Метод исключения

Donald E. Westlake

THE AX

Печатается с разрешения литературного агентства

Andrew Nurnberg Associates International Ltd.

Copyright © 1997 by Donald E. Westlake

© Лаврешина О. Г., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Посвящается моему отцу,

Альберту Джозефу Уэстлейку,

1896–1953

Старое суеверие о том, что художественная литература «порочна», без сомнения, вымерло в Англии, но дух его сохраняется в косых взглядах, брошенных на любую историю, которая не признает более или менее прямо, что она – всего лишь шутка. Даже самый веселый роман в какой-то степени ощущает тяжесть былого запрета, направленного против литературной легковесности: его шутливость не всегда удачно выдается за ортодоксальность. Хотя люди, возможно, и стыдятся в этом признаться, все еще бытует мнение, что произведение, которое в конечном счете является всего лишь вымыслом (ибо что же еще есть рассказ?), должно в какой-то степени извиняться – отрекаться от претензии реально изобразить жизнь. Разумеется, любой здравый и зоркий рассказ отказывается это делать, ибо быстро понимает, что терпимость, дарованная на таком условии, есть не что иное, как попытка задушить, замаскированная под щедрость. Старая евангелическая враждебность к романам, столь же явная, сколь и ограниченная, которая считала их немногим более полезными для нашей бессмертной души, чем театральные пьесы, была в действительности куда менее оскорбительной.

Единственная причина существования романа в том, что он пытается изобразить жизнь.

Если ты делаешь то, что считаешь правильным для всех вовлеченных сторон, с тобой все в порядке. Так что со мной все в порядке.

1

Я, собственно говоря, никогда раньше не убивал – не лишал жизни другого человека, не сводил к нулю чужое существование. Странное дело, но мне даже хотелось бы поговорить об этом с отцом, ведь у него был такой опыт, который в корпоративном мире мы назвали бы «профильной компетенцией»: он был пехотинцем во Второй мировой, участвовал в последнем марше по Франции в Германию в 44–45-м годах, стрелял в людей в темно-серой форме и наверняка ранил и, скорее всего, убил не одного. И, вспоминая потом, относился к этому совершенно спокойно.

Как вообще узнать заранее, способен ли на убийство? Вот в чем вопрос.

Разумеется, я не смог бы поговорить об этом с отцом, даже если бы он был жив. Но его уже нет: сказалось курение; рак легких настиг его в шестьдесят три года и прикончил столь же безжалостно, пусть и не столь эффективно, как сам отец – тех давних врагов в темно-серой форме.

Впрочем, вопрос не останется без ответа, не так ли? В этом, собственно, и загвоздка. Либо я смогу это сделать, либо нет. Если нет, значит, все приготовления, все замыслы, досье, которые я вел, деньги, которые потратил (и видит Бог, не мог себе этого позволить), – все это напрасно. И тогда можно все бросить: не давать больше объявлений, не строить планов, а просто позволить себе вернуться в стадо, которое бездумно бредет к большому темному сараю, где мычание наконец обрывается.

Ключевой момент настал сегодня. Три дня назад, в понедельник, я сказал Марджори, что на утро пятницы у меня назначена еще одна встреча – на этот раз на небольшом заводе в Гаррисберге, Пенсильвания, – и что я планирую в четверг доехать до Олбани, вылететь оттуда в Гаррисберг под вечер, переночевать в мотеле, добраться на такси до завода утром в пятницу, а после обеда вернуться в Олбани. Она выглядела немного встревоженной и спросила: «Это что же, нам придется переезжать? В Пенсильванию?»

«Если это станет нашей самой большой проблемой, – ответил я, – буду только рад».

Однако Марджори еще не понимает, насколько проблемы серьезны. Конечно, я делаю все возможное, чтобы скрыть масштабы катастрофы, так что не стоит ее винить: мне удается оградить ее от лишних тревог. И все же иногда я чувствую себя очень одиноким.

План должен сработать. Нужно выбраться из этой трясины, и как можно скорее. А это значит, лучше бы мне оказаться способным на убийство.

