- -
- 100%
- +
Марфушка сидела за столом у печи. Улыбалась вкрадчиво.
– Здравствуй, Зина. Проходи. – Вытянула шею и склонила голову так, точно заглянула соседке за спину.
Зина нерешительно шагнула от порога и остановилась. Она не могла понять, что здесь случилось? Кто так страшно кричал сейчас за дверью? Такой вой летел по всей улице, что бездомная собака Найда завыла в ответ и покатилась по земле, будто на буран.
Зина огляделась с опаской. В доме кроме Марфушки никого не видно. Весь он, разделенный большой беленой печью надвое, был как на ладони. Ни закутов, ни занавесок. Спрятаться негде. Даже под кроватью виден только пыльный сумрак и в нем ничего живого.
В первой части дома, на крашеной лавке, сидела у стола Марфушка, приглаживая ладошкой клеенку, топорщившуюся по краю. Во второй стукали настенные часы. У замерзшего окна с наплывами толстого ночного льда на стеклах стоял в кадке фикус, покосив макушку к свету.
Кот с вздыбленной шерстью смотрел из-под стула. Прильнув к самому полу, оскалил острые иголки зубов. Глаза его зелено горели.
Больше никого.
Разве что за печкой спрятался?
– Ты как тут? – Спросила Зина, решая про себя, как бы поскорее выйти на улицу, уж очень нехороша была улыбка соседки. – Ничего?
– Ничего. – Отвечала Марфушка, побелевшими голубыми глазами поводя по сторонам. – Кашку ем. Поствую со всеми наравне.
Из чашки перед ней торчала алюминиевая ложка. Каша была не тронута. Возвышалась горкой.
Марфушка, не переставая улыбаться, неловко взяла ложку в кулак и зачерпнула рассыпчатой гречки. Подняла. Каша посыпалась через край.
Марфушка выставила желтые зубы, открывая рот. Надвигаясь им на ложку. Шея напряглась, вздулись-вылезли жилы под кожей.
Зина обмерла.
Марфушка покосилась на неё и тихонечко засмеялась. Прямо сквозь эти повисшие над ложкой зубы.
«Тук-тук-тук…» – Часы застучали громче, заскрипели гири на цепи и ударили в пол.
Марфушка повела плечами и вдруг, закинув голову назад, завопила раскатистым хриплым нутряным голосом:
– Заморииила! Замууучила!
И захохотала страшно. Диким, не своим смехом. Заскрипела зубами.
Зина, похолодев под одеждой и волосами, ударилась спиной в дверь и вывалилась наружу. Поползла по щелястому полу сеней к выходу.
В доме кто-то продолжал выть и хохотать.
Над этим хохотом стояла улыбка и молочно-голубые пустые глаза.
И вдруг тихо, привычно, но будто бы уже и зазывно:
– Зина? Куда же ты? Зин?.. Заходи. Кашки поешь…
…
Мужчина захлопнул лейтоп, с экрана которого читал страшный рассказ про Марфушку и таинственно произнес:
– У ней семеро ребят, все по лавочкам сидят! Все по лавочкам сидят, кашку с маслецем едят!
Женщина, сидевшая напротив, поёжилась.
– Перестань! – Отставила тарелку с гречкой. – Хотя бы написал, что она манную кашу ела.
– Что было – то и написал.
– Было…– Вяло передразнила женщина. – Поели на дорожку, называется. В рот не лезет!
– Толкай! – Посоветовал мужчина. – Дорога долгая.
За шторой светило розовое солнце. Утро поднималось над городом.
Утро поднималось, страх оседал.
– А куда эта Марфушка потом делась? Лечили её?
– От чего?
– От всего. Не ясно, что ли – от чего? – Постучала костяшками пальцев по голове. – От раздвоения личности.
Мужчина доел свою кашу и отодвинул тарелку:
– Не было у неё никаких двойных личности. Так… черт подселился – вот и все.
