Следующая остановка – смерть

Jan-Olof Ekholm

Sista resan – mord!

© Jan-Olof Ekholm 1968

© Колесова Ю. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Ян-Улоф Экхольм родился в Грютнесе, Даларна, Швеция. Также известен своими произведениями для детей. Он являлся одним из членов президиума Svenska Deckarakademin (Шведской детективной академии). Книги Экхольма переведены на норвежский, датский, немецкий, русский, украинский и чешский языки. Умер в 2020 году.

Как и многие другие, я росла на приключениях Людвига Четырнадцатого и Тутты Карлссон. Поэтому, узнав о том, что у Экхольма есть и полноценный детектив, не смогла остаться в стороне. И он не разочаровал: атмосферный маленький городок, интриги, неожиданная развязка и очень «живые» персонажи. Знакомое и новое одновременно. Рекомендую к прочтению.

Только не говорите мне, что журналист – это профессия мечты!

В тот тоскливый воскресный вечер мы в газете отнюдь не предавались мечтам. Мы полуспали-полубодрствовали в том помещении, которое редактор Давид Линд в припадке гигантомании окрестил «центральной редакцией».

Сам я восседал на красном конструктивистском стуле 30-х годов, который во время всех летних ярмарок являлся частью меблировки стенда нашей газеты под гордым девизом «СВОБОДА – СВОБОДОЛЮБИЕ – СВОБОДОМЫСЛИЕ!».

Прямо передо мной висел увеличенный фрагмент карты генерального штаба, показывающей территорию охвата нашей газеты. Позади меня, немного набекрень, висела карта мира – куда меньшего формата.

В ней по-прежнему торчали булавки, отражающие положение на фронтах Второй мировой войны: синие головки для армий союзников и красные для армий стран «оси». Они являли собой последнее воспоминание о главном редакторе как об активно действующем газетчике. Тогда Линд еще именовал себя репортером-международником и производил на свет заголовки в стиле «Дания нападает на Германию», но перестал передвигать булавки задолго до того, как его фавориты отступили. Еще до окончательного краха переехал этажом ниже и стал писать унылые передовицы о канализационной системе города и сокращениях на железной дороге.

На торцевой стене висела репродукция портрета Лидера Партии. На противоположной стороне красовался покрытый пылью диплом в рамке за участие в национальном состязании по спортивной ходьбе. Под дипломом, на книжной полке, стоял семейный справочник 1928 года, купленный у обанкротившегося книготорговца, а также четыре первых тома какой-то более современной энциклопедии.

Заведующий редакцией Таге Тропп каждый год заказывал первый том в надежде выиграть все издание целиком. По причине отсутствия мотивации он никогда не возвращал его назад, поэтому наши познания обо всех – от Пера Аабеля [1] до Франца Боппа [2] – каждый год удваивались.

…Эти прокуренные обшарпанные шестнадцать квадратных метров были моим рабочим местом, и я только укрепился в мысли, что нет ничего тоскливее, чем воскресный вечер в редакции провинциальной газеты. Ничего не происходит после того, как материал перепахан. Все сидят и ждут, пока из принтера с шуршанием вылезут скупые телеграммы от «ТТ» [3], чтобы заполнить оставшееся место.

Кроме всего прочего, и в личном плане я оказался на мели. Приятная встреча в субботу вечером дала отнюдь не самый лучший результат. Строго говоря, мне следовало бы пойти в кабак и утопить обиду в вине, однако этому препятствовала парочка обстоятельств. Во-первых, у меня закончились наличные. Но даже будь у меня деньги, я бы заколебался, учитывая риск столкнуться с ночным редактором Хуго Сундином и наблюдать его красное опухшее лицо с погасшей обслюнявленной сигаретой, совершающей вечное вращение между уголками его рта.

Каждый воскресный вечер он сидел за столиком у окна, высматривая собеседника для диалога, который в итоге сводился к долгому монологу. Ибо «жертва» неумолимо втягивалась в одну из двух одинаково неприятных альтернатив: играть одновременно роль исповедника и сточной канавы или же только сточной канавы.