Люгер я положил в дорожную сумку, в тот же пластиковый пакет, что и черные туфли. Этот люгер когда-то принадлежал моему отцу – его единственный сувенир с войны, личное оружие, которое он забрал у мертвого немецкого офицера, застреленного ранее им самим или кем-то другим в строю. Отец извлек из люгера магазин, полный патронов, и перевез его в носке, а пистолет – в маленькой грязной наволочке, взятой из полуразрушенного дома где-то в разоренной Франции.

Насколько мне известно, отец ни разу не стрелял из этого пистолета. Для него это был просто трофей, версия скальпа, снятого с поверженного врага. Все стреляли во всех, а в конце концов остался только отец и забрал пистолет у одного из павших.

Я тоже никогда не стрелял из этого пистолета, да и из любого другого тоже. Он, честно говоря, пугал меня. Вполне возможно, что, если я вставлю магазин в рукоять и нажму на спуск, эта штука просто взорвется в руках. И все же это было оружие, причем единственное, к которому у меня был легкий доступ. Да и никаких записей о его существовании не нашлось бы, по крайней мере в Америке.

После смерти отца я спустил его старый сундук из комнаты в подвал. В том сундуке хранились его армейская форма, сложенный вещевой мешок и пачка приказов о переводе с места на место – подписанных в ту немыслимую эпоху, что завершилась до моего рождения. В ту эпоху, которую мне хочется считать проще и чище, чем наша. В ту эпоху, когда ты ясно знал, кто твой враг, и убивал именно его.

Люгер в наволочке лежал на дне сундука, под пахнущей затхлостью формой цвета хаки, обойма находилась на виду, уже не спрятанная в старом носке. Я нашел пистолет в тот день, когда принял решение, вынул его и принес вместе с магазином в свой «кабинет» – комнатку, которую мы раньше называли гостевой, пока я не стал постоянно работать из дома и мне не понадобилось место.

Я закрыл дверь, сел за маленький деревянный стол, купленный в прошлом году на распродаже у какого-то отчаявшегося домовладельца миль за десять отсюда, и принялся изучать пистолет. Он показался мне чистым и добротным, без ржавчины и явных повреждений. Взяв магазин – маленький металлический механизм, – я почувствовал неожиданную приятную тяжесть. Сзади была прорезь, в которой виднелись капсюли восьми патронов – каждый с круглым слепым глазком. Стоит ударному механизму пистолета коснуться этого глазка, и пуля отправится в свой первый и последний путь.

Неужели я смогу просто вставить магазин в пистолет, навести его на цель и нажать на спусковой крючок? Были ли тут какие-то риски? Опасаясь неизвестности, я поехал в ближайший книжный магазин (сетевой, в торговом центре), нашел и купил небольшой справочник по ручному огнестрельному оружию (еще одна трата!). В книге рекомендовалось смазать различные детали, что я и сделал с помощью универсального масла. Там же предлагалось попробовать «холостой спуск» – без патронов. Я так и поступил, и щелчок прозвучал властно и четко. Теперь у меня и вправду было оружие.

Благодаря книге я также понял, что пятидесятилетним патронам не стоит доверять, и научился разряжать и заряжать пистолет. Затем поехал в магазин спортивных товаров за пределами штата, в Массачусетс, где без всяких проблем приобрел небольшую, но увесистую коробку девятимиллиметровых и привез домой. Там я вложил восемь патронов в магазин, большим пальцем вдавливая каждый и преодолевая сопротивление пружины, а затем вставил магазин в открытую рукоять пистолета: щелк.

Пятьдесят лет этот инструмент пролежал в темноте, под бурой шерстью, завернутый во французскую наволочку, в ожидании своего часа. И вот он настал.

В прошлом месяце, в апреле, в один из солнечных будних дней я отправился на машине за тридцать с лишним миль на запад, через границу штата, в Нью-Йорк, и нашел заброшенное поле рядом с узкой извилистой асфальтированной дорогой. За полем темнел лесистый склон. Я припарковал машину на заросшей обочине и пошел через поле, неся тяжелый пистолет во внутреннем кармане ветровки.

Приблизившись к лесу, я оглянулся и не увидел на дороге ни одной машины. Тогда я достал люгер, направил его на ближайшее дерево и быстро, чтобы не дать себе времени испугаться, нажал на спуск, как было написано в книжке. Раздался выстрел.

