Зови меня Шинигами
- -
- 100%
- +
– Ладно.
Кира поспешно ворвалась внутрь, выбрала макароны с сыром и овощной салат. Можно было, конечно, «Цезарь» или «Греческий» и мясо по-французски, но особо шиковать не на что. Она плюхнулась за стол с подносом, даже не вспомнив про приборы, и пришлось возвращаться. А парень взял только чашку чая, и то не столько пил, сколько сидел неподвижно, обхватив её пальцами, действительно длинными и тонкими. А капюшон так и не снял.
– Ты совсем есть не хочешь? – поинтересовалась Кира.
Кажется, макароны и капуста с морковкой окончательно вернули ей обычную уверенность, и уютная обстановка кафе расслабила и умиротворила. Она даже попыталась быть вежливой, организовать приятную беседу за столом.
– Я редко ем.
Кира едва не подавилась очередной порцией. Только она начала воспринимать внезапно обретённого компаньона как вполне заурядного человека, почти забыв про недавний страх сумеречников и его равнодушные слова «я могу их убить», он напомнил ей о своей подозрительной странности.
– Редко – это как? Раз в день? – Вторую версию она выдала уже просто для прикола: – Раз в неделю?
Он не ответил, а Кира вперила внимательный взгляд в макароны. Типа, внезапно озадачилась подсчётом проглоченных калорий, но на самом деле решала – это ей показалось или действительно ближе к истине получился именно второй вариант?
Нет, скорее всего, показалось. Ну ерунда же полная. Чтобы человек ел раз в неделю?
– А почему ты всё время в капюшоне?
– Не переношу яркий свет.
Лучше бы и сейчас промолчал.
Свет не переносит? Может, он вампир? Не такой, как сумеречники, а самый настоящий. Потому они его и испугались. Сильный, стремительный, способный расправиться даже с бесплотной тенью.
Вот Кира попа-ала!
Появляется неслышно, не любит свет, не ест. Ведь мог же и наврать про «редко». Хотя вампиры и чай не пьют. Но ведь и он не пьёт, только вид делает.
– Яркий? Так ведь сейчас ночь. И здесь не слишком светло.
– Привычка.
Парень поднёс чашку ко рту, отпил за раз почти половину.
Да он просто ждал, пока остынет! Кира и сама не терпит очень горячий чай или кофе.
Всё, больше никаких приятных бесед! Завершение каждой из предложенных Кирой тем только усиливает сомнения: правильно ли она поступила, согласившись на его предложение работать вместе? Но теперь парень заговорил сам, в своей типичной манере – ни одного лишнего слова. Поэтому каждый его вопрос поначалу ставил Киру в тупик.
– Местная?
– В смысле? Кто? Я? Нет. Но ехать недолго. Четыре часа на автобусе.
Так близко и так далеко. Кира решительно мотнула головой.
– Но я домой не вернусь. Не могу. Сначала должна найти храм.
– Где ночуешь?
– Нигде, пока. Гостиницу, наверное, поищу. Я ещё не думала… – произнесла она и тут же раскаялась.
Вот ведь ляпнула опять, ему на потеху. Сейчас опять начнёт над ней прикалываться. Поэтому поторопилась добавить:
– Не знаешь, есть тут поблизости?
– Знаю.
И опять они шли по улице, только теперь Кира понимала, куда. В гостиницу. Зато другое не понимала. Они уже договорились о сотрудничестве, вроде как сделку заключили – с печатями, но без подписей. Но даже не постарались узнать имена друг друга.
– Как мне тебя называть?
Парень произнёс всего две буквы. Первая – что-то среднее между «ш» и «щ», вторая – определённо «и».
Кира проговорила про себя оба варианта. «Щи» – вообще несерьёзно, даже смех разбирает. Тут однозначная ассоциация с супом. «Ши» тоже странно звучит. Но он и сам странный, очень. Киру от него время от времени в дрожь бросает: что-то среднее между страхом, тревогой и отвращением.
– А нормальное имя у тебя есть?
– Нет.
– Да быть такого не может!
Он опять промолчал, проигнорировал, словно Кира и рта не открывала или разговаривала с кем-то другим.
«Ши». Ну как можно называть человека одним нелепым слогом? Хотя он…
Кира сложила вместе все те сведения, которые уже имела о нём.
– А ты, вообще, человек?
