Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю

ГЛАВА 2. Сон второй. Встреча

После первого сна прошло несколько недель. Налойя больше не снилась.

В тот вечер Пелагея решила навестить Зинаиду Семёновну, жившую через два дома. Особенного дела у неё не было. Можно было сказать, что они давно не виделись, что Зинаида обещала отдать выкройку домашнего халата или что пора узнать, вернулась ли её дочь из Сочи. Но настоящая причина была проще: весь день Пелагея провела одна и к вечеру устала от собственного голоса.

Она тщательно причесала короткие седые волосы, надела лёгкое платье, которое ещё не успело окончательно потерять цвет после многочисленных стирок, и некоторое время разглядывала себя в зеркале. Выглядела она обыкновенно. Старше, чем хотелось бы, и лучше, чем можно было ожидать после почти бессонной ночи. Под глазами залегли тени, щёки немного осунулись, зато волосы лежали прилично. Перед выходом Пелагея привычно проверила, лежат ли в сумке ключи, носовой платок, пачка сигарет и спички.

- Сойдёт, - решила Пелагея. - Не на смотрины иду.

Слово «смотрины» неожиданно напомнило ей о голосе из сна.

Имя «Лагей» весь день само собой всплывало в памяти - нелепое, незнакомое и почему-то не желавшее забываться.

Пелагея поморщилась, будто попробовала что-то кислое.

- Чего только ночью не привидится.

На самом деле до Зинаиды Семёновны Пелагея в тот вечер так и не дошла. Перед выходом она присела на диван всего на минуту и незаметно уснула. Сон подхватил её намерение так точно, что подмены Пелагея не заметила.

Она закрыла квартиру, дважды проверила дверь и медленно пошла вдоль длинного многоэтажного дома. Вечер выдался тёплым. Из открытых окон доносились голоса, звенела посуда, где-то плакал ребёнок, а из дальней квартиры надрывно пел телевизор. На лавке возле подъезда две женщины обсуждали чью-то невестку с такой осведомлённостью, словно состояли при ней личными секретарями. Несколько мальчишек гоняли мяч между бельевыми столбами, не обращая внимания на возмущённые крики взрослых. Всё было знакомо, обыкновенно и надёжно.

Пелагея свернула на аллейку, зажатую между высокими тополями и разросшимися кустами сирени. Цвести сирень уже перестала, но в густой листве ещё держался слабый сладковатый запах, смешанный с пылью, тёплым асфальтом и дымом от чьего-то вечернего костра.

До дома Зинаиды Семёновны оставалось совсем немного, однако Пелагея уже чувствовала, как тяжелеют ноги. Раньше она дошла бы не задумываясь. Теперь любое расстояние приходилось заранее делить на части: до угла, потом до лавки, потом можно постоять возле школьной ограды, сделав вид, что остановилась посмотреть на детей.

- Отличная жизнь, - проворчала она. - Главное - всё правильно рассчитать, как наступление.

Она как раз собиралась немного передохнуть, когда услышала музыку.

Пелагея остановилась так резко, что заболело колено. Сначала ей показалось, что звук доносится из какого-нибудь окна. Но рядом не было ни радио, ни магнитофона, ни обычной вечерней песни доморощенных гитаристов. Музыка возникала не в воздухе, а словно внутри самой тишины - тонкая, протяжная, лишённая знакомого ритма.

Она уже слышала её. Не просто похожую - ту же самую.

Узнавание пришло сразу, быстрее испуга. В памяти вспыхнула светлая комната без углов, прозрачная стена и мужской голос, который назвал её Геей.

Музыка была тихой, однако Пелагея отозвалась на неё раньше, чем успела что-либо решить. Боль в ногах отступила, дышать стало легче, а вечер вокруг утратил прежнюю плотность. Шум двора отдалился, голоса приглушились, хотя люди продолжали разговаривать, дети - кричать, а вдали по улице всё так же проезжали машины.

Пелагея оглянулась. Аллейка была пустой.

- Значит, опять сон, - уверенно произнесла она, но собственного голоса почти не узнала.

Сон, если это был сон, начался незаметно. Ни темноты, ни падения, ни пробуждения в странном помещении. Только что она шла к Зинаиде Семёновне - и вот уже всё вокруг стало каким-то другим.

Музыка тянулась со стороны школьного стадиона. Пелагея посмотрела туда, где за сиренью виднелась низкая металлическая ограда. Можно было развернуться, дойти до Зинаиды, выпить чаю, обсудить чужих детей и сделать вид, что ничего не слышит. Но сама мысль о том, чтобы пройти мимо, неожиданно её разозлила.