Вот это ощущение! Я не ожидал отдачи – или не помнил, что читал о ней, – и не был готов к тому, как сильно люгер дернется вверх и назад, увлекая за собой руку; я едва не ударил себя этой штукой по лицу.

С другой стороны, звук оказался не таким громким, как я ожидал: не оглушительный грохот, но приглушенный хлопок, словно лопнула автомобильная шина.

Я, конечно, не попал в дерево, в которое целился, но зато задел соседнее: вырвалось крошечное облачко пыли, будто дерево вздохнуло. Второй раз, уже зная, что люгер исправен и не взорвется, я прицелился тщательнее, приняв стойку, которую рекомендовали в книжке: согнув колени, наклонив корпус вперед и удерживая пистолет в вытянутых руках, целясь вдоль ствола. На этот раз я попал точно в то место на дереве, куда и планировал.

Это было приятно, но впечатление немного смазалось тем, что я снова уделил слишком мало внимания отдаче. Люгер вырвался из рук и упал на землю. Я поднял его, тщательно протер и понял, что должен справиться с возникшей проблемой – если вообще собираюсь использовать эту чертову штуку. Например, вдруг мне придется выстрелить два раза подряд? Будет не очень хорошо, если пистолет окажется под ногами или, что хуже, направленным мне в лицо.

Итак, я снова принял стойку, теперь целясь в дерево подальше. Я сжал рукоять люгера крепко и, выстрелив, позволил отдаче пройти через руку, а затем и тело, так что не утратил контроля над оружием. Мощная волна пронзила все мое существо и заставила почувствовать себя сильнее. Мне это понравилось.

Конечно, я хорошо осознавал, что, уделяя столько внимания физическим деталям, я не только должным образом готовился, но и оттягивал, насколько это возможно, любые мысли о настоящей цели этих упражнений, о результате всей этой подготовки. О смерти человека. Хотя с этим придется столкнуться довольно скоро. Я понимал это тогда и понимаю сейчас.

Три выстрела, и все. Я поехал домой, почистил люгер, снова смазал его, восполнил три недостающих патрона и поместил пистолет и магазин отдельно в нижний ящик картотечного шкафа. Больше я к ним не прикасался, пока не настало время проверить, действительно ли я способен убить некоего Герберта Коулмана Эверли. Тогда я достал люгер и убрал в дорожную сумку. И, кроме обычной одежды и туалетных принадлежностей, положил туда же резюме мистера Эверли.

Герберт К. Эверли

Черчварден-Лейн, 835

Фолл-Сити, Коннектикут 06198

(203) 240-3677

ОСНОВНОЙ ОПЫТ РАБОТЫ

Управление

• Отвечал за поставки целлюлозной бумаги от канадской дочерней компании

• Координировал взаимодействие между отделом производства полимеров («Оук Крест Пейпер Миллс») и «Лореншиан Ресорсиз» (Канада)

• Контролировал графики отгрузок готовой продукции для аэрокосмической, автомобильной, осветительной и других отраслей

• Руководил производственным отделом из 82 сотрудников

• Координировал работу с отделом доставки (23 сотрудника)

Работа с персоналом

• Проводил собеседования и осуществлял найм сотрудников в отдел

• Составлял аналитические отчеты

• Рекомендовал повышение заработной платы и бонусы

• При необходимости проводил консультации

Сфера деятельности: 23-летний опыт работы на целлюлозно-бумажных комбинатах и в продажах бумажных изделий в двух корпорациях

ОБРАЗОВАНИЕ: Бакалавр делового администрирования, Бизнес-колледж Хаусатоник, 1969

РЕКОМЕНДАЦИИ: Отдел кадров «Кригель-Онтарио Пейпер Продактс». Почтовый ящик 9000, Дон-Миллс, Онтарио, Канада

В наши дни в нашей стране появилась совершенно новая профессиональная сфера – растущая индустрия «специалистов», которые обучают недавно сокращенных тому, как искать новое место. В частности, как подготовить всеобъемлющее резюме, показать себя с лучшей стороны в обостряющейся конкурентной борьбе за получение новой работы, другой работы, следующей работы, работы.

