сквозь неё было всё равно что кричать в пустоту. «Когда люди утратили девственность, двери рая оказались навек запертыми для них», – мелькнуло у неё в голове.

Евдокия посмотрела на крест в зеркале. Он тревожил, почти раздражал её своим присутствием. Беспокойно наблюдая за собственными действиями, она сняла с шеи цепочку и положила её, вместе с крестом, в шкатулку с украшениями.

«И вот настал мой час…»

Евдокия стояла с бумажками в ожидании перед кабинетом начальника и от нечего делать разглядывала маявшегося перед ней мужчину. Незнакомого – у них в офисе, но тоже с бумажками. Впрочем, зачем идти к начальнику без бумажек? Мужчина был молодой – примерно Дусиного возраста, высокий и красивый, тёмные густые волосы блестящей шапкой падали на лоб. Евдокия пробежала взглядом снизу вверх по стройной, но крепкой мужской фигуре: брюки сидели идеально, расстёгнутая верхняя пуговица яркой рубашки легкомысленно приоткрывала уголок груди, джемпер привлекательно подчёркивал широкие плечи. Евдокия подняла глаза выше и заглянула в лицо мужчине: из-под копны волос, глубоко посаженные, смотрели глаза – тёмные, как два колодца. Она вздрогнула, уловив уже знакомое ощущение – чувство восхищения мужчиной, а конкретно – его внешностью. Дуся поймала себя на мысли, что рассматривает его с удовольствием – не хочется отрывать глаз, ей ужасно не хотелось выныривать из бездны чёрных колодцев.

– Хотите – идите впереди меня, я подожду, – предложил мужчина.

– Да нет, спасибо, я не тороплюсь, – улыбнулась женщина.

Как выяснилось, его звали Игорем и он – новый сотрудник, потому что уже пришёл оформлять документы. Новый сотрудник оказался человеком общительным и, как ни странно при этом, приятным, улыбчивым, с хорошим, но не злым чувством юмора. Небольшой дружный коллектив редакции, сложившийся, в основном, за последние несколько лет, принял к себе Игоря охотно, возможно, отчасти благодаря тому, что большую часть этого коллектива составляли женщины. Самые молодые сотрудницы поглядывали на него с ненавязчивым любопытством, отмечая отсутствие кольца на пальце, самые старшие – с материнской заботой.

Евдокия с удовольствием занимала свой обеденный перерыв разговором с ним – лёгким, ненавязчивым, о самых разных вещах, но не пустым. Разговоров о работе оба избегали, следуя мудрой интуиции и офисной этике, зато с энтузиазмом обсуждали свежевышедшие фильмы, книги – переводные и отечественные, и иногда делились впечатлениями о своей жизни в целом.

Евдокии вдруг оказалось очень легко делиться с этим малознакомым человеком своими истинными взглядами на жизнь – теми, которые она никогда не обсуждала даже с самыми близкими людьми. Возможно, это было легко именно потому, что Игорь был чужим для неё, и она делилась с ним словно аноним – он же не знал, что перед ним за человек. А какая разница, что за идеи у незнакомой тебе личности?

– «И вот настал мой час,

Прости, я должен уйти»… – шутливо пропела она, прощаясь.

– Что это? Какая-то знакомая мелодия, – заметил он.

– Это Битлз.

– А почему на русском? Чей это перевод?

– Мой.

– Ого, какие у нас талантливые переводчики! Даже в стихах переводят!

– Это давно было.

– Ну да, в молодости все мы пописывали! – засмеялся Игорь. – Ну, в смысле в совсем ранней, легкомысленной, молодости, – тут же поправился он, чтобы не обидеть молодую женщину.

– Ну да, ну да… – рассеянно пробормотала она, совсем и не обидевшись. Тяжёлая, густая волна тоски накатила на неё из-за совсем другого.