Он ответил как всегда честно, прямолинейно и равнодушно:
– Отчасти.
Ну да, это как раз то самое обстоятельство, о котором следует упоминать мимоходом, коротко и бесстрастно. Мелочь незначительная и абсолютно неинтересная.
Не знай Кира ничего о таинственных существах, она бы просто в ступор впала от подобного заявления. Но она знала.
– А остальные части тогда чьи? – воскликнула Кира ошарашенно.
– Много всего.
Коротко и неясно. Ничего не ясно.
Гостиница выглядела так себе, о звёздочках и упоминать не стоит. Безликий светлый прямоугольник – наследие последних советских времён. Тогда только так строили: без изысков, строго, геометрично, будто из простейшего набора детских кубиков – выставили несколько в ряд, и хватит. И внутри всё выглядело скромно, чуть обшарпано, зато, наверное, дёшево.
Кира устремилась к стойке портье, но Ши протолкнул её вперёд, к лестнице, а, чтобы она зря воздух не сотрясала надоедливыми вопросами, продемонстрировал ключи.
Ну да, может, так и лучше. С деньгами у Киры не очень, сорить особо нечем, и надолго не хватит.
Они поднялись на второй этаж, прошли по коридору почти до самого конца. Ши открыл номер, пропустил Киру вперёд.
Не «люкс», конечно, далеко не «люкс». Опять скромно, просто, минималистично. Словно монологи Ши. Шкаф, тумбочка, стул, стол, стакан и…
– Здесь одна кровать! – констатировала Кира возмущённо.
– Тебе мало?
– Но… – Кира нахмурилась. – Мне-то одной хватит, – сделала упор на слово «одной». – А тебе?
– Мне не надо.
Интересно, почему?
Пока Кира мучилась кроватным вопросом, Ши оказался возле окна, распахнул рамы во всю ширь, в один скачок запрыгнул на подоконник и замер на нём, присев на корточки.
Он чего делать-то собирается? Прыгать вниз? Так второй этаж, и дверь легко открывается: выходи-входи сколько влезет. Или он взлетать планирует?
Сейчас обернётся летучей мышью, подтвердив Кирины догадки о его вампирской природе, или ещё кем-то, и умчится в ночь.
– В смысле – не надо кровать? Можешь и на полу? Или ты совсем не спишь?
– Почти.
Надо тоже научиться говорить коротко, иначе из большого количества слов выплывает и большое количество смыслов. Даже такие, которые и в сознании не держала. Из-за всех этих «а тебе», «а как» создаётся впечатление, что расчувствовавшаяся, усовестившаяся Кира сама предлагает ему разделить с ней постель. А дело-то как раз в обратном.
Довольно неоднозначная и тревожная ситуация: остаться на ночь в одном номере с почти незнакомым, очень странным парнем, которого боится даже нечисть. Но…
Внешне то он, конечно, парень. А как там, по сути? Может, он вообще бесполое существо, если человек всего лишь отчасти?
Кира тоже подошла к окну, выглянула наружу.
Обычный внутренний дворик: газон, кустики, цветочки в окружении, казалось, сплошных, неаккуратно прилепленных друг к другу стен. И Ши, похоже, никуда не собирался, так и сидел неподвижно.
Медитировал, может? Подпитывался внешними энергиями. А что потом? Между прочим, она соглашалась только спрашивать, ни о каком ином партнёрстве речи не шло. И Кире неожиданные сюрпризы не нужны.
– Ну, понятно. Спать тебе не обязательно. Есть можешь редко. А как с остальным… с человеческим? – Кира неуверенно замялась. – Ну-у-у… секс, например.
Ши отмер, в движениях, повернулся к Кире, но на лице по-прежнему ни одной эмоции, только губы шевельнулись.
– Ты хочешь?
– Нет! – выдохнула Кира, чересчур поспешно, чересчур громко.
Но это потому… потому что он всё не так понял, поменял знаки с минуса на плюс.
Нужно учиться не говорить коротко, а, вообще, молчать. Молчать в тряпочку, не задавать глупых вопросов, чтобы не чувствовать себя потом полной дурой или ещё кем, похлеще.
– Утром приду, – невозмутимо сообщил Ши и сиганул с подоконника вниз.
Легко, без страха. Подумаешь, второй этаж! Не третий же. Приземлился твёрдо на обе ноги, даже не пошатнулся.