Г. К. Э. последовал совету такого специалиста, этим буквально несет от его анкеты. Вот, например, фото отсутствует. Согласно одной популярной теории, соискателям за сорок лучше не прикладывать фотографию, да и вообще не упоминать ничего, что может указать на возраст. Г. К. Э. даже не сообщает, сколько лет проработал на предыдущих местах, ограничивается лишь двумя неизбежными намеками: 23 года стажа и год выпуска из колледжа – 1969.

Кроме того, Г. К. Э. предстает – или, по крайней мере, хочет казаться – беспристрастным, деловитым и эффективным. Он ничего не пишет о семейном положении, детях или увлечениях (рыбалка, боулинг, что угодно). Ограничивается профессиональными вопросами.

Это не лучшее резюме, что я видел, но и далеко не худшее; средненькое, скажем так. Однако упомянутого достаточно, чтобы Г. К. Э. пригласили на собеседование, если какая-нибудь компания захочет нанять сотрудника уровня менеджера с солидным опытом в производстве и продаже специализированных полимерных бумажных изделий. Упомянутого достаточно, чтобы он переступил порог кабинета, скажу я вам.

Именно поэтому он должен умереть.

Самое главное – остаться абсолютно анонимным. Чтобы на меня ни на секунду не упало подозрение. Именно поэтому я так осторожен и сначала проезжаю добрых двадцать пять миль в сторону Олбани, фактически пересекая границу штата Нью-Йорк, прежде чем повернуть на юг и окольным путем вернуться в Коннектикут.

Зачем? К чему такая чрезмерная предосторожность? Мой серый «Плимут-Вояджер», в конце концов, не так уж приметен. Я бы сказал, он похож на каждый пятый автомобиль на дороге. Но что, если по стечению обстоятельств знакомый, сосед или родитель одноклассника Бетси или Билла увидит меня сегодня утром в Коннектикуте, едущим на восток, тогда как Марджори я сказал, что поеду на запад, через Нью-Йорк, а в этот час и вовсе сяду на рейс в Пенсильванию? Как бы я это объяснил?

Марджори сначала подумала бы, что у меня роман. Хотя за исключением того единственного раза одиннадцать лет назад, о котором она знает, я всегда был верным мужем, и это ей тоже известно. Но если бы она заподозрила, что я встречаюсь с другой женщиной, если бы у нее появился повод сомневаться в моих перемещениях и объяснениях, разве мне в конце концов не пришлось бы сказать ей правду? Хотя бы желая успокоить?

«Это была миссия, – пришлось бы сказать мне, – убийство человека по имени Герберт Коулман Эверли. Ради нас, дорогая».

Но секрет, которым поделились, перестает быть секретом. И в любом случае, зачем обременять этим Марджори? Она и так делает все, что в ее силах, – воплощает в жизнь идеи, позволяющие сэкономить, которые придумала в тот же миг, когда узнала, что меня увольняют.

Да, именно так. Она даже не стала ждать моего последнего рабочего дня и уж точно не стала бы ждать, пока закончатся выходные пособия. В тот самый миг, как я принес домой уведомление (бланк был желтым, а не розовым) о том, что попадаю под следующее сокращение штата, Марджори начала затягивать пояса. Она видела, как теряли доход наши друзья и соседи, и знала, чего ожидать и как с этим справляться.

Она отменила занятия по фитнесу и курсы садоводства. Отключила HBO и «Шоутайм», оставив только базовый кабельный пакет; эфирное телевидение в нашем холмистом уголке Коннектикута практически невозможно поймать. Баранина и рыба исчезли со стола, уступив место курице и пасте. Подписки на журналы не были продлены. Походы по торговым центрам прекратились, как и неторопливые прогулки с продуктовой тележкой по «Стью Леонардс».

Нет, Марджори делает свое дело, я не могу и желать большего. Так зачем же просить ее стать частью… этого? Тем более что даже после всех планов и приготовлений я не уверен, что способен пойти до конца. Застрелить этого человека. Другого человека.

Я должен, вот и все.

Вернувшись в Коннектикут значительно южнее нашего района, я останавливаюсь на заправке при круглосуточном магазине, чтобы заполнить бак, достать люгер из чемодана и сунуть его под плащ, аккуратно сложенный на переднем пассажирском сиденье. На заправке никого нет, кроме пакистанца, устроившегося за прилавком среди журналов с девушками и конфет, и на одно головокружительное мгновение мне видится решение проблемы: грабеж. Просто войти в здание с люгером в руке, заставить кассира отдать деньги и уйти.