Евдокия вдруг вспомнила жёлтый значок на ноутбуке с названием «архив», спрятанный среди других документов.

Вечером Евдокия снова придирчиво рассматривала себя в зеркале. Это стало её ежедневным ритуалом. Что она хотела там увидеть? Первые морщины в тридцать лет? Нет, они её не интересовали. Дуся никогда не боялась старости, относилась к ней философски и теперь, осознавая, что первый этап молодости прошёл.

Просто совсем недавно она обнаружила в зеркале (а значит, и напротив него) незнакомую ей женщину. Это была красивая взрослая женщина с модной причёской, привлекательная для мужчин. У этой женщины была неплохая, и даже в чём-то творческая, работа, семья – любимый и любящий муж и сын. Одним словом, в жизни было устроено благополучно, и это благополучие – её собственная заслуга, тот мир, который она создала для себя, то счастье, к которому она стремилась и которое собственноручно построила – своим терпением, мудростью, старанием, любовью.

У этого здания простого человеческого счастья было всё, кроме одного – того, для кого оно было построено, – Дуси.

Всю свою жизнь работая с текстами – по специальности и по призванию, она привыкла мыслить литературными образами. А в литературе (как, впрочем, и в жизни) люди всегда стремились к счастью.

Нет, не так. Первоначально все стремятся к любви, думая, что в ней – счастье. И действительно, почти все книги написаны о любви: счастливой, как, например, у Толстого в «Войне и мире» или, что гораздо чаще, трагической, как у Шекспира. И это понятно: о счастье писать неинтересно, интересно – о его поисках, о трудностях, страданиях, борьбе – о деятельности человека. Сам Толстой и заметил: все счастливые семьи счастливы одинаково.

И в книгах всё было весьма однозначно: герои страдают, проходят ряд испытаний и в конце концов получают в награду счастье. Ну, или не получают, если не смогли добиться цели… Вот только почему-то в жизни всё оказалось гораздо сложнее и запутаннее. И ни в одной книге почему-то не было написано о том, почему: любовь есть, благополучие есть, а смысл всего этого где-то затерялся.

Впрочем, Толстого Дуся никогда не любила, а больше всего его самую известную героиню. Её раздражала Анна, которая, добившись того, чего хотела, вдруг стала жаловаться, что ей всё не так. И, как ни странно, Дуся и сейчас не изменила своего мнения. «Неужели, я стала такой как она?» – проверяла себя Дуся. Но ответа не находила.

«С жиру бесишься? – спрашивала она себя. – Чего тебе ещё надо? У тебя любящий муж, сын. Какого ещё смысла жизни тебе не хватает? Для многих это недостижимая мечта, а ты выкобениваешься?» Она по-прежнему презирала таких, как Анна, но ощущения собственного счастья не приходило.

Изо дня в день Дуся пыталась выяснить: куда, на каком этапе, мог запропаститься этот злосчастный смысл, так не дававший ей покоя?

Десять лет назад, когда она согласилась навсегда остаться с Алёшей, он был? Был. Ради любимого человека она готова была пожертвовать своей всегдашней независимостью.

Когда она, ещё совсем молодая девушка, рожала ребёнка, сознательно погружаясь в глубину семейного быта, столь непривычного для неё, он был? Был. И она боролась с самой собой ради своей цели.

Когда она, любя мужа, училась быть предсказуемой и мужественно не сбегала из дома, когда хотелось побыть одной, он был? Был.

Он был раньше, когда она сражалась с трудностями, он был, когда она стремилась победить свой ершистый характер. И вот наконец победа одержана! Цель достигнута и… как финишная лента, осталась за спиной. Путь пройден. Идти дальше некуда. Не осталось ни одного ориентира.