Первая ситуация была связана с «субботними глупостями», как назвал это один литератор. Хуго был женат на долговязой плоскогрудой горгоне. Но как ни относись к этой женщине, можно понять ее чувства, когда приходится ложиться в постель с Хуго, не соответствующим даже самым элементарным критериям любовника. Для того чтобы обрести покой на душе и иметь основания отвергать его приставания, она ударилась в пятидесятничество [4].

Хуго решил проблему, договорившись с главным редактором, что будет каждый год отправляться в командировку в Европу – в качестве компенсации за ночную работу. Благочестивый Линд вряд ли ожидал подобных результатов. Его редакция получала лучшие среди всех шведских провинциальных газет репортажи из таких мест, как Нюхавн, Рипербан, Плац Пигаль, и аналогичных кварталов. Само собой, Хуго путешествует один и в первые недели после возвращения бывает со всеми очень любезен. Но вскоре воспоминания блекнут, и снова начинается ворчание.

Для этой цели ему необходим товарищ по воскресному грогу, готовый выслушивать долгие излияния по поводу капризности женщин в том, что касается супружеского долга. Когда же сексуальная часть изложения закончена, Хуго легко принимает на себя роль циника и сплетника. Он перемывает косточки муниципальным депутатам, представителям разных религиозных конфессий, трезвенникам, лоттам [5], собратьям по перу, чтобы под конец перебрать все руководство редакции, «этих грибов замшелых», по его яркому образному выражению.

Поначалу слушать подобные рассуждения даже забавно, но со временем начинаешь избегать его приглашений.

Хуго только что пытался пригласить меня составить ему компанию, но я с предельной правдивостью сослался на головную боль и намерение пойти домой. Однако сегодня как раз выпала очередь Бенгта использовать квартиру до одиннадцати, поэтому я остался в редакции.

Полулежа на стуле, я закинул ноги на письменный стол между горами непрочитанных корректур и неотредактированных рукописей, закурил сигарету и оглядел непобедимую команду.

На стопке газетных подшивок у двери восседал редактор семейной хроники Севед Дальстрём, пухлый херувим, который, несмотря на младенческое личико, уже разменял четвертый десяток – он родился в этом городе и, скорее всего, никогда не получит приглашения и сам не пойдет искать места в другой газете. Серое, невзрачное существо, единственной особенностью которого является то, что он – вероятно, единственный во всей Швеции – запивает селедку сладким ликером. Не спрашивайте меня, почему.

– Ну, – начал я, выплевывая на пол табачную крошку. – Господин редактор уже написал обо всех атмосферных и трогательных похоронах? О счастливых новобрачных, соединивших свои судьбы под марш Мендельсона? О благочестивых городских юбилярах, ушедших на заслуженный отдых после долгих лет безупречной службы? О верных долгу и добросердечных покойниках, которых оплакивает вся округа?

Севед покраснел, а я, вдохновленный успехом, повернулся к редактору спортивных новостей Бёрье Андерссону, рыжему долговязому субъекту в очках и с подбородком в форме галоши. Зануда особо крупного формата, он пишет, как на счетах считает, – сухо, бесцветно и плоско. Любители спорта его высоко ценят.

– Ну, господин редактор спортивных новостей, все ли результаты тщательно занесены во все турнирные таблицы? Ты отметил встречный ветер вдоль стадиона, полностью разрушивший игру для всех команд в зоне распространения нашей газеты? Ты запротоколировал, на какой минуте тяжелый центральный нападающий прорвался сквозь защиту противника и запустил тот мощный мяч в штангу – или же это было попадание в перекладину? Оценил ли объективно стремительного, как лань, бегуна, труженика за средней линией, полузащитника, подчинившего себе воздушное пространство, гиганта-защитника, не говоря уже о грозном льве на воротах, руки которого словно магнитом притягивают к себе мячи? Тихие попрыгунчики на болотных кочках с картами в руках, гладиаторы на четырехугольном ринге, горы мышц, сражающиеся на ковре, дерзкие викинги на хоккейном льду, охотники погоняться за красным мячиком на полу, джентльмены в белых шортах с ракетками и маленькие наяды в бассейне уже получили достойное место на спортивных страницах?