Почему бы и нет? Я мог бы делать это раз или два в неделю до конца своих дней – или, по крайней мере, пока не дождусь социального пособия – и продолжать оплачивать ипотеку, как и учебу Бетси и Билла. Я даже вернул бы отбивные из ягненка на обеденный стол. Просто время от времени уезжал бы из дома в какой-нибудь другой район и грабил бы круглосуточный магазин. Вот это действительно удобно.

Я усмехаюсь про себя, заходя на заправку с двадцатидолларовой купюрой и разменивая ее на однодолларовые у угрюмого небритого парня за прилавком. Какая абсурдная идея. Я – вооруженный грабитель. В роли убийцы мне проще себя представить.

Шоссе все еще ведет на восток, но постепенно отклоняется к югу: Фолл-Сити находится на реке Коннектикут чуть севернее того места, где она впадает в пролив Лонг-Айленд. На странице дорожного атласа Черчварден-Лейн предстает извилистой черной линией, уходящей на запад от города, в сторону от реки. Согласно карте, я могу подъехать с севера, по второстепенной дороге под названием Уильям-Уэй, не заглядывая таким образом в сам город.

Дома на холмах к северо-западу от Фолл-Сити в основном большие и элегантные, светлые с темными ставнями в стиле Новой Англии и расположены на огромных лесистых участках. Полагаю, участки здесь по четыре акра. Я медленно еду по узкой дороге, разглядывая особняки, но ни богатеньких хозяев, ни их богатеньких детей пока не видно, хотя признаки их присутствия повсюду. Баскетбольные кольца. Две-три машины на широких подъездных дорогах. Бассейны, еще не открытые к лету. Беседки, ухоженные лесные тропинки, любовно подновляемые каменные ограждения. Обширные сады. И даже теннисный корт.

Проезжая мимо, я размышляю, многие ли из этих людей переживают то же, что и я в последнее время. И многие ли понимают, насколько зыбка почва под этими аккуратно подстриженными газонами. Пропусти день зарплаты – и почувствуешь легкую панику. Останься без зарплаты вообще – и поймешь, каково мне.

Я осознаю, что сосредотачиваюсь на этих домах, символах безопасности и довольства, не только для того, чтобы отвлечься от плана, но и чтобы набраться решимости. Мне полагается такая жизнь – в той же мере, как и всем этим чертовым людям на этой чертовой извилистой дороге, всем, чьи имена мелькают на дизайнерских почтовых ящиках и табличках в деревенском стиле.

Виндхоллы.

Кабетт.

Марсдон.

Семья Элиот.

Уильям-Уэй упирается в Черчварден-Лейн, как и показано на карте. Я поворачиваю налево. Все почтовые ящики стоят на левой стороне дороги, и первый, который я замечаю, под номером 1117. На следующих трех имена вместо номеров, а дальше виднеется 1112, так что я двигаюсь в правильном направлении.

Я приближаюсь к городу. Дорога теперь идет под уклон, дома становятся менее внушительными, здесь живет скорее средний класс, чем верхушка среднего. Подходящее место для Герберта и для меня, в конце концов. То, что ни один из нас не хочет потерять, потому что это все, что у нас есть.

Девятисотые, восьмисотые и, наконец, вот он – 835, обозначенный только номером. Г. К. Э., по-видимому, скромняга и не демонстрирует свое имя на краю участка. Почтовые ящики по-прежнему слева, но дом Эверли, несомненно, тот, что справа: с живой изгородью из туи вдоль обочины, асфальтированной подъездной дорогой, аккуратным газоном, двумя изящными деревьями и скромным белым каркасным домом, окруженным низкими вечнозелеными насаждениями и расположенным далеко от дороги. Вероятно, это здание конца девятнадцатого века с пристроенным позже гаражом на две машины и застекленной верандой по периметру.

Позади меня красный джип. Я еду дальше, не слишком быстро, не слишком медленно, и примерно через четверть мили вижу приближающегося почтальона. Вернее, почтальоншу в маленьком белом универсале, облепленном наклейками «Почта США». Она расположилась посередине сплошного переднего сиденья, чтобы можно было рулить и управлять педалями, но при этом наклоняться к правому окну и доставать до почтовых ящиков вдоль маршрута.

