Герой нашего вневремени

Герой нашего вневремени

Когда теряешь этот чужой мир, закрываясь в одиночество, стирая слезами самое главное, набираешь привычный номер – и Маленький Принц легко подхватывает тебя и рисует твой мир. Рисует чем попало – своим одиночеством, пьянками, Бергманом. Своим пониманием, что все это ненастоящее, а настоящее есть.

***

Он спрыгнул с дерева – легкие кудри по плечам.

– Идем ко мне.

– Нет-нет, я этой ночью дописываю диплом.

– Бери с собой. У меня допишешь.

Так мне в руки свалилось сердце, чувствовать которое буду всю жизнь: пьяные звонки, нежная дружба, путаные письма.

Мы пошли вперед, подруга с Пиплом – за нами. И сразу – родные люди… сто лет как.

На кухне нам рассказывают о картошке по-китайски. Всё странно: ночная одинокая квартира без родителей, на стенах – афиши. И стыдливое – я делаю ремонт.

И вот поспела картошка, последний штрих – шафран. Всё странно. Другая реальность. Калуга любит удивлять. Медленно оказываемся в комнате, в темноте на полу под робким взглядом ночника. Стихи. Напечатанные на машинке. Читает по-детски открыто, беззащитно.

– Я сумасшедший, белый билет есть. Показать?

Да здесь все по ту сторону. Лето, рассвет, какой бывает в девятнадцать – беззаботный и с надеждами. С птицами. Поют, да, уже поют. А мы слушаем их с балкона четвертого этажа низкой хрущевки.

– Давайте пластинку поставим.

Всё по ту сторону. Сумасшедшая Калуга с извилистыми подземными ходами под. Их рыли купцы, сокрывая сокровища. Сокровенный город. Прячет сердце в глубине ходов. И не каждому открывает.

– Хочешь, шахматы подарю?

Выбираемся из вневременного утра в институт. Ночь без сна. В руках шахматы. Диплом не написан.

Комисс пришел днем. Седьмой этаж оранжевой общаги. Был слет, выдали сухой паек и – я вам принес. Трогательно, необычно, по-домашнему. Мы всегда угощали, а тут – принес.

Жил он – спуститься вниз по Степана Разина, как будто к морю идешь. Мимо разрушенной церкви, разборок гопников, серии однотипных пятиэтажек. Совсем рядом.

В то лето он работал или хотел работать лифтером и вел какие-то «Марсианские хроники» на радио. Сценарии я часто слушала, сидя на тесной кухне. Прислонившись к стене, кудрявый мальчик-Моррисон пухлыми губами читал абсолютно никому не понятные слова. Читать его непонятные слова стало делом моей жизни. Но это позже. Сейчас – внимательный медленный взгляд прямо в глаза. Карие в карие. Грустная задумчивость вдруг сбивается быстрой улыбкой. В глазах детские фонарики. И опять, почти сразу – сосредоточенная на чем-то неизвестном серьезность, к которой он, делая над собой усилие, возвращается. Не получается – и глаза опять сияют.

Он весь растворен и внутри и снаружи каким-то невесомым миром, и примириться с этим помогает ему только водка и бесконечный смех. Наполнил себя ворохом анекдотов и реальные истории сделал анекдотами, которых у него пруд пруди. И даже когда он порвал себе руку циркулярной пилой и, весь замотанный, встречал меня на вокзале с кучей друзей – я только рассмеялась. Комисс, ну что с тобой опять. Потом понимаю – надо пожалеть.

– Как хорошо, что левую.

– Да уж… я ведь левша.

Он умеет быть таким, кого нельзя жалеть. А можно лишь смеяться, шутить, играть словами, прикидываться, что в мире и с миром все хорошо. «Я консервная банка. Абсолютно закрыт». Иногда приоткрывается что-то – и сразу захлопывается, как сундук с драгоценностями в забытой сказке.

«Бабушка в детстве мне читала Диккенса. А потом я вышел во двор – и тут бабах! – другой мир. Мир не прекраснодушных идей и благородных длинных объяснений, а палкой по лбу – и все, ага». Зазор между этими двумя мирами – и есть он.

Для своей одинокой ранимости он придумал броню вечного стеба: улыбка до ушей, смешные истории про друзей, шутливый тон. Телесные анекдоты в тесной компании, романтичный настрой которой совсем не предполагает. Рассказывает по несколько раз. Вопреки. Наперекор. «Убил и съел!» О, Боже. Комисс, хватит, сколько можно?! И игра – ты моя девушка и мы давно уже вместе. Рука в руке ходим по закулисьям маленького кукольного театра, в котором он работал художником по свету. В один из моих приездов.