Бёрье предпринял попытку прервать меня, но я быстро обратился к третьему члену команды, практиканту Курту Торстенссону, принятому на работу по причине родства его дяди с Давидом Линдом. Пройдя практику в редакции, Курт намеревался в дальнейшем поступать на факультет журналистики.

– Молодой друг. Подумай о нас, бедных трудягах, когда, пройдя горнило воспитания характера в институте, посвятишь себя статьям о культуре и передовицам. Не забудь этот вечер, когда однажды в будущем, став главным редактором, будешь принимать нас в качестве соискателей на освободившееся место младшего редактора или сотрудника в отдел объявлений. Но, положа руку на сердце, как говорят у нас в прессе, все ли сделано на совесть? Было ли вдохновляющим и интересным собрание «Молодых фермеров», закончившееся посиделками за чашечкой кофе? Принесла ли ярмарка швейного кружка весомые доходы, которые теперь будут использованы на закупку варежек для населения стран третьего мира? Смог ли клуб «Лайонс» при всем традиционном интересе прессы продолжить свою благотворительную деятельность анонимно? Был ли принят новый устав на квартальном собрании Общества по страхованию рогатого скота? Приготовили ли лотты вкуснейшие бутерброды для соревнований по стрельбе нашего округа?

Я чувствовал себя почти как Хуго Сундин, однако приятно было слить на кого-то свое мрачное настроение. Севед воспользовался паузой.

– А ты-то сам? Агент два нуля без семерки исполнил свою миссию по обзвону должностных лиц?

– Тонкий юмор, делающий честь практиканту в разделе фельетонов, некоронованному мастеру куплетов и острот местного розлива, – ответил я и зааплодировал. – К сожалению, вынужден сообщить, что министр остроумия опоздал на несколько лет со своей остротой. Агенты уже вышли из моды. Однако могу с полным основанием заявить, что задание выполнено. Завтра утром Таге сможет взглянуть своими близорукими глазками на список и увидеть, что звонок в полицию осуществлен. И я должен сказать, что всерьез встревожен преступностью нашего города. На севере – подозрение на управление мопедом в нетрезвом состоянии, на западе – драка в парке между охранником и посетителем, при этом не до конца ясно, кто из них был более нетрезв. На востоке – сатанинские «мужские разборки» в сарае, в результате которых похищен навесной лодочный мотор. А в бурлящем центре нашего города – срочный выезд скорой помощи. Правда, речь шла всего лишь о прободении аппендицита, но мы знаем, что начальство захочет отметить и этот факт. В рупоре своего города недоумевающие жители получат ответы на все вопросы и удовлетворят свое любопытство.

За время моих разглагольствований сигарета потухла. Закурив новую, я почувствовал, что мне полегчало.

– Нет, друзья, – продолжал я, выпуская дым кольцами. – Мы можем сидеть и скучать здесь всю ночь, однако следует помнить, что все мы в одной лодке. А эта лодка плавает в мелком пруду. Весь наш город – чертов пруд с кучей уток.

– А, Йоран Скандал опять разошелся?

Никто не заметил, как Хуго Сундин вернулся после своего вечернего грога. Покачиваясь, он медленно вошел в комнату. Сигара совершала путешествие из одного уголка рта в другой, дым от нее смешивался с парами джина. Он ухмыльнулся мне своими желто-коричневыми зубами.

– Пруд с утками? Тебе не нравится у нас, в маленьком городе? Может, соскучился по беспорядкам?

Я услышал за спиной радостное хихиканье остальных. Сам я настойчиво искал убийственную реплику, но так и не нашел.

– И домой ты уйти не можешь, – насмешливо добавил Хуго. – Видать, правду говорят, что у вас с Бенгтом договоренность – тот, к кому пришла дама, пользуется берлогой на всю катушку?

Я ничего не ответил.

– Наверное, поэтому ты сегодня такой красноречивый!

Злорадству Хуго не было предела. Хихиканье у меня за спиной стало громче.

– Да уж, сексуальность – вообще трудная тема, не так ли? – промямлил я и вывалился в коридор, чтобы напялить пальто.