Весь день ей хотелось понять, что означал первый сон. Теперь, когда ответ, возможно, находился в нескольких десятках шагов, было бы глупо испугаться собственной фантазии.

- Ну хоть во сне можно повести себя безрассудно, - сказала Пелагея и, немного подумав, добавила: - В разумных пределах.

Узкая тропинка между кустами вывела её к школьной ограде. Калитка оказалась открытой. Стадион выглядел так же, как всегда: вытоптанное футбольное поле, облупленные ворота без сетки, бледные полосы разметки, турники и ряд покосившихся скамеек. У дальнего края лежал забытый мяч. Трава местами пожелтела, а в неглубокой луже возле беговой дорожки отражалось вечернее небо.

А посреди этого привычного убожества находилось то, чего здесь быть не могло.

Сначала Пелагея приняла его за огромную гладкую каплю металла, лежащую на поле. Но поверхность странного сооружения не отражала ни школу, ни деревья, ни темнеющее небо. В одном месте она казалась матовой, в другом почти прозрачной, а при попытке сосредоточить взгляд медленно меняла глубину, словно внутри неё двигался свет.

Ни окон, ни дверей, ни швов Пелагея не увидела.

Сооружение не гудело, не сверкало, не выпускало клубов дыма. Просто лежало посреди школьного поля так спокойно, что футбольные ворота и облупленная ограда рядом с ним казались чем-то более случайным.

Пелагея сжала ручки сумки.

- Вот теперь точно сумасшествие.

Она даже всерьёз подумала, не позвать ли кого-нибудь. Потом вспомнила, что считает происходящее сном, и почувствовала себя ещё глупее. Звать людей на помощь во сне было примерно так же полезно, как жаловаться соседям на собственные разговоры вслух.

Музыка стихла. На поверхности сооружения проявилась вертикальная линия. Она расширилась, превратилась в тёмный проём, из которого выдвинулась полупрозрачная площадка. Пространство под ней дрогнуло, образуя несколько широких ступеней.

В проёме появился высокий силуэт. Незнакомец сошёл на траву и остановился в нескольких шагах от сооружения. На школьном стадионе, рядом с мятым мячом и неприличным словом на стене, он выглядел особенно невероятно - слишком высокий, прямой и спокойный.

Телосложением он напоминал пловца: широкие плечи, длинный ровный корпус и ноги - и никакой привычной выпуклой мускулатуры. Светлая сиреневая одежда казалась цельной: ни застёжек, ни пояса, ни одного заметного шва. По высокому воротнику-стойке, напоминавшему обод на шее, пробегали световые полосы.

Нижнюю часть лица закрывала полупрозрачная маска. От скул к ушам и по шее тянулись слабые световые линии. Пелагея смотрела во все глаза, забыв о приличиях: какие приличия полагаются при встрече с инопланетянином, она не знала.

Он тоже смотрел долго, сосредоточенно. Пелагее казалось, он сравнивает увиденное с тем, чего ждал.

- Пелагея, здравствуй, - произнёс он. - Вот мы и встретились. Я - Лагей.

Она сразу узнала голос из белой комнаты. Теперь он принадлежал существу, стоявшему перед ней на вытоптанной траве, и это пугало сильнее разговора с пустотой.

- Голос помню, - сказала Пелагея, стараясь не выдать волнения. - Имя тоже. Сон помню. А тебя вижу впервые.

Лагей не шелохнулся, но в его неподвижности появилось что-то настороженное.

- Ты сохранила память о первом контакте?

- Контакте? Хм… Помню белую комнату, музыку, ваш инкубатор, Налойю. И как ты меня чужим именем назвал.

Лагей поднял руку к шее за левым ухом и коснулся её двумя длинными пальцами. Только теперь Пелагея заметила, насколько непривычно узкими были его кисти. Жест выглядел почти машинальным; в тот же миг на тёмной симметричной вставке в центре груди вспыхнули тонкие геометрические линии.

- Значит, память сохранилась полнее, чем я рассчитывал, - заключил он.

Пелагея поджала губы.

- Опять рапорт сдаёшь? Разговаривай со мной, а не со своими расчётами.

Лагей чуть склонил голову. И сразу показался ей не таким неприступным.

- Прости. Я не предполагал, что ты удержишь последовательность контакта.

