Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю
- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
Крышка картонной коробки заедала, и Ирише пришлось поддеть её ножом. Картон хрустнул, по комнате поплыл сухой запах старой бумаги, пыли, застарелого табака и чего-то ещё - то ли дешёвого мыла, то ли бабушкиного шкафа, в котором десятилетиями лежали выглаженные платки, письма и вещи, давно потерявшие своё назначение, но не право занимать место.
Коробка нашлась на верхней полке отцовской кладовки. После смерти Эдуарда квартиру разбирали долго и неохотно. Каждая вещь требовала решения: оставить, выбросить, отдать. Родственники уставали, начинали спорить, откладывали работу до следующей недели, а потом снова собирались среди старых сервизов, выцветших фотографий и одежды, которую никто уже не наденет.
На крышке коробки отцовским почерком было выведено:
«МАМА. ТЕТРАДИ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».
Последние два слова были подчёркнуты дважды.
Ириша усмехнулась. При жизни отец относился к рассказам Пелагеи Поликарповны с раздражённым недоверием, а потом всё-таки сохранил её записи. Читал он их или нет, Ириша так и не узнала.
Внутри лежали школьные тетради в клетку, толстые общие - в серых и синих обложках, несколько блокнотов, пачка листов, перевязанная выцветшей тесьмой, и старый календарь за тысяча девятьсот восьмидесятый год. Рядом, завёрнутая в пожелтевший носовой платок, лежала тяжёлая стеклянная пепельница - бабушкина любимая. На полях календаря бабушка записывала всё подряд: когда заплатить за свет, кому вернуть три рубля, сколько соли положить на банку помидоров, в какой день ждёт Людмилу и когда Эдуард опять обещал приехать.
Рядом с одной из дат стояло крупно:
«ЗАПИСАТЬ СОН. СРАЗУ. НЕ ЛЕНИТЬСЯ!»
Ириша провела пальцем по продавленной бумаге.
Пелагея Поликарповна писала с таким нажимом, что некоторые буквы пробивали лист и отпечатывались на следующем. Строки постепенно поднимались вверх, потом резко сползали вниз; важные мысли подчёркивались, особенно важные обводились в рамку, а рядом иногда появлялось сердитое: «Глупость», «Не так было», «Уточнить в следующий раз».
Почерк изменился с годами. В первых тетрадях он был крупным, уверенным, почти учительским. В последних буквы дрожали и теснились одна к другой. Но голос оставался тем же.
Ириша открыла первую тетрадь.
На внутренней стороне обложки было написано:
«Если кто-нибудь когда-нибудь станет это читать, прошу не делать поспешных выводов. Я сама их делала достаточно».
Ниже, уже другими чернилами, добавлено:
«И почти всегда ошибалась».
Ириша улыбнулась. Именно так бабушка и разговаривала: сначала объявляла что-нибудь с полной уверенностью, а через минуту сама себя поправляла.
На первой странице стоял заголовок:
«Немного обо мне, чтобы было понятно, кому всё это приснилось».
Дальше начинался текст.
«Меня зовут Пелагея Поликарпова. Впрочем, люди моего возраста обычно представляются с отчеством, потому что после шестидесяти имя без отчества звучит так, будто тебя либо собираются отругать, либо уже записали в младшую группу детского сада.
Итак, Пелагея Поликарповна. Мне шестьдесят шесть лет. За окном тысяча девятьсот восьмидесятый год. Живу одна. Дети взрослые, занятые, у каждого свои дела, неприятности и уважительные причины не приезжать. Телефона у меня нет, здоровье капризное, а потому разговоров в моей жизни стало так мало, что я начала разговаривать сама с собой.
Сразу предупреждаю: с ума я не сошла. По крайней мере, окончательно.
Старость вообще устроена несправедливо. Внутри человек иногда думает почти так же, как в тридцать лет, а тело каждое утро сообщает ему свежие новости: сегодня не сгибается колено, завтра тянет спину, послезавтра сердце решает напомнить, кто в доме хозяин. И всё-таки старость - это не только болезни. Это ещё привычка ничего не выбрасывать, никому сразу не верить и заранее знать, чем закончится разговор, который собеседник только собирается начать.
Но со снами я ошиблась. Они начались один за другим и очень быстро перестали походить на обычные. Я просыпалась, а потом при следующем засыпании возвращалась туда же, где всё оборвалось. Там были места, которых я никогда не видела, существа, о которых ничего не читала, и слова, смысла которых поначалу совершенно не понимала.