Зачем утруждать себя хождением по коридору, лестницам, вестибюлю, когда есть короткий путь? Раз – и на свободе.
Кира проводила Ши настороженным, полным сомнения взглядом, сдёрнула с плеч рюкзак, поставила на единственный стул.
Если бы она ответила «да»? Вот интересно, он бы остался и…
А-а-а-а-а! Что за мысли лезут в голову?
Укатился и ладно. Тёмный колобок. Спать одной в номере в сто раз спокойнее, а от него у Киры по-прежнему мурашки по коже, словно в самом напряжённом эпизоде фильма ужасов. Но надёжней спутника она навряд ли найдёт. Если нечисть предпочитает с ним не связываться, людей, когда он рядом, совершенно не стоит опасаться. В данной ситуации самое страшное – как раз он. Но и самое оптимальное.
Ши. Что за имечко? Никогда Кира не сможет воспринимать его серьёзно.
Глава 3. Время пришло
Когда всё началось, Кира могла сказать уверенно. Не назвать точно месяц, число и день недели, а соотнести с определённым событием. А если по датам, то в конце пятого класса, незадолго до того, как Кире исполнилось двенадцать.
С утра она себя чувствовала не очень хорошо, живот немного побаливал, и в целом какая-то вялость. Делать ничего не хотелось, особенно в школу тащиться, но мама не прониклась несчастным Кириным видом, не поверила в недомогание, объяснила обыкновенной ленью и чуть-чуть усталостью.
– Ну, Кирюш. Всего-то день осталось перетерпеть. Уже завтра выходной.
Тогда ещё Кира училась в гимназии, располагавшейся от дома на довольно приличном расстоянии – двадцать пять минут не слишком быстрой ходьбы или три остановки на автобусе.
Обычно Кира ходила пешком, а тут свернула к остановке. Но на автобус она так и не села – из-за человека, который прошёл мимо неё.
Высокий такой, широкоплечий мужчина, средних лет. Кира не могла точно сказать, сколько ему лет, потому что для неё тогда возраст старше восемнадцати казался действительно неопределённым, средним между юностью и старостью.
Сначала Кира выдвинулась поближе к краю дороги, чтобы заглянуть поглубже в перспективу – не мелькает ли там нужный автобус? – потом отступила назад к стеклянному павильону остановки. Так спиной вперёд и отступила, и едва не налетела на проходящего мимо человека.
Тот в последний момент сумел ловко обогнуть Киру. Она вскинула голову под влиянием извечного девчачьего любопытства: кого это она чуть не задавила? И чтобы извиниться, конечно. Человек тоже бросил на Киру мимолётный взгляд, и она торопливо отступила ещё на шаг, мгновенно забыв про вежливость. Потому что… потому что это был не совсем человек.
Сквозь привычные людские черты проступили совсем другие. Будто два изображения наложились друг на друга, два слоя на одной фотографии. Верхний – самый обычный, а под ним таилось что-то загадочное, непонятное, страшное. Серая морщинистая кожа, приплюснутый, словно раздавленный нос, сильно выступающие надбровные дуги, глубоко под которыми прятались горящие синим глаза.
Кира ошарашенно смотрела вслед прохожему. Покрытый густыми тёмными волосами затылок на самом деле был абсолютно лысым, неестественно широким и тоже морщинистым и серым.
Любая нормальная девчонка на месте Киры помотала бы головой, протёрла глаза, чтобы избавиться от неприятного наваждения, списала бы галлюцинацию на плохое самочувствие или фильм ужасов, просмотренный перед сном, отмахнулась бы: «Вот ведь померещится!» и продолжала бы спокойно жить дальше. Но Кира нормальной не была. Правда, тогда она ещё об этом не знала.
Кира, как заворожённая, двинулась вслед за странным прохожим.
Зачем? Знать бы самой. А с «почему» всё просто.
С головой у неё не в порядке. И с остальным тоже. Сейчас это как никогда понятно.
Прохожий шёл неторопливо, но уверенно, по аллейке, засаженной тремя рядами дубов, к парку, а Кира тащилась следом, на приличном расстоянии. И боясь, и изумляясь, и не в силах остановиться, и даже намекающе давящий на плечо ремень школьной сумки, взявший на себя роль угрызений совести, не образумил её. Словно там, на остановке, во время случайного столкновения, Кира зацепилась за конец невидимой верёвки, которую прохожий нёс в руках, и теперь, хочешь не хочешь, послушно волоклась за ним, как собачка на поводке.