- А я не предполагала, что встречу на школьном стадионе двухметрового инопланетянина. Сегодня у всех сюрпризы.

Лагей задержал взгляд на её лице. Страшно почему-то стало меньше, зато неловко - больше. Давно ни один мужчина не смотрел на неё так - словно за морщинами и сединой скрывалось что-то важное.

Маска на лице инопланетянина посветлела; тонкие симметричные полосы сложились от центра к краям и бесшумно ушли к ушам, будто воротник втянул их в себя.

Пелагея не успела понять механизм: впервые увидела его лицо целиком.

«Красивый мужчина, этого не отнимешь, - подумала она. - Только красота какая-то непривычная: не та, что складывается из удачных черт и живого выражения лица, а слишком спокойная, как будто нарисованная».

Лицо было зрелым, но без следов прожитых лет: чёткие скулы, матово-гладкая кожа с лёгким оливковым оттенком. Тёмно-пепельные волосы были убраны назад.

Его взгляд был почти человеческим, пока Пелагея не заметила, что зрачок меняет форму не плавно, а отдельными, едва различимыми сегментами. После этого смотреть ему в глаза стало труднее, хотя отвести взгляд почему-то тоже не получалось.

- Так ты и есть Лагей, - сказала она наконец.

Он едва склонил голову в знак согласия.

- А я, значит, по-твоему, всё-таки Гея?

- Я нашёл тебя там, где искал её.

- Это не ответ.

- Другого у меня пока нет.

- В прошлый раз я уже сказала: меня зовут Пелагея.

- Я помню.

- Тогда говори со мной, а не с той, которую надеешься во мне увидеть. Я тебя вижу впервые и ничего тебе не обещала.

Световые линии на шее Лагея вспыхнули неравномерно: справа ярче, чем слева.

- Гея тоже ничего мне не обещала. Перед её исчезновением мы были по разные стороны. Искать её решил я.

Мысль, что кто-то искал её, проникала туда, куда не доходили разумные возражения. Можно было не верить ни слову, но от этого чувства уже не отмахнуться.

- Ты искал Гею. А нашёл меня.

- Я искал ту, с которой не успел закончить последний разговор.

- Вот и разговаривай с ней, когда найдёшь. А перед тобой пока Пелагея.

Сегменты в его зрачках перестроились с запозданием.

- До сегодняшнего дня я не видел между вами различия.

- А теперь?

Лагей перевёл взгляд на странное сооружение и лишь потом ответил.

- Теперь не знаю.

- И долго ты искал?

- Почти две тысячи лет.

- Сколько? - воскликнула Пелагея.

- Почти две тысячи лет, - спокойно повторил Лагей.

- Ты хочешь сказать, что тебе самому больше двух тысяч?

Он утвердительно кивнул. Пелагея оглядела его лицо и фигуру. На вид ему нельзя было дать больше сорока пяти.

- Хорошо сохранился. Даже подозрительно.

Лагей, кажется, не понял, была ли это шутка.

- И всё это время продолжал искать? - спросила она уже серьёзнее.

- Да.

Для яви всё это было нелепо. Для сна - уж слишком последовательно. Хотелось уйти, а ещё сильнее - расспросить его обо всём. Лагей не уговаривал, просто смотрел. И почему-то именно это удерживало сильнее любых уговоров.

- Итак, зачем я здесь? Только объясни по-человечески.

- Чтобы удержать контакт дольше и понять, почему он вообще возник, - произнёс Лагей и указал на мерцавшее в сумерках сооружение.

Пелагея ещё раз оглядела его. Оно занимало почти половину школьного поля.

- Это твой корабль?

- Мы называем его линзой.

- И что она со мной делает?

Лагей опустил взгляд к тёмной вставке на груди. Геометрические линии внутри неё менялись быстрее, чем прежде.

- Я рассчитывал только на устойчивый контакт. Он получился. Как именно - пока не знаю. Есть гипотеза: линза переводит… возможно, переводит точку твоего присутствия с Земли на Налойю. Земное тело должно оставаться там, где ты уснула.

- Должно?

- Я не могу наблюдать его отсюда, поэтому не стану утверждать наверняка.

- А что тогда сюда попадает: сознание, память, душа?

- Я не знаю точного земного определения. Ты сохраняешь память, волю, чувства и способность выбирать. Пока это всё, что я могу установить.

От такого признания Пелагее стало тревожнее, чем от всех его объяснений.

- А это безопасно для меня?

- Не скажу, насколько. Но если связь станет опасной, я постараюсь её прервать.