Одно из этих мест называлось Налойя. Звучит нелепо. Я знаю. Ещё нелепее то, что во сне оно казалось настоящим».
На этом месте Ириша остановилась.
Налойя.
Она помнила тот вечер, когда бабушка впервые произнесла это название за семейным столом. Отец расхохотался, мать велела ему не дразнить пожилого человека, а сама тут же заговорила о чём-то другом. Только Ириша потребовала рассказать всё с самого начала.
Ей было четырнадцать. Она носила юбку, которую отец считал безобразно короткой, собиралась стать то актрисой, то археологом, то писателем и была уверена, что взрослые половину самого интересного просто не замечают.
Позже, когда родственники разошлись по комнатам, Ириша осталась с бабушкой на кухне. Пелагея Поликарповна складывала вымытые чашки в шкаф и ворчала, что зря вообще начала рассказывать о снах: только людей смешить.
- А мне интересно, - сказала Ириша.
- Тебе сегодня всё интересно.
- Потому что ты нормально не рассказываешь. Начинаешь с одного, потом перескакиваешь на другое.
- Я не перескакиваю. Я забываю.
Бабушка поставила чашку на полку и сердито посмотрела на собственную руку, будто та во всём и была виновата.
- Просыпаюсь - всё помню. И комнату, и музыку, и что мне говорили. А пока встану, пока лекарства приму, пока чайник поставлю - половина рассыпалась.
- Так записывай.
- Что записывать?
- Всё. Как проснулась - сразу бери тетрадь и пиши.
- Очень удобно. Человек еле глаза разлепил, не понимает, на каком он свете, а ты ему сразу: пиши.
- Положи тетрадь возле кровати.
- Она у меня там мешаться будет.
- Тогда на табуретку.
- На табуретке лекарства.
- Лекарства подвинь.
Бабушка посмотрела на внучку поверх очков.
- Легко тебе распоряжаться моими лекарствами.
- Ба, ты же сама говоришь, что потом половину забываешь.
- Не половину… Треть.
- Сейчас была половина.
- Сейчас память хуже.
Ириша рассмеялась и, не дождавшись согласия, убежала в комнату. Через минуту вернулась со школьной тетрадью и положила её на стол перед бабушкой.
- Вот. Начинай.
- Сейчас?
- Сейчас напиши то, что ещё помнишь.
- И кому это нужно?
Бабушка сказала это без обычного ворчания. Ириша перестала улыбаться. Этот тон она знала: бабушка так говорила, когда заранее ждала, что от неё отмахнутся.
- Мне нужно, - сказала Ириша. - Я прочитаю.
- Ты сегодня прочитаешь. Завтра тебе другое понадобится.
- Неправда.
- Правда. В твоём возрасте каждый день новая жизнь.
- Тогда я всем своим будущим «я» прикажу это прочитать.
- Ишь, какая настойчивая, - фыркнула бабушка. - Вся в отца.
- Не-а. В тебя.
- Не льсти, - сказала Пелагея Поликарповна, но довольную улыбку скрыть не сумела.
- Я вырасту и напишу книгу.
- Про старуху, которой инопланетяне снятся?
- Почему нет?
- Потому что над такой книгой будут смеяться.
- Пусть смеются. Главное, чтобы читали, - заявила Ириша и для убедительности даже топнула ногой.
Бабушка долго смотрела на неё, а потом взяла тетрадь, повертела в руках и недовольно заметила:
- В клетку неудобно. У меня от этих клеточек мысли строем ходить начинают.
На следующий день Ириша привезла ей две толстые тетради в линейку…
Воспоминание оборвалось, когда под пальцами взрослой Ириши хрустнула старая страница.
Она снова сидела в отцовской квартире. За стеной разговаривали родственники, в коридоре передвигали мебель.
Ириша перевернула страницу. В первых записях были отдельные детали, обрывки разговоров, названия. Дальше появлялись целые сцены. Когда-то Ириша сама предложила бабушке писать о Пелагее как о героине книги - раз уж о себе от первого лица та писать не любила. Бабушка тогда возмутилась. Потом всё-таки попробовала.