Плевать на отсутствие денег. Возможно, в кабаке я встречу кого-нибудь, кто сможет одолжить пятьдесят крон [6]. Я ощущал огромную потребность в виски с содовой.

Редакция располагалась на южной стороне Главной площади, кабак – на восточной. Нужно было лишь сделать несколько шагов по булыжной мостовой – и ты оказывался у врат рая. Однако внутри царило настроение не более веселое, чем на баптистских похоронах.

За столиком у окна, поедая свиные отбивные, сидели несколько мужчин – вероятно, пассажиры на пересадке в ожидании поезда. Единственный, в ком я опознал местного, сидел у двери – то был известный всему городу Крунблум. На самом деле его звали Конрад Блум, но кличка намертво прилипла к нему по двум причинам: его когда-то неумеренный интерес к водке «Крунбреннвин», а также сходство – и внешнее, и по характеру – со знаменитым персонажем комикса [7]. Проживал он в маленьком домишке вместе с дочерью, которая, судя по данным из надежных источников, была неотъемлемой частью ночной жизни нашего городка.

Я не раз сталкивался с ним в суде, когда его задерживали за пьянство и по подозрению в самогоноварении. Сегодня он уже запасся крепкими напитками и сидел, напевая что-то себе под нос. Разумеется, он радостно замахал мне, но вряд ли сможет разрешить мои финансовые затруднения.

Сердитый и разочарованный по поводу несостоявшегося виски, я вышел из кабака и поплелся на квартиру в двух кварталах от заведения. Свет в окнах не горел, однако это не означало, что никого нет дома. Возьму на себя смелость утверждать, что скорее наоборот. Бенгт не жег свет понапрасну, когда его навещали дамы.

…Квартира оказалась пуста. На столике рядом с диваном стояла бутылка вина и два бокала. Следы розовой помады на окурках в пепельнице свидетельствовали о том, что к Бенгту вряд ли приходила в гости его бабушка.

Зайдя в кухонный уголок, я нашел относительно чистый бокал, налил в него остатки вина и пригубил. Неплохо. Бенгт разбирается в том, что нравится девушкам. Вроде бы я должен сердиться на своего соседа, ведь у него было все, чего не было у меня. Писал он хорошо – слишком хорошо для этой газетенки. Был репортером, писал фельетоны, вел страничку новостей культуры. Однажды я предложил, чтобы он изменил свой псевдоним «Star» на свои инициалы БХ, потому что он как «бюст холтер» держит на себе всю газету. Однако таких шуток Бенгт не любит.

В любой момент он может покинуть этот город и устроиться на работу в большую газету, где его оценят и не будут платить такие жалкие гроши. Однако сам он не хочет переезжать. Само собой, валит все на одинокую матушку, которую не может оставить. Кроме того, он довольно удобно устроился – как сейчас, с девушками.

Бенгт хорош собой, это вынужден признать даже мужчина. Стройная фигура, темные локоны, печальные карие глаза с длинными ресницами, он легко выиграл бы в конкурсе двойников Джеймса Дина [8]. Бенгт снискал себе славу местного казановы, пока не подцепил крупную рыбу, а именно – дочь местного богатея.

Ее папаша по фамилии Ларссон был обычным производителем трикотажа, но потом его переклинило, и он кинулся производить модную молодежную одежду. Деньги посыпались мешками. Семейный «Фольксваген» превратился в «Мерседес», скромная трешка сменилась двухэтажной квартирой в одном из новейших домов городка, а малышка Биргитта стала Гит и отправилась на учебу в Швейцарию, вместо того чтобы грызть гранит науки в ремесленном училище.

Домой она вернулась уже светской дамой, и Бенгт тут же занес ее в свою картотеку. Зная манеру Бенгта, можно было сказать, что их отношения оказались невероятно стабильны.

Впрочем, ничего удивительного. Девушка была вовсе не дурна собой, одевалась элегантно, держалась естественно, к тому же всегда могла запустить руку в толстый бумажник папаши.