В последнее время я почти всегда дома, когда разносят почту, потому что испытываю острую потребность в хороших новостях. Окажись в моем ящике хорошие новости в прошлом месяце, на прошлой неделе или даже вчера, меня бы не было здесь, на Черчварден-Лейн, в погоне за Гербертом Коулманом Эверли.

Неужели и он, скорее всего, дома, выглядывает из окна и ждет почту? Боюсь, сегодня хороших новостей не будет. Сегодня – новости плохие.

Я выделил на проект Эверли целую поездку с ночевкой, потому что понятия не имел, сколько понадобится времени: мне нужно было найти и опознать его, понять, как к нему подобраться; потом заняться слежкой – пока не представится шанс действовать. Но теперь кажется, что, весьма вероятно, я смогу разделаться с Эверли почти сразу.

Это хорошо. Ожидание, напряжение, сомнения – задуманное отнюдь не воодушевляло.

Я сворачиваю на подъездную дорожку, чтобы пропустить джип, затем сдаю назад и направляюсь обратно в гору. Проезжаю мимо почтальонши и продолжаю движение. Миную дом номер 835 и еду дальше. На перекрестке поворачиваю направо, затем возвращаюсь к знаку «Стоп» на Черчварден-Лейн. Там я открываю дорожный атлас, прислоняю его к рулю и наблюдаю за появлением белого универсала почтальонши. На Черчварден-Лейн почти нет движения, как и на этой второстепенной дороге.

Грязноватый белый автомобиль движется сюда, постоянно останавливаясь. Я закрываю дорожный атлас и кладу его на сиденье позади, затем поворачиваю налево, на Черчварден-Лейн.

Сердце колотится. Я взвинчен, все нервы будто оголены. Простые действия, такие как ускорение, торможение, небольшие подруливания, становится почти невозможно выполнять. Я постоянно прикладываю лишние усилия, но не могу скоординировать движения.

Впереди мужчина переходит дорогу справа налево.

Я дышу как собака. На другие симптомы не жалуюсь, я их ожидал, но… удушье? Меня от себя тошнит. Животное поведение…

Мужчина подходит к почтовому ящику с номером 835. Я легонько давлю на тормоз. Ни впереди, ни сзади не видно никакого движения. Я нажимаю кнопку, и стекло со стороны водителя бесшумно опускается. Пересекаю под углом пустующую дорогу; теперь, когда окно открыто, доносится хруст шин, прохладный весенний воздух касается щеки и виска. В ушах стоит гул.

Мужчина достает стопку писем, счетов, каталогов, журналов. Закрывая почтовый ящик, он замечает мое приближение и поворачивается, вопросительно приподняв брови.

Я знаю, что ему сорок девять, но, на мой взгляд, он выглядит старше. Возможно, сказываются два года безработицы. Его усы – как по мне, слишком пышные – почти седы. Кожа бледная и тусклая, без бликов, хотя у него высокий лоб – такой мог бы блестеть под ясным небом. Волосы черные, редкие, прямые и безжизненные, с проседью на висках. Очки в темной оправе – черепаховой? – кажутся слишком большими для лица. Или, возможно, лицо слишком мало для этих очков. Под серым расстегнутым кардиганом офисная рубашка в синюю и белую полоску. Мешковатые брюки цвета хаки покрыты травяными пятнами, так что, возможно, теперь, когда у него много свободного времени, он занимается садоводством или помогает жене по хозяйству. Руки, держащие почту, на удивление грубые, с крупными суставами, будто он фермер, а не белый воротничок. Может, это не тот человек?

Я останавливаюсь рядом, улыбаясь в открытое окно. Говорю:

– Мистер Эверли?

– Да?

Я хочу убедиться. Это может быть брат или кузен.

– Герберт Эверли?

– Да. Простите, я…

«…вас не знаю», – заканчиваю я за него мысленно. Нет, вы не знаете меня и никогда не узнаете. И я тоже никогда вас не узнаю, потому что, если бы знал, возможно, не смог бы убить, и мне жаль, но это действительно необходимо сделать. Я хочу сказать: один из нас должен умереть; и я первый об этом подумал, так что выбор пал на вас.