Новое и первобытное

Всё-таки что ни говори, а хорошие отношения в рабочем коллективе имеют большое значение! Даже такие простые бытовые радости, как отмечание шампанским конец короткого предновогоднего дня, становятся небольшим праздником. И главное тут, конечно, не в шампанском, и не в никому не нужных банальных сувенирах, и даже не в возможности съесть пару-тройку канапе под бокал с жизнерадостными пузырьками вместо уже никому не нужной работы, а в этой неформальной, легкомысленной болтовне, во время которой все люди на эту пару часов перестают быть сотрудниками офиса, а становятся просто хорошо знакомыми друг другу людьми, у которых всё никак не находилось времени пообщаться и поближе узнать друг друга. А можно ничего и не узнавать, а просто немного расслабиться, вспомнить душевные бородатые анекдоты и поулыбаться банальным тостам.

Дуся любила наблюдать. С годами она всё меньше участвовала в разговорах и всё больше молчала, рассматривая окружающих и делая свои выводы об их манерах, характерах, образе жизни – наблюдала жизнь, проходящую рядом.

А в тот вечер всё её внимание занимал Игорь. Она не могла оторвать глаз от его пальцев, держащих бокал, от широко расставленных за низким столиком коленей, от его ладони, откидывающей со лба тяжёлую волну тёмных волос и от двух чёрных колодцев, периодически всплескивающихся жидким огнём, когда он присоединялся к общему разговору.

Впрочем, его взгляд тоже частенько обращался к Евдокии, и, когда она ощущала его на себе – на своих пальцах, тоже держащих бокал, на своих бёдрах, талии, на груди и, наконец, – в упор, в глаза, по телу пробегала дрожь, которую она старательно прятала за улыбкой. Эта дрожь была волной сладости и стыда одновременно, сладкой, потому что запретной. Это было первобытное, древнее, как мир, влечение женщины к мужчине.

И оно было абсолютно новым для Евдокии, и оттого ещё более манящим, как всё неизвестное. И она даже не пыталась сопротивляться ему, а стремилась ему навстречу с настойчивостью кошки, учуявшей валерианку, из глаз которой уже ушло сознание реальности.

Вернее, нет. Не совсем так. Моментами Евдокия вдруг спохватывалась и испуганно оглядывалась, потому что ей казалось, что эту волну эмоций, перекатывающихся между двумя людьми, не заметить невозможно, и она была уже уверена, что все вокруг смотрят на них с недоумением, но то ли сотрудники были не слишком наблюдательны, то ли их интересовали свои заботы, то ли воспалённое Дусино воображение так преувеличивало значимость происходящего в ней самой, – но она ни разу не заметила слишком пристального внимания к их персонам.

Это её несколько успокаивало, и она тут же стремилась погрузиться ещё глубже в эту стихию ощущений, впитывая не только взгляды, но и касания: столкновение пальцев при передаче бокала, шорох задетого рукава, тепло тела – сидели за маленьким столом «в тесноте, да не в обиде». И каждый контакт высекал невидимую искру.

Первыми, как всегда, разбежались мамочки, которых ждали дома дети, но и остальные тоже долго не засиживались. И всегда оставалась парочка самых сознательных, которые споласкивали разношёрстные офисные бокалы и выносили мусор.

Евдокия составляла посуду в шкаф, сбрасывала в пакет одноразовые тарелки и вилки на автопилоте, не соображая, что и зачем она делает, и осознавая только одно: он ещё здесь. Она просто не могла выйти из комнаты, потому что он находился в ней.

– Девочки, мальчики, ну вы тут всё доприберёте? Всё закроете? – ответственно проконтролировала полная, пожилая Мария Михайловна.

– Да, конечно, – хором ответили они.

– Ну, тогда, до свидания! С наступающим!

– И вас.

Шаги затихли в темноте коридора.

– Сейчас я ещё со стола сотру…

– А куда вы мусор выбрасываете?

– Там по дороге бак стоит, надо за угол завернуть.

Они вдвоём стояли посреди комнаты и оглядываясь, соображая, что ещё нужно убрать. В ставшей вдруг голой комнате кучкой теснились два сдвинутых столика и сиротливо притулились в углу несколько серых мусорных мешков.