В парке в такое время пустынно, встретишь разве что одинокого бегуна или бомжа, совершающего водные процедуры на дальнем берегу большого пруда. Один такой как раз стоял на широких каменных ступенях, уходящих с невысокого берега прямо под воду, протирал мокрое лицо грязноватой, неприятной на вид тряпицей. На длинной и толстой росшей почти абсолютно горизонтально ветке ближайшего дерева висела потрёпанная, вконец засаленная зимняя куртка и ещё какое-то барахло.
Прохожий двинулся по тропинке вдоль пруда. Крадущуюся за ним Киру он не замечал, да и она старалась сильно не отсвечивать, не нагоняла, не выскакивала на открытые места. И по-прежнему не могла объяснить, зачем она преследует его, что она надеется узнать, каких добиться объяснений.
Бежать надо было – прочь и подальше. Хотя сейчас-то Кира прекрасно осознавала: не в тот раз, так в другой, позже, гораздо или не очень, но она всё равно непременно вляпалась бы в подобное приключение. Наверное, она должна была обязательно это увидеть, уяснить, что существует другой мир, скрытый от большинства, но не менее реальный. И Кира имела к нему непосредственное отношение.
Бомж не обращал внимания на прохожего, он уже давно не стыдился своего положения. К тому же он и не представлял, что у весьма приличного на вид человека есть к нему какие-то дела.
Береговая линия круто заворачивала, и Кира не пошла дальше, боясь, что её обнаружат, спряталась за старым деревом с толстым стволом. Непонятно откуда возникла уверенность: прохожий направляется именно к бомжу, и сейчас непременно что-то произойдёт.
Прохожий не сбавлял шага, и Кира уже решила, что сейчас он проскочит мимо каменных ступеней, мимо по-прежнему игнорировавшего его существование бомжа, но всё-таки он свернул, резко, стремительно. Бомж не успел оглянуться, а прохожий быстро вскинул руки, ухватил мужичка за голову и с силой крутанул её.
Даже до Киры долетел глухой хруст, с которым разломились шейные позвонки.
В глазах на мгновенье потемнело, содержимое желудка перевернулось, и Кире пришлось изо всех сил вцепиться пальцами в толстые складки древесной коры, чтобы удержаться на ногах.
Тело бомжа запрокинулось назад, ударилось о твёрдые ступени, и даже подскочило немного, прежде, чем застыть окончательно. Прохожий чуть отступил в сторону, чтобы не оказаться задетым, но не ушёл. Склонился над растянувшимся на камне мертвецом, присел на корточки и положил ладонь ему на грудь. Кажется, именно на то место, где несколько секунд назад ясно ощущалось биение сердца.
Но, может, оно и сейчас ещё билось, совершало последние толчки, не веря, что уже нет смысла, трепыхалось в агонии. Уже не живое, но пока и не до конца мёртвое. И Кирино сердце вторило ему, готовое вот-вот остановиться. От страха.
Прохожий не шевелился и руки не убирал, и его скрытая внешность проявлялась всё ярче, растворяя в себе нормальные человеческие черты. А тело под рукой как будто начало сдуваться, оседало, темнело, морщилось, с каждой секундой становясь всё больше похожим на высохшую древнюю мумию. Потом по нему побежали синие огоньки, едва заметные при дневном свете.
Прохожий распрямился, отодвинулся, пламя вспыхнуло, целиком охватив мертвеца, и через несколько минут от бомжа остались только изломанный силуэт, нарисованный на каменных ступенях белёсым пеплом, да куртка, траурным флагом висящая на ветке. А жуткая внешность опять спряталась под привычной человеческой, едва просматривалась – для Киры. Остальные, наверняка бы, её не разглядели, приняли бы прохожего за самого обычного мужчину средних лет.
Да и Кира на него больше не смотрела, вжималась спиной в дерево, дышала глубоко и громко. Глаза закрыла, потому что перед ними плыли тёмные круги, а парковый пейзаж превратился в отражение на воде, искажённое сильной рябью. И словно неведомый груз давил вниз, колени обессиленно подгибались.
Ну почему? Почему она такая дура ненормальная? Зачем она потащилась за незнакомым человеком? Да ведь и не человеком. Он же по-настоящему страшный и, даже самому тупому ясно, очень опасный.