Впрочем, нет, тут я несправедлив. Гит и правда отличная девушка. В отличие от своего отца с его ухватками нувориша, она приятная и скромная. Мне кажется, ее мало заботят деньги бывшего производителя трикотажа. Поначалу я и сам к ней присматривался, но едва Бенгт включил весь свой шарм, оставалось только капитулировать.

Допив остатки вина, я закурил сигарету и почувствовал, что настала пора большого внутреннего монолога, в котором смешались зависть, ревность и пьяная сентиментальность.

Итак, Йоран Сандаль – что он за птица?

Честно говоря, я тоже неплохо выгляжу. Особенно в сумерках. Старая шутка, достойная нашей странички юмора. В целом же я понимаю, что не особо привлекателен. Когда-то я отрастил себе бородку, чтобы выглядеть оригинально и скрыть намечающийся двойной подбородок. Но в этом городке имеется технический университет, где каждый плюгавый будущий инженер отращивает щетину, так что этот номер не прошел. В Стокгольме меня называли похмельным медвежонком Тедди. Боюсь, примерно так я и выгляжу.

Я умею писать – конечно же, я неплохо пишу, как и тысячи других бумагомарателей, заполняющих редакции газет по всей стране. Хемингуэя из меня не выйдет, однако иногда удается раздобыть какую-нибудь свеженькую новость, чего руководство редакции, впрочем, не ценит.

Успех у девушек? Однозначно нет. В каком-то смысле я в последнее время не предпринимаю серьезных попыток. По крайней мере, так я объясняю себе отказы. Никак не могу забыть Лену.

Лена – беспорядки – Йоран Скандал.

Таковы вершины в моем личном любовном треугольнике, о котором мне столь любезно напомнил Хуго Сундин.

Почему-то я воображал, что смогу оставить все это позади, когда нашел здесь работу и покинул столицу, переехав на шестьдесят миль на юг.

Ничего подобного.

…Я пошел в кладовую и принес теплого пива. От разговоров с самим собой тоже горло пересыхает.

Лена, да-да. Не модель с обложки мужского журнала, но вполне фигуристая. Она пришла на летнюю подработку в качестве ассистента фотографа, когда я переступил порог редакции одного из гигантов прессы с блеском будущего звездного репортера в глазах.

Начинать пришлось, что называется, с чистого листа: брать интервью у людей на улице, описывать небольшие транспортные происшествия. Ходить на церемонии открытия и пить там коктейли. Поскольку Лена была новичком, часто меня сопровождала именно она.

Мы оба чувствовали себя одиноко в большом городе и вскоре начали общаться в свободное время. Нам было хорошо вместе. Никогда раньше не встречал такой – милая, привлекательная девушка и хороший товарищ. Кроме того, мне безумно нравилось, что она фотограф. Подумать только, звездный репортер-мужчина и женщина-фотограф! Какая команда! Мы мечтали и планировали блистательные репортажи из всех уголков земли. Ни одна газета в мире не сможет устоять перед нашим натиском.

…Однако единственная поездка с целью сделать репортаж привела нас в Эрегрунд неподалеку от Стокгольма. На этом все и закончилось.

В Стокгольм я приехал с четким убеждением, что летняя подработка в газете должна закончиться приемом на постоянную работу. Необходимо заявить о себе, а для этого надо предоставить нечто сногсшибательное.

Поэтому я выкладывался по полной. Часами сидел на телефоне, чтобы раздобыть сведения, а потом приукрашивал их, как мог. Мои усилия давали приличные результаты, и начальство заметило мои старания. Мне все охотнее поручали задания. Моя подпись под текстом все чаще мелькала на страницах газеты. Я уже представлял себя новым звездным репортером, и тут, как по заказу, начались беспорядки.

Предыстория была обычная.

Парни в большом городе считали, что им мало отрываться там, где они обитают, и начали заваливаться в мелкие городки, устраивая там черт знает что. С каждой субботой караваны потрепанных машин, врывающихся в тихие улочки и нарушающих идиллию, становились все длиннее.

Я подбросил идею, что газета могла бы освещать события на месте, создав батальное полотно встречи городской молодежи и провинциальных полицейских, смакуя детали. Пару вечеров я провел, подслушивая разговоры в кафе, где могли бы встречаться потенциальные участники этой встречи, и уловил, что в ближайшую субботу удача не улыбнется Эрегрунду.