– Сейчас я быстро столы сдвину, и пойдём. Я тебя провожу, уже поздно.

Евдокия молча стояла у двери и следила взглядом за каждым движением Игоря.

– Идём? – спросил он.

Она кивнула. Они прошли к закутку с верхней одеждой.

– Отличный вечер! Жалко только танцев не было! – шутливо посетовал Игорь.

Евдокия молчала, улыбалась и только смотрела на него во все глаза.

– Прошу! – он надел ей на плечи пальто. Она жадно ловила через ткань мимолётный поток тепла его рук.

– Ключ? – спросил он.

Евдокия щёлкнула замком и поднесла брелок к его лицу. Он взял её руку вместе с ключом.

Улыбаясь:

– Новогодние праздники всё окутывают тайной, и некоторые женщины становятся слишком красивыми и загадочными.

Она молчала.

Проверяя реакцию, он убрал ей за ухо прядь волос.

Она молчала, только смотрела ему в глаза, словно желая полностью погрузиться в них.

Он медленно наклонился к ней, и она почувствовала запах его туалетной воды, волос – новый, мужской, незнакомый запах.

Поцелуй был мягкий и тоже новый, незнакомый.

Они постояли несколько секунд, безрезультатно пытаясь осмыслить произошедшее, а потом молча двинулись по тёмному коридору.

К счастью, офис был недалеко от метро, и молчать о случившемся пришлось не слишком долго.

Ближе к дому жар на лице Евдокии угас, а внутри она почувствовала неприятную тошноту.

«Меньше надо пить шампанского», – здраво рассудила она.

Тошнота

Евдокия не знала, радоваться ей или расстраиваться, что теперь увидит Игоря нескоро – после долгих праздников. С одной стороны, непонятную ситуацию надо как-то расхлёбывать, а с другой – расхлёбывать совершенно не хотелось. От одной мысли о дурацком мелодраматичном объяснении из серии «забудь всё, что было» Дусе хотелось смеяться и плакать одновременно. А кроме того… Ей и не хотелось, чтобы он забыл, и она не хотела забывать сама. Мало того: она снова желала его увидеть, почувствовать оглушительный стук собственного сердца, ощутить дурманящий запах его туалетной воды и забыть всё на свете, падая в глубину чёрных колодцев его глаз.

Разумеется, Евдокия не потеряла голову и не забыла о том, что у неё есть муж и сын. Она прекрасно знала о том, что не должна об этом думать, и уж тем более продолжать так неожиданно завязавшиеся отношения. Разумеется, она понимала, что УЖЕ виновата, и от этого тем более стремилась к запретному. Чувство вины было заслуженным наказанием, и чем больше она думала об Игоре, чем больше ощущала свою порочность, тем сильнее её тянуло к пороку.

И постоянно чувствуя себя испачканной, она испытывала тошноту. Ей было противно то болото, в котором она оказалась, но выбраться из болота было уже невозможно, даже если бы она хотела.

Евдокия лежала на кровати рядом с Игорем и смотрела в потолок. Телу было очень хорошо, а в голове – пустота. Ни сожалений, ни радости, ни угрызений совести – пустота. Наконец она встала, надела брошенную на пол рубашку Игоря и застегнула на одну пуговицу. Потом подошла к окну и распахнула его настежь. За окном шёл дождь. На подоконнике лежали сигареты и зажигалка. Она достала без спроса одну сигарету и прикурила.

– Ты же не куришь, – удивился Игорь.

– Ну и что? – она посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд был холодный, спокойный и равнодушный ко всему. Потом отвернулась и оперлась о подоконник.