- Хорошо, что сказал сейчас. Хотя подозреваю, сначала ты решил заинтересовать меня настолько, чтобы риск уже не остановил.

Лагей не стал возражать.

- Мне необходимо понять, почему контакт стал возможен и почему ты сохранила память о Налойе. Но продолжать без твоего согласия я не стану.

- Тогда начни с того, чтобы не решать за меня, кто я.

Пелагея снова взглянула на линзу. Страшно было. Но уйти сейчас - значит потом самой себя изводить вопросами.

- Я войду. Не потому, что доверяю тебе или поверила в Гею. Мне самой интересно, что со мной происходит и зачем ты меня нашёл.

Пелагея поставила ногу на прозрачную ступень. Та оказалась твёрдой и слегка замерцала. Лагей шёл на шаг позади; в открытой обуви, похожей на римские сандалии, его шагов почти не было слышно. Он не торопил её и не предлагал помощи.

Внутри не было ни коридора, ни кабины. Светлое, почти пустое пространство открылось сразу. Стены меняли прозрачность вслед за её взглядом, а в центре висели два сиденья.

- А как ты управляешь этой штукой, если здесь нет ни приборов, ни рычагов?

- Линза связана с моими внутренними системами и реагирует на намерение. Отдельный механизм управления ей не требуется.

- Значит, она слушается тебя почти как часть собственного тела?

- Не совсем. Скорее мы на время становимся частью одной системы.

Пелагея посмотрела на вставку у него на груди. Ни руля, ни кнопок. А вдруг Лагей и сам уже не замечает, где кончается его воля и начинается работа линзы?

- Удобно. Только я бы на твоём месте сначала выяснила, кто кем управляет.

Пелагея осторожно опустилась на воздушное сиденье, и оно мягко приняло форму её тела. Лагей сел рядом и прикоснулся к вставке на груди; по ней прошёл короткий серебристый импульс.

- Сейчас тебе покажется, что мы поднимаемся, - предупредил Лагей. - Линза показывает переход как движение. Означает ли это настоящее перемещение, я пока не знаю.

- Очень понятно объяснил, - пробормотала Пелагея.

Никакого рывка не произошло. Стены и пол сделались прозрачными. Стадион, школа и верхушки тополей беззвучно уходили вниз, хотя сама Пелагея движения не чувствовала.

- Господи, - прошептала она, завороженно наблюдая за происходящим.

Когда город исчез под облаками, Пелагея вцепилась в сиденье. На вставке у Лагея возникло несколько новых световых линий.

- Линза может снизить интенсивность твоих эмоций до конца перехода, - сказал он.

Пелагея повернулась к нему.

- Каких именно эмоций?

- Страха, растерянности и других реакций, которые могут нарушить устойчивость контакта.

Он говорил об этом спокойно, как об обычной настройке системы. Пелагея посмотрела на светящиеся линии у него на груди и только теперь поняла: Лагей предлагал не успокоить её словами. Он мог добраться до самого чувства.

- И вы часто так делаете?

- Когда эмоция мешает работе системы, её стабилизируют.

- Мои чувства не часть вашей системы.

- Поэтому я спрашиваю.

- Тогда ответ: нет. Что бы со мной ни происходило, чувствовать это я предпочитаю полностью.

Лагей погасил линии на вставке.

В этот миг земной свет исчез. Вокруг сгустилась темнота, затем проступили тонкие световые линии, переплетавшиеся во всех направлениях. Ни скорости, ни движения Пелагея не чувствовала.

- Где мы? - в замешательстве спросила она.

- Линза показывает это как промежуток между точками контакта. Где мы находимся в действительности, я не знаю.

За стеной текли свет и туман. Впереди разрасталось сияние, из которого проступила планета: серебристые области, тёмные материки и прозрачные Купола под розоватым светом огромного небесного тела.

Вокруг тянулись бесчисленные Нити - одни уходили к поверхности, другие терялись в пространстве, соединяясь и распадаясь.

- Это… - в восхищении выдохнула она.

- Налойя, - сказал Лагей. - Добро пожаловать.

- Какая же она… - начала Пелагея и замолчала.

«Красивая» - слишком слабое слово. Налойя казалась огромной, спокойной и одинокой - перед ней хотелось молчать.

Лагей встал рядом. Приближались Купола, между ними двигались платформы, а Нити расходились перед линзой - если только ей это не мерещилось.

Ещё недавно она уверяла себя, что только посмотрит.