На первых страницах это было особенно заметно. Бабушка начинала с «она», потом незаметно переходила на «я», сердито зачёркивала целые строки и приписывала на полях: «Опять полезло Я». Иногда в середине серьёзной сцены появлялось замечание, не имевшее к происходящему никакого отношения:
«Здесь Пелагея, вероятно, выглядела ужасно. Но поскольку зеркала рядом не было, утверждать не берусь».
Ириша листала тетрадь медленно, узнавая знакомые интонации раньше, чем смысл. На одной странице бабушка находила объяснение, через несколько - сама же его перечёркивала. Потом возвращалась к прежней мысли, но уже с оговорками. По этим страницам невозможно было понять даже то, во что Пелагея сама верила.
На одной странице стояло:
«Вчера решила, что всё придумала. Сегодня увидела место, которое не успела рассмотреть в прошлый раз. Оно было именно там, где я ожидала. Не знаю, что это доказывает. Возможно, только то, что упрямство действует даже во сне».
Рядом с одним из незнакомых слов было приписано:
«Не уверена в произношении. Переспросила. Замолчал дольше обычного, а потом заявил, что уже объяснял. Видимо, опять недоволен, что я забыла. Вероятно, мужчины одинаковы везде».
Ириша фыркнула и машинально подняла глаза, будто бабушка могла услышать. За столом напротив никого не было. Тетрадь лежала у неё на коленях. Ириша вдруг поймала себя на том, что ждёт бабушкиного ответа - сейчас та скажет «не выдумывай» или сердито отдёрнет руку, если её начнут поддерживать без спроса. Она помнила, как бабушка щурилась, когда не верила, как сердилась на детей и всё равно готовила для них больше, чем они могли съесть.
Голос вспоминался легко. А ответить было некому.
Ириша закрыла глаза, потом снова посмотрела на страницу. Провела большим пальцем по продавленным буквам. Бумага, кляксы, круг от чашки - всё осталось. Только человека давно рядом не было.
После смерти бабушки тетради долго оставались у Эдуарда. В семье о них почти не говорили. Кто-то считал записи странностью одинокой пожилой женщины, кто-то - способом отвлечься от болезней, а кто-то предпочитал вовсе не вспоминать. Ириша несколько раз просила отца отдать их ей, но он отвечал, что сначала сам разберётся.
Что именно отец успел понять, Ириша уже не спросит. Но коробку он подписал крупно и дважды подчеркнул: «Не выбрасывать».
Ириша взяла вторую тетрадь, потом третью. Заголовки шли один за другим: сон первый, сон второй, сон третий. Названия мест повторялись. Разговоры продолжались с той точки, на которой обрывались раньше. На полях появлялись уточнения, сделанные через несколько дней:
«Коридор был не белый, а почти прозрачный».
«Не уверена, что это музыка. Скорее звук, который почему-то вспоминается как музыка».
«Сегодня увидела это снова. Значит, в прошлый раз не показалось».
Чем дальше Ириша читала, тем труднее было просто отмахнуться от этих записей. Слишком многое повторялось от тетради к тетради. Но поверить безоговорочно она тоже не могла. Пелагея сомневалась, раздражалась, шутила, обвиняла собственную память, иногда прямо писала: «Возможно, всё это бред».
И всё-таки продолжала.
Везде попадались: «Не уверена», «Не так было», «Уточнить». Бабушка исправляла даже то, чего никто, кроме неё, проверить не мог.
Вот это и тревожило Иришу.
Ириша снова нашла первую тетрадь, поправила потрескавшуюся обложку и перелистнула несколько страниц назад.
В верхнем углу бабушка вывела:
«Начинать отсюда. Всё предыдущее - разговоры и оправдания».
Ниже стоял аккуратный заголовок:
«Сон первый. Странное место».
Ириша провела ладонью по странице, словно разглаживая не бумагу, а расстояние между тем вечером и собой нынешней.
Потом придвинула лампу и начала читать.
ЧАСТЬ 1 ГЛАВА 1 Сон перый. Странное место
Первое, что удивило Пелагею, - отсутствие боли. Правда, поняла она это не сразу. Открыв глаза, по многолетней привычке прислушалась к собственному телу, ожидая знакомой тяжести в груди и ломоты в пояснице. Тело почему-то молчало.
Она осторожно приподнялась и села. Ничего не кольнуло, не потянуло, не заставило задержать дыхание и переждать первый болезненный толчок нового дня.