Водка растворяла эту защиту, и тогда он становился очень нежным: читал свои стихи, задумчиво и грустно, целовал руки, признавался в любви, как рыцарь. И очень нуждался в любви.

Для нас он был загадкой, которую хотелось разгадать. Особенно глупеньких девочек интересовала некая Алла, от любви к которой, мы были уверены, он так безнадежно страдал. Алла была старше его. Крупная, некрасивая, замужняя, с оттенком андеграундности. Наверное, она была художницей. Когда он напивался, мы пытались хоть что-то узнать о ней. Но все было бесполезно. Он никогда не отвечал, выдавая только странные пьяные фразы. Алле суждено было остаться мифом, как и Вадику.

Впрочем, он сам любит плести из своей жизни миф. Тут и рассказы, как его, рыжего и конопатого ребенка, чуть не забрали играть Тома Сойера в тот самый знаменитый фильм, но мама не дала. И воспоминания о своей московской тетушке, швейцарских предках и о разговоре с БГ.

Сменялись девушки, работы, у меня рождались дети, а звонки из Калуги в Обнинск только меняли свой хронос, не исчезая.

– Ты одна у меня осталась. И знаешь почему? – это тоже в шутку, серьезно ни-ни.

Странное дело, ему всегда было безразлично, чем я занимаюсь. Пишу ли книгу, защищаю ли беззащитную диссертацию, развожусь или выхожу замуж. Да и сама я – безразлична. Но это никогда не было обидным. Только тонкая ниточка без особой вовлеченности. Таковы условия игры.

Мама научила его ухаживать за девушками. Поэтому почти все мои подруги оказались на время вовлечены в его мир. А может, они хотели спасти и еще не знали, что это табу.

– И знаешь, почему я звоню только тебе? – насмешливый тон.

Да, знаю. Со всеми своими-моими подружками ты ведь перессорился. А я не подружка, я ближе… вернее, дальше. Рядом часто означает не вместе, а родное требует расстояния.

– Вадь, почему ты на мне не женился? – это уже я смеюсь.

– Не хотел портить тебе жизнь,– шутит он.

То ли страсти перестроечные – слом эпохи, пограничные состояния поиска,– то ли еще от какой беды, но в 90-е все наши бросились менять имена. Славика теперь надо было звать Владом, Капитолина стала Линой, Инка – Янкой. Вадика все звали Комиссом.

– Как-то я сидел в канализационном люке с ребятами. Пришли менты. «А ну-ка вылезайте» – «Не вылезем» – «А это кто там такой смелый?» – «Комиссар!»

Так к нему прозвище и прилипло.

Комисс – это весело, легко и несерьезно. Это параллельный мир без глупых хлопот, без сессий и работ – зависание в моменте, в миге, никакого завтра и вчера. Никаких связей с марширующим миром, никаких привязанностей. Дрейф по реке забвения.

Еще одно его воплощение – Денис Харин. В письмах. Написанные на потустороннем русском – еще одно приглашение отказаться от логики трезвого мира.

Потерей здравого смысла

Моя любовь меня спасла!

– Когда я пишу, вся суть мира ясна, как самое простое слово – вот она, на ладони. Смысл всего очевиден. Хочу объяснить тебе, а слов не хватает. Перечитываю трезвым – жуть.

«У меня всегда четыре варианта развития. Я настолько шизик – ужас! А человеки – так далеки. И используя кошку как связиста. Когда они прокладывают линии. И потом по ним летают. От этого у них и девять жизней, они расшибаются при обрыве связи (на том конце). И никто (почти никто) этого не видит».

denis xarin

Возмущается, что на это я отвечаю одной строкой. Так это закрытые письмена Майи. Что на них ответишь? На каком языке? И потом получишь:

– Ну вот откуда это в тебе? Становишься ровно-нормальной.

В подражанье немногим,

Девственным крылам полета,

Осьмигласный, подтверждая, хор

Звучит напутствием.

Смерти унылой по колено

Был я родственник,

Но смерти – нет.

Куда пойду?

Просторами ума, живописуя

Останки кораблей пустыни?

В путанице лет и дней,

Хвалюсь прибытием

На солнечный перрон.

Пишу пером.

Изнемогая не недоуменьем,

Но силой жара

Птицы алой,

Что выслана за мной.

Иди. Иду…

Пытается объяснить.