Теперь уже и сама не верила, что на этом остановится.

А между тем…

К овощному магазину Пелагея пришла позже обычного и сразу поняла, что привезли помидоры.

Очередь начиналась возле дверей, огибала угол здания и заканчивалась почти у мусорных баков. Люди стояли с сумками, авоськами, эмалированными вёдрами и выражением терпеливой обречённости, которое в советском человеке воспитывалось не хуже грамотности.

Пелагея остановилась в конце очереди и тяжело перевела дыхание. Она собиралась взять килограммов шесть. Себе столько не требовалось, но хотелось закатать несколько банок для детей. Люда любила помидоры в собственном соку. А Эдик каждый год уверял, что никакие заготовки ему не нужны, и потом первым открывал привезённые банки.

- Вот ведь, - пробормотала Пелагея. - Не нужны ему. Только исчезают почему-то слишком быстро.

Стоявшая впереди женщина с большой хозяйственной сумкой обернулась, посмотрела на Пелагею и тут же потеряла интерес. Видимо, решила, что старуха разговаривает сама с собой. Очередь двигалась медленно. И через десять минут у Пелагеи заболела поясница, ещё через десять начало тянуть колено. Она переносила вес с одной ноги на другую, но легче не становилось. Впереди спорили, сколько ящиков привезли и всем ли хватит. Мужчина в рабочей куртке пытался пройти без очереди, уверяя, что ему «только спросить», и немедленно вызвал общее возмущение. Две женщины обсуждали, у кого муж больше пьёт, причём обе говорили с такой гордостью, будто участвовали в соревновании.

Пелагея посмотрела на лавку возле магазина. Она была занята тремя крепкими женщинами средних лет, которые не собирались вставать.

- Простите, можно я немного посижу? Ноги разболелись.

- У всех ноги болят. Мы тоже с работы устали.

- Я понимаю. Потому и спрашиваю, а не требую. Сидите. Я уж как-нибудь.

Пелагея отвернулась, прежде чем раздражение перешло в ссору. Раньше она непременно сказала бы что-нибудь резкое. Теперь сил на справедливое возмущение было жаль почти так же, как денег. Тем временем очередь продвинулась на несколько шагов.

Пелагея вдруг вспомнила не лицо Лагея, а то внимание, с которым он слушал каждое её слово. Возможно, для него она была всего лишь непонятным результатом опыта или следом исчезнувшей Геи. И всё же рядом с ним Пелагея впервые за много лет почувствовала себя не полезной детям и не больной старухой, а человеком, чей ответ действительно ждали.

Когда-то ей казалось: если мужчина вот так слушает тебя и ждёт ответа, с этого и начинается любовь. Потом жизнь отучила верить в такие простые вещи. Мало ли что за вниманием стоит - любопытство, жалость, собственная выгода. У Лагея, скорее всего, вообще был научный интерес.

«В моём возрасте не выбирают», - привычно одёрнула она себя и тут же рассердилась. Но почувствовать, что она ещё способна кого-то удивить, всё равно было приятно.

- Совсем старая стала, - пробормотала Пелагея, на этот раз без досады.

Очередь сдвинулась, и Пелагея вместе со всеми сделала несколько шагов к прилавку. Вскоре они добрались до дверей. В магазине пахло мокрыми ящиками, землёй и кисловатым помидорным соком. За прилавком продавщица устало перекладывала овощи, не глядя на покупателей.

- Сколько?

- Шесть килограммов. Детям закрою.

- Много берёте, - заметила продавщица, быстро взглянув на Пелагею, и начала бросать помидоры на весы.

Несколько оказались помятыми, один треснул и выпустил сок. Пелагея хотела попросить заменить его, но передумала «ввязываться в драку». Дома обрежет. Всё равно пойдёт в банку. Она расплатилась, разложила помидоры по двум авоськам и, с трудом их подняв, медленно двинулась домой.

На улице было душно и жарко. Очередь по-прежнему тянулась вдоль стены. Уже другие женщины сидели на лавке. Сумки оттягивали руки. Колени болели. Платье прилипло к спине. Никаких чудес. Жара, тяжёлые сумки, больные колени. А ожидание всё равно не проходило. Пелагея сердилась на себя: одиночество, старость, слишком яркий сон - вот и вся причина. Наверное.

Но вечером, ставя на стол банки и перебирая помидоры, Пелагея несколько раз ловила себя на одной и той же мысли.

Ей хотелось снова увидеть Налойю.

Г