- Это что ещё такое? - пробормотала Пелагея, машинально проведя рукой по лицу в поисках очков.
Очков тоже не оказалось, а когда она огляделась, то окончательно поняла, что находится не у себя дома.
Вокруг было светло, но определить источник света не удавалось. Он исходил не из окна, не из лампы и не с потолка, а присутствовал в самом воздухе - мягкий, ровный, рассеянный, без теней и резких переходов. Белизна помещения светилась изнутри, стены казались почти прозрачными, углов не было видно, как не было двери и даже намёка на неё.
Пелагея опустила ноги с низкого широкого ложа и медленно поднялась. Легко - не ища рукой опоры, не замирая перед первым движением. Вот это и насторожило. Не доверяя собственным ощущениям, она осторожно присела и снова выпрямилась.
Колени послушались без боли.
- Господи… - вырвалось у неё почти испуганно.
Обрадоваться она сразу не успела - испугалась. Боль давно стала такой же привычной, как утренний чай, старый халат или таблетки на тумбочке. А теперь исчезла - и вместе с ней куда-то делся привычный порядок вещей.
Она сделала несколько шагов по тёплому гладкому полу, едва заметно пружинившему под ступнями. Прохладный чистый воздух входил в лёгкие свободно, словно грудную клетку кто-то осторожно освободил от тугой повязки.
- Так, - сказала Пелагея, прислушиваясь к собственному дыханию. - Это уже интересно.
И тут пришла мысль попроще. И куда менее приятная.
- Неужто померла?
Она перекрестилась и снова огляделась, теперь уже пытаясь определить, похоже ли это место на загробный мир. Покойная Валентина Ивановна из соседнего подъезда, пережив однажды клиническую смерть, уверяла весь двор, что видела тоннель, яркий свет и что-то вроде ангелов. Здесь свет имелся, зато ни тоннеля, ни ангелов Пелагея не обнаружила, как не обнаружила и приличной лавочки, на которую можно было бы присесть, спокойно осмотреться и решить, что делать дальше.
Подойдя к ближайшей стене, она осторожно коснулась её ладонью. Под пальцами пробежала серебристая рябь, похожая на круги по воде, и Пелагея немедленно отдёрнула руку. Рябь исчезла. Подождав, она снова приложила ладонь. Поверхность посветлела прямо под пальцами.
- Нет, - решила Пелагея. - Если это рай, то какой-то чересчур затейливый.
Помещение было почти пустым. Кроме ложа, на котором она очнулась, здесь не было ни мебели, ни привычных вещей, по которым можно было бы догадаться о его назначении. Всё вокруг выглядело новым, чистым и совершенно безличным, будто здесь никогда не жили, не ели, не спали и не оставляли предметов не на своих местах.
Пустота сама по себе её не пугала. Хуже было другое: она всё сильнее чувствовала на себе чужое внимание. Не ночной шорох в одинокой квартире, не шаги этажом выше - настоящее чужое присутствие. От него становилось не по себе.
Она резко обернулась, но за спиной были только ровный свет, прозрачная поверхность стены и едва заметное отражение, в котором невозможно было различить черты лица.
Это Пелагее не понравилось. Раз уж её занесло неизвестно куда, хотелось хотя бы убедиться, что она по-прежнему остаётся собой.
В тишине протянулся тонкий звук. Сначала Пелагея приняла его за звон в ушах. Потом он повторился, стал глубже, наполнил комнату - и всё равно было непонятно, откуда идёт.
Мелодией это назвать было трудно. Не песня, не то, что можно напеть,- скорее далёкий зов, который слышался не только ушами. Ничего знакомого, а внутри почему-то отзывалось.
И вдруг одно за другим вернулись три воспоминания, которые Пелагея прежде никогда не связывала.
Сначала возникли холодные мамины пальцы в переполненной теплушке, запах мокрой шерсти и тяжёлого человеческого дыхания, стук колёс. Тогда казалось, что весь мир движется куда-то во тьму, а мать держит её так крепко, словно одним этим ещё можно что-то спасти.
Потом - сырой подвал: колючая солома под щекой, далёкий гул, похожий то ли на взрыв, то ли на ветер, и детское ощущение, что мир может закончиться в любую минуту, а никто даже не успеет этого заметить.