– Ты же взрослая. Не понимаешь? С восемнадцатой стороны, я вижу все с восемнадцати кристально ограненных сторон. Это метафора, но близко. Не как пчела фасетками, а «незнаю кто» смыслами. Притом что смысла-то и нет. Со всех сторон на тебя проецируют смыслы… Нет, не получится. Потому что, во-первых, смысл вторичен. Вот попробуй тут объясни девушке, что ты не полный кретин и имеешь к ней чувства)

Жизнь как миф. Мир как декорации. Юродство и нерв жизни. Живые, на самом деле живые, чувствуют – они подстреленные. Только так можно увидеть настоящее в жизни, что-то по-настоящему стоящее. Боль – плата за знание. Раскиданы в нашем выверенном мире борцы со стройной логикой. Разумной. До полного омертвения. Гламурной. До потери реальности. Удушающей. До потери смысла.

Он бросает девушку ночью в Москве на вокзале, без денег, без объяснений. И она полжизни не хочет о нем ничего слышать. Не берет телефон, когда я попутно оказываюсь в Калуге. Забирается на памятник Клары Цеткин и обнаруживает, что он полый. Кричит мне в телефонное ухо:

– А ты знаешь, чем стимул отличается от символа? Стимул от стилус – палка. Которой скот погоняли, ага, понимаешь? А символ – это вообще другое. И символисты здесь вообще ни при чем. Это две половинки медали. Ее разламывали при расставании, ну на войну когда любимый уходил или уезжал. Две половинки, влюбленные ими обменивались – до следующей встречи.

Ну так и нельзя от него – ждать. Это веточка в воде. Главное, чтобы не утонула. Эту юродивость он и сам прекрасно понимает в себе. Расшвырял Денис Харин футуристические буквы то здесь, то там:

«Чуть юродства – ничтоже сумняшеся, то есть с особенной уверенностью говоря…». «Фсе написанное далее, но не перед, является бредом отдельно взятого шизофреника». «Но, как водится, из двух – выбери третье».

Невыносимо видеть мир иначе, чем другие. Здесь начинается одиночество с непрерывной пыткой – найти родного человека. Который так же, с которым то же… Попытка. Провал. И опять. Пока не догадаешься… Не догадаешься.

«Надо было назвать – подведение итогов. Шел сейчас за очередным пойлом, встретил знакомую. Не видел с лета. Я – мятый, она серьезная, останавливает меня и… говорим протошто 12-ый месяц, взаимозачеты, обнялись, чуть не всплакнули. И я понимаю – она похожа на тебя. Просто как-то. Легко. Даж не знаю, как зовут. Она была продавщицей, очень милой… ну вот, Оль, есть ж типы людей, одни подходят, другие, каг хош крути, не смогут вместе».

denis xarin

Обрыв связи с реальностью заставляет строить свой мир. Он хрупкий – выткан из слов, мыслей и чувств. И живет только в одной голове.

– Я там живу.

Это он о фильме «Фанни и Александр».

– Я его смотрел раз, наверное, сто. Посмотри его. Хочешь, свою режиссерскую версию на DVD пришлю? Бандероль-ю? Ух, слово-то какое. Только скажи – упакую. Сообщи, если окажешься жить в таком мире. Ящик специально для разговоров с Тобой. И потом, как бы мы общались с тобой все эти годы, если бы не были с карими глазами?

Внутренняя жизнь в своем космосе рождает предельную философичность. Полчаса в трубку рассказывает – пространства и времени не существует. Герой вневремени.

«И никакой обреченности, а то начнешь сопереживать. Вполне все благополучно. Именно моя «шиза», и только. Господи, что я говорю? Все равно выразить не получается. Одна надежда на филолога и его понимание мета».

Укоряет меня за принадлежность к среднему классу. Смеется над этим рассказиком – «ну да, сидел такой Вадик на дереве, как обезьяна».

А мы… Что мы? Шляпой называем удава, который проглотил слона. А психом или неудачником живого человека. Создавая костыльную цивилизацию, отказываемся от стихийности жизни, от божественной логики, где последние – первые, а в субботу нарушаются заповеди, чтобы любовь жила.

***

И тогда кому-то придется делать небо тонким, чтобы солнце, чтобы ангелы, чтобы мы еще жили.

Назови меня потерей,

Назови меня утратой.

Ухожу, а ты осталась,

Ты ни в чем не виновата.

Я иду и вижу лица,

Тает снег и пальцы стынут.

В лужах – солнце, меж прохожих

Размышляю – я покинут.

Я забыт, но не тобою,

Я оставлен, но не небом.

Вот уже и возвращаюсь,

Просто я ходил за хлебом.