Стукнул ложкой по краю тарелки.
Женщина побледнела от этого стука.
Он свёл глаза к носу и прошептал:
– В час ночной приходи! Усни на груди!
– Дурачок. Я – точно не поеду! Нужна мне твоя деревня!
– Вот это – правильно. Семь по семь вёрст грязь хлебать. Между прочим, деревня так и называется Синяя Грязь.
– Бяяя…
– Там красиво очень. Давным-давно я с бабушкой ходил в тех местах. Всё еще помню бор. Солнце. Песок в тени прохладный, и шишки из него торчат, колют пятки, и иголочки шелестят…
– Иголочки… – Она сморщила неодобрительно нос. – И Марфушку видел?
– Нет. Она жила в Синей Грязи задолго до этого. Потом её дом спалили. А когда Марфушка уехала куда-то от пожарища на время, собрались семь старух «старых старей» и одна «удова – лупоглаза, как сова» да и обошли с тесовым крестом деревню три раза. Каждую лунную ночь Марфушка вокруг деревни ходила, выла, а войти не могла.
– И дома одна не останусь! – Решительно сказала женщина, испугавшись окончательно.
Она была молода. Синеглаза. Губы, после сна припухшие, шевелились трогательно, точно она кокетничала.
Но Кира не кокетничала. Данил это знал точно. Она была соблазнительной всегда. И губы эти. И плечи. И… Она была бы и того соблазнительнее, если бы не снежное любопытство, с которым открывала она свои прелести. Ей не хватало чувственного тепла, неги желания.
– Давай лучше на Кавказ поедем! – Предложила Кира. – А? Дань? Две недели нам – во! – Провела ладонью по горлу. – Что тебе эта Грязь?
Он прищурил глаза от дыма воспоминаний:
– Бывало, забежит Марфушка поперед табуна, промчится, в траве руками дернет, и кони летят через головы!..
– Петли ставила.
– Часовенку там построили с золотой крышей после пожара. Я видел её издалека. Ещё бы взглянуть.
– С золотой!.. Доцент ты и есть доцент… Там не осталось теперь ничего. Пепелище. Ветер свищет. Слушай! А бабки там есть, которые помогают женщинам родить?
– Повитухи?
– Нет. С травками. С заговорами. Если с ребенком не получается никак.
Данил глянул на неё и покачал головой.
– Я – к слову, – насупилась она.
– Там комбайнер Федор есть. Вот он, говорят, всем помогает.
– Старый анекдот. А Ксюха ребенка хочет!
…
Лошадь шла не спеша. Угрюмо. Будто сама по себе. Не помня о телеге. Когда телегу подбрасывало на кочках, лошадь странно вздыхала, и налегала на упряжь. Начинала тянуть, но вскоре забывала о том, зачем она здесь, думая о чём-то своём.
Почему он выбрал лошадь на станции? Зачем?
Рядом стояла приземистая иномарка, шофер расхваливал поездку с ветерком вокруг озера и далее по просеки до 108 километра, но паренек, сидевший на телеге, скептически глянул на бампер и невозмутимо самому себе сказал:
– Не доедут.
И посмотрел в небо.
Данилу тоже захотелось этого открытого неба над головой.
Телега поскрипывала левым задним колесом. Возница всякий раз поводил плечом, когда скрип был особенно резок. Что-то нашептывал себе под нос.
– Может подмазать? – Писк изрядно надоел. – Солидол есть у тебя, парень?
Тот молчал невозмутимо.
Ехали они совсем не в ту сторону, куда показывал таксист. К синему далекому лесу, а не к озеру.
– Едем правильно?.. Как звать-то тебя?
Возчик долго молчал, обдергивал рубаху на широком заду, заглядывал лошади под хвост и только потом сказал неохотно:
– Мишка.
– До Синей Грязи доедем?
– Докуда? – Парень натянул вожжи, останавливая лошадь.
– До Карасево, – успокоил его Данил.