И куда потащилась? В парк, в котором утром безлюдно и пусто. Ори громче пожарный сирены, тебя никто не услышит. Некому потому что. А если бы этот жуткий незнакомец заметил её раньше, чем бомжа, теперь бы Кирин прах раздувал ветер?
Бежать отсюда! Как можно скорее.
Кира отлепилась от дерева, одновременно открывая глаза, но тут же опять впечаталась в ствол, крепко ударилась затылком, но совсем не почувствовала боли. Все прочие ощущения перебил ужас.
Прохожий стоял прямо перед ней, меньше чем в одном шаге, и смотрел в упор двумя парами глаз. Обычными, человеческими, светло-карими и сквозь них ещё одними, полыхающими синим огнём, за которым пряталась бездонная чернота. Смотрел, не отрываясь, и, кажется, прекрасно понимал: Кира видит то, что видеть не должна.
Мамочки! Чего сейчас будет?
Кира уже опять слышала омерзительный хруст ломающихся костей, её костей, видела синие огоньки, перебегающие по её безжизненному телу. Пепел забьётся в трещины коры, да и ту не пощадит странное пламя, обуглит, обожжёт до черноты, и на дереве тоже останется выгоревший отпечаток – последняя память о Кире. А впереди её ждёт…
Да, тот самый мрак, что прячется за пламенем дьявольских глаз. Вечный мрак, и более ничего нет. И Киры тоже нет.
Мамочки!
– Я… – через силу выдавила она, желая заверить, что ничего не видела, ни о чём не догадывается и, вообще, никому никогда не расскажет, что заходила с утра в парк. Она же в школе должна быть, на уроке. – Я…
Но прохожий не стал слушать, отступил, развернулся, пошёл прочь, не оглядываясь. Не слишком торопился, но постепенно скрывался за деревьями и наконец исчез совсем.
Кира сползла вниз, скользя спиной по стволу. Ткань куртки и ремень сумки цеплялись за неровности коры, обиженно шуршали. Кира обхватила руками колени, уткнулась в них лицом.
Сколько она так просидела, неизвестно – время совсем не имело значения, может, и вовсе не существовало. Всё не существовало. Бред, наваждение. Ну не бывает же такого на самом деле. Ну ведь правда – не бывает?
Потом Кира кое-как поднялась, двинулась к выходу. Брела по тропинке, запинаясь за собственные ноги. Неведомый груз по-прежнему тянул вниз.
Наверное, это из-за набитой учебниками и тетрадями сумки. Хотелось скинуть её с плеча, отбросить прочь. Зачем она, такая тяжёлая? И школа – зачем? Хотелось упасть на плотно утрамбованную земляную дорожку, свернуться клубочком, заснуть.
Кира так и сделала: упала, возле самых ворот, не удержалась. Мир поплыл из-под ног, открывая чёрную бездну, внутри которой полыхал синий огонь, и Кира рухнула вниз, во мрак. Она же предполагала, что именно это и случится.
***
Очнулась Кира на кушетке в больничном кабинете. За столом сидела тётенька в белом халате. Врач или медсестра. Заметила, что Кира шевелится, сразу встала со стула, подошла, устроилась на краю кушетки возле Кириных колен.
– Ну что, очухалась? Как себя чувствуешь?
– Не знаю, – честно ответила Кира.
Никак она себя не чувствовала. И в мыслях, и в ощущениях сплошной туман.
– Что-нибудь болит? – не унималась врачиха, и Кира призналась:
– Живот.
– Тянет вниз, и как будто что-то сжимается внутри, а потом немного отпускает?
– Ага.
Кира удивилась: до чего точно описала врачиха изводящую её боль.
– Тебе сколько лет?
– Одиннадцать. Скоро двенадцать исполнится.
– А крови нет?
– Крови, – голос у Киры дрогнул.
Неужели она, и правда, умирает, истекает кровью? Тот ужасный прохожий всё-таки сделал с ней что-то?
Врачиха улыбнулась, накрыла Кирину ладонь своей, тёплой и мягкой.
– Ну что ты сразу испугалась! Да ведь знаешь уже, наверное, что такое «критические дни». О чём не надо вы всегда раньше времени узнаёте.
Кира смутилась, отвернула лицо, а врачиха продолжала говорить.
– Скоро мама за тобой приедет. Нашли её