Да, она курила всего третий раз в жизни и даже не могла сказать, что умеет толком это делать. Ей, воспринимающей мир во многом через обоняние, как это делают животные, не нравился сигаретный дым. (По своей отвратительности он мог для неё сравниться только с запахом автомобильного выхлопа.) Но сейчас запах не раздражал её, только вызывал ставшую уже привычной тошноту, ей вообще было не до запаха. Привычный мир рухнул, а зацепиться за что-то, чтобы устоять на ногах было нужно, и она пыталась по-быстрому выстроить новый мир, не имеющий ничего общего со старым.

По дороге домой Дуся включила плейер в надежде, что музыка заглушит мысли, но всё равно она слышала только их, хотя Макаревич пел весьма прочувствованно:

…Он был старше её, она была хороша,

В её маленьком теле гостила душа…

Они ходили вдвоём, они не ссорились по мелочам…

Он боялся, что когда-нибудь под полной луной

Она забудет дорогу домой,

И однажды ночью вышло именно так…

Но слова песни не могли пробиться сквозь мысли, метавшиеся, как птички по клетке.

Когда Дуся открыла дверь, муж и сын ещё спали. Она тихо сняла куртку и заглянула в комнату сына. Он спал, зарывшись в одеяло, и Дусе ничего не было видно, кроме светлого растрёпанного клока волос. Сердце больно сжалось. Неправду говорят, что бывают бывшие супруги, но не бывает бывших детей. Теперь она точно знала: бывает. Она необычайно чётко вдруг осознала, что сын ей чужой. Она больше не имеет на него прав – моральных, потому что она ему изменила (да, и ему тоже!), не физически – морально предала его. Заглядывать в комнату мужа (мужа? с каких пор? вообще-то это была их общая спальня) она не стала – решила дать себе ещё немного времени побыть в одиночестве – и прошла на кухню. Там, естественно, царил бардак, как всегда, после того как муж и сын готовили ужин. Она надела фартук и начала убирать. Физическое действие давало возможность подумать, а мысли её вертелись далеко от кухни.

Игорь говорил, что выбор есть всегда, нужно только увидеть все варианты. А какие у неё варианты? Уйти к Игорю?

«…– Лёш, мы должны расстаться.

– Почему вдруг? Нет, я всё понимаю, я далеко не идеален, но всё-таки может, объяснишь?

– Дело не в тебе, – её глаза были пустыми, она смотрела в никуда.

– А в чём?

– Я влюбилась. В другого человека.

– Вот как… – На его лице отразилась полнейшая растерянность, он замолчал, не зная, что сказать.

Перед её глазами замелькали картинки. Лёшины руки обнимают её… Бессознательно он прижимает её к себе ночью в постели… Он целует её за ухом… Его ладонь сгребает в охапку её волосы…

Она снова взглянула в его потухшие глаза».

Это был бы удар ниже пояса. Он этого не заслуживает. И сын тоже. Они оба не заслуживают предательства. Хотя, если уж быть честной с самой собой, она его уже совершила, просто Леша и Андрюша ещё об этом не знают. Но это вопрос времени.

Нет, Дуся не собиралась бросаться на колени перед мужем, сознаваться во всех грехах и умолять его простить и отпустить. Не боялась она и того, что рано или поздно измена откроется. Но она точно знала: невозможно жить здесь, но сердцем быть далеко от семьи, которая все эти годы составляла смысл жизни, и наивно думать, что близкие этого не заметят.

А Дуся сердцем уже давно была очень далеко. Где-то. Или, вернее, нигде. Та ночь с Игорем словно выжгла у Евдокии все чувства: осталось лишь холодное, рассудочное осознание реальности. Иногда разум ей подсказывал: а как же другие? Ведь люди часто разводятся, ребёнок остаётся жить с одним из родителей и видится с другим по выходным, праздникам и так далее. Это в идеальном случае, если родителям после развода удаётся сохранить нормальные отношения. Такой «идеальный случай» произошёл и с её родителями. Но теперь он почему-то не казался ей таким уж идеальным.