– До Карасево доедем. Мы живем в нем. А Грязей рядом нет никаких.
– Это ты просто не знаешь.
Мишка недовольно повел плечом.
– И Соловьевки нет? – Спросил Данил.
– Соловьевка была. Стояла за Поперечкой. На том берегу. Там остался фундамент от мельницы и от школы шлаковые стены. А к ним сирень растет аллеей.
– Ну вот!
– А Грязи нет.
– Это за бором. Дальше на север.
– Нет там никакого севера. Там болота одни!
Кира толкнула мужа в бок: хватит!
Он думал, что она спит, так тихо лежала жена на свежей, подвядшей за день на солнце траве, наваленной в телегу.
Данил несколько раз задевал её локтем, водил травинкой по щеке…
Беспробудна! Сладок степной сон под скрип колес…
Оказывается, не спала, слушала.
Данил толкнул ее в ответ, и на время замолчал.
С одной стороны лежала степь до самого горизонта. С другой тянулся березовый лес.
Теплынь.
Прозрачный месяц, не дождавшись, когда солнце сядет, полез вверх по темнеющему, но всё еще светлому небу.
– Лошадь у тебя не бойкая! – Определил Данил.
– Да уж… – Возница не знал, что сказать еще.
Стал выговаривать кому-то:
– Говорил – не бери! У Савельича всё с причудами.
– Ты о чём?
– Польстился на цену. Даром, мол. Ну, так что?
– Как это – даром?
– А у коня цена – не первое дело, – всё так же сам с собой говорил возчик, не слушая седока. – Первое дело – нутро!
Слова мишкины были совершенно непонятны, Данил не отставал:
– Чем же плохо его нутро? Больной?.. Больная лошадь твоя что ли? Чем?
Парень покривился всею спиной, но не обернулся. Рассудительно заметил:
– Конь – или конь, или балда в шляпе. Чо и брать такого?.. – Через плечо недовольно бросил: – Здоров Степка! Не бойтесь.
Ага, Степка! Значит конь, а не лошадь. Или как там у них?.. Нет, для коня слишком беспородна лошадь Степка.
Мишка помахал-покрутил кнутом в воздухе. Но не стегнул.
Лошадь, урча кишками, вздохнула задумчиво. Совсем как человек.
– Степка, значит?
– Он. Наследственно. Хозяин так прозвал.
– Не хочет, гляжу, тебя слушаться.
Мишка кашлянул, поерзал задом беспокойно и остановил лошадь. Пошарил рукой под доской, на которой сидел, и вытянул шляпу с пером.
– О! Тирольская! – Удивился Данил.
Мишка ухмыльнулся многозначительно. Подошел к лошади спереди и напялил ей шляпу на голову, протянув ухо в дырку. На всю голову шляпы не хватало, она висела с одного бока.
Данил усмехнулся:
– Зачем?
– В придачу шла. Охотник какой-то забыл у Савелича, а тот к ней Степку и приучил!
Обзаведясь шляпой, Степка ожил на удивление. Не то что бы побежал, но бодрее стал перебирать ногами, приосанился и уже не задумывался у каждого куста.
– Модник! – Засмеялся Данил.
– У Савельича всё так, – сообщил Мишка поспешно. – Пришли раз мужики быка купить на закол. Он вывел его, а на шее у быка галстук зеленый! Мужики – снимать, тот – в рев! Не дается, башкой колотит…
…
Никто в Карасево не слышал о Синей Грязи.
– А я что говорил! – Обиженно восклицал Мишка после того как, потужив память, кто-нибудь в очередной раз заявлял:
– Нет такой деревни!
Немногочисленные жители Карасево, собравшиеся у магазина, вначале угрюмо встретили приезжих, но мало-помалу разговорились.
– Вот если – Солоновка, – говорил один, – то это как выйдешь за овраг, где дворы скотные стояли, повернешься левым боком к березе…
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.