Начальство загорелось моей идеей. Летом в воскресенье всегда трудно чем-то заполнить газетные страницы, и мне велено было взять с собой фотографа и занять, так сказать, места в первом ряду.

Фотографом, само собой, оказалась Лена. У нее имелась крошечная машина, и мы довольно рано отправились в сторону Руслагена. Девушка немного побаивалась того, что произойдет вечером, но в целом мы очень приятно провели день. В сумерках мы бродили среди домов, и я с нетерпением ожидал предстоящей стычки. Знали бы жители, что вот-вот тишину разорвет завывание машин и вся площадь станет сценой под открытым небом, где будут звучать бесстыдные выкрики и водка распиваться прямо из бутылок.

Но тишину ничто не нарушало. Жители постепенно разошлись по домам и легли спать. Вскоре на улицах остались только Лена и я.

Я громко выругался. Дома ждало начальство с целой страницей, которую предстояло заполнить текстом и фотографиями. Такое событие могло бы даже попасть на первые страницы и в топ новостей. А мы бродили по Эрегрунду и не могли родить ни единой буквы. Лена восприняла это с большим облегчением, я же впал в отчаяние. Ближе к полуночи я был уже не в состоянии слушать ее нытье по поводу того, что нам пора домой. Я понял, что хулиганы не появятся.

Когда мы подошли к машине, у меня возникла идея.

– Доставай фотоаппарат и снимай! Нам позарез нужно привезти домой пару снимков.

Лена ничего не поняла.

– Сними, как хулиганы переворачивают машину, – возбужденно проревел я. – Смотри!

Я принялся раскачивать ее машину, дергая за дворники и антенну, заколотил кулаками по железу и ногами по дискам на колесах.

– Да ты спятил! – завопила Лена и кинулась ко мне, намереваясь остановить меня.

– Снимай! – крикнул я ей. – Тогда перестану!

Некоторое время мы спорили на повышенных тонах, но потом она все же сфотографировала меня. Садясь за руль, Лена плакала. Когда мы собирались стартовать, приехал полицейский констебль на велосипеде. Он просунул голову в боковое окно.

– Мы получили сигнал, что здесь происходит ссора возле машины.

– Должно быть, это какая-то ошибка, – спокойно ответил я.

Полицейский проверил права Лены, отдал честь и отпустил нас. За всю дорогу она не проронила ни слова. У дверей редакции она сунула мне фотоаппарат и стремительно удалилась.

Поднявшись в редакцию, я написал леденящую душу историю про городскую молодежь, терроризирующую провинциальную идиллию, приложив высказывания почтенных жителей городка, пожелавших остаться анонимными.

Снимок получился отличный: в меру расплывчатый, чтобы хорошо передать настроение. Дежурный редакционный секретарь залепил его на первую полосу. Наверху красовалась статья о помолвке в кругах рок-знаменитостей, но нижняя часть была посвящена беспорядкам.

Я сидел в столовой для персонала, празднуя победу бутербродом с сыром и плохим кофе, когда первые экземпляры газеты вышли из печати. Позвонил начальник и нежно спросил, не могу ли я спуститься к нему в кабинет.

Он бросил передо мной на стол свежую телеграмму из «ТТ», где рассказывалось о беспорядках в Эстхаммаре и стычках между местной полицией и стокгольмскими хулиганами. Не изменившись в лице, я пробормотал, что парни, вероятно, репетировали в Эрегрунде перед крупным выступлением.

– Стало быть, оттуда ты поехал в Эстхаммар? – проговорил начальник медовым голосом. – Ты поехал в машине Лены или же транспортное средство было полностью обезображено после акта вандализма, запечатленного на снимке?

Мне со своей стороны нечего было сказать. В следующем тираже мой текст убрали и использовали материалы из «ТТ». Мне удалось полностью отвести от Лены все подозрения в соучастии, а сам я с той поры тихонько сидел в редакции за своим столом, до конца летней практики переписывая начисто чужие статьи.