Последним вернулся допрос в гестапо, где пахло табаком и холодной кожей, где задавали вопросы и долго смотрели в лицо, ожидая ответа, которого она не знала или не хотела давать. Именно тогда у Пелагеи был жар. Она почти не понимала, что происходит, а потом провалилась в темноту. Странный звук пришёл неизвестно откуда, заглушил панику и увёл её в сон, где были свет, непривычная тишина и место, не похожее ни на деревню, ни на больницу, ни на церковь, ни на смерть.
Тот сон Пелагея много лет не вспоминала: мало ли что привидится в жару и страхе. Но сейчас она узнавала не мелодию - само ощущение. И от этого становилось не по себе. Что, если то место никуда не исчезло и всё это время оставалось где-то рядом, за тонкой преградой?
Музыка стихла. Пелагея осталась стоять, прижав ладонь к груди. Незнакомая комната теперь пугала меньше, чем мысль о её связи с тем давним сном.
- Этого ещё не хватало, - пробормотала она.
Загадок без разумного объяснения Пелагея не любила. А прошлое, которое возвращалось без приглашения, - тем более.
В этот момент раздался мужской голос:
- Пелагея…
Она вздрогнула и обернулась, хотя голос шёл сразу со всех сторон. Он был негромким, слишком ровным и почти лишённым привычной человеческой интонации, но за этой ровностью чувствовалось напряжение: говорящий тщательно контролировал каждое слово.
- Кто здесь? - спросила Пелагея.
Ответа не было. Потом голос спросил всё так же сдержанно:
- Ты меня слышишь?
- А ты как думаешь?
- Контакт установлен, - произнёс незнакомец с такой точностью, будто подтверждал результат наблюдения.
- Ты сейчас со мной разговариваешь или рапорт сдаёшь?
- Прости. Я должен был убедиться, что ты действительно меня слышишь.
- Убедился?
- Да… Наконец-то.
«Наконец-то» прозвучало тише, почти с облегчением. Пелагея насторожилась ещё сильнее. Так не говорят человеку, которого видят впервые.
- Мы, что ли, знакомы? - спросила она.
- Да.
Ответил он слишком быстро.
- Я был уверен, что ты этого не вспомнишь. Но мы знакомы, Пелагея.
- Ты, может, и знаком, а я тебя даже не вижу.
- Сейчас это невозможно.
- Очень удобно.
Пелагея медленно повернулась, пытаясь определить хотя бы направление, откуда доносится голос, но тот продолжал звучать повсюду и нигде.
- Ну и кто ты такой?
- Меня зовут Лагей.
Имя ничего ей не сказало.
- Не помню никакого Лагея.
- Я знаю.
- Тогда зачем говоришь, что мы знакомы?
- Потому что это правда, даже если ты её не помнишь.
Ответ прозвучал настолько серьёзно, что Пелагея невольно поморщилась. Не нравились ей люди, которые с первых слов принимались разговаривать загадками и при этом делали вид, будто объяснили всё предельно ясно.
- Хорошо, Лагей, - сказала она. - Теперь объясни, где я нахожусь.
- Тебе не следует бояться. Контакт установился, но стабилизация ещё не завершена. Ты можешь видеть и слышать меня, а выйти из помещения пока не сможешь.
- Из какого помещения?
- Из инкубатора.
Пелагея фыркнула.
- Из какого ещё инкубатора? Я тебе что, цыплёнок?
В голосе возникла короткая запинка. Лагей явно пытался понять, какое отношение птица имеет к помещению.
- Нет. Это условное название.
- Название дурацкое.
- Вероятно, оно действительно неудачно.
Пелагея даже удивилась. Спорить Лагей не стал.
- А само место, значит, удачное? - спросила она.
- Для своей цели - да.
Пелагея ещё раз огляделась. Белое помещение по-прежнему казалось слишком пустым и странным, но отрицать его красоту было бы нечестно.
- Красивое, - признала она неохотно. - Только непонятное.
- Ты видишь всё достаточно ясно?
- Всё, кроме тебя.
- Пока я не могу появиться рядом.
- Не можешь или не хочешь?
- Не могу.
- Ну конечно, - пробормотала Пелагея. - Я здесь как на ладони, а он не может.
Она собиралась задать следующий вопрос, но одна из стен дрогнула и стала терять молочную белизну. Поверхность не распахнулась и не исчезла, а медленно сделалась прозрачной, точно из воды уходила муть.
Пелагея отступила на шаг и замерла. За стеной был город - хотя на человеческий он походил мало.
Под огромным прозрачным Куполом простиралась светлая равнина. Невысокие полупрозрачные сооружения выступали из неё, как гладкие раковины. Дальше поднимались серебристые башни, расщеплённые в верхней части на тонкие пластины. Между ними бесшумно скользили светящиеся платформы. За прозрачной оболочкой Купола темнели фиолетовые горы, а над ними висела огромная розовая планета.
Но сильнее всего взгляд притягивали Нити. Они выходили из башен, пересекали высоту и терялись вдали. По одной Нити свет двигался длинными и короткими промежутками; затем тот же рисунок подхватила другая. Пелагея уже не слышала музыки, но вдруг узнала её ритм. Не мелодию, не отдельные звуки - тот самый порядок, от которого в памяти поднялись теплушка, подвал и допрос.
Она подошла к прозрачной поверхности и прижала ладонь. Под пальцами пробежала серебристая рябь, но город не исчез. Пелагея сделала шаг в сторону. Ближайшая башня сместилась относительно дальней, между ними открылся ещё один поток платформ, а Нить, казавшаяся прямой, уходила широкой дугой за Купол. Значит, перед ней была не плоская картинка.
- Это не Земля, - произнесла она.
- Нет, - подтвердил Лагей.
- И на рай не похоже.
В его голосе послышалось недоумение.
- Почему ты решила, что это может быть рай?
- Потому что боли не было. А где ещё больной старухе проснуться здоровой?
Лагей не нашёлся с ответом. Пелагея решила, что понятие рая придётся объяснять ему отдельно, если разговор продолжится.
- Как называется это место?
- Налойя.
Слово было незнакомым и всё-таки цепляло память. Где-то очень давно она уже его слышала - или ей так показалось.
- Налойя, - повторила Пелагея, проверяя название на слух. - А ты здесь живёшь?
- Да.
- В одной из этих банок?
- Если под банками ты понимаешь жилые капсулы, то да.
- Ну конечно. Банкой назвать нельзя, обязательно капсулой.
- Если тебе удобнее, называй их банками.
- Ещё бы ты запретил.
Она снова посмотрела на город. Свет продолжал переходить с Нити на Нить знакомыми промежутками.
- Ты ждал, что я узнаю это место?
- Надеялся.
В одном слове не осталось ничего от прежнего рапорта.
- Почему?
- Потому что ты уже была здесь.
- По-твоему, была.
- Я хотел, чтобы ты увидела Налойю.
- Увидела. Красиво. Дальше что?
Голос Лагея стал тише.
- Я хотел, чтобы ты увидела дом.
Пелагея нахмурилась.
- Чей дом?
- Когда-то он был твоим.
Ей показалось, что она ослышалась.
- Ты меня с кем-то путаешь.
- Нет.
- Значит, врёшь.
- Нет, Гея…
Пелагея напряглась.
- Что ты сказал?
- Пелагея, - сразу поправился он.
- Нет уж, подожди. Сейчас было другое имя.
- Я ошибся.
- Ишь ты как просто. Ошибся он. Меня мать Пелагеей назвала, и другой я никогда не была.
- Пелагея, - повторил Лагей медленнее, уже без прежней уверенности.
Она смотрела на чужой город и чувствовала, как первоначальное удивление сменяется упрямством. Ей не нравилось, когда незнакомец сообщал, кем она была или должна быть, особенно если сам прятался неизвестно где и разговаривал загадками.
- Слышишь меня? Никакой Геи я не знаю.
- Слышу.
- Тогда запомни.
- Я постараюсь.
Странный ответ. Нормальный человек сказал бы «хорошо» или «прости». А этот - «постараюсь». И ведь говорил серьёзно, как о задаче, которую ещё предстояло решить.
В этот момент свет на ближайшей Нити сбился с прежнего ритма. Прозрачная поверхность под ладонью Пелагеи дрогнула, башни потеряли чёткость, а розовая планета за Куполом начала меркнуть.
- Подожди, я ещё не закончила.
- Пелагея, связь ослабевает. Слушай меня, - быстро произнёс Лагей, впервые перебив её. - Не сопротивляйся.
- Чему не сопротивляться?
Но стены уже расплывались. Свет уходил, голос Лагея едва доносился.
- Мы продолжим, Пелагея.
- Это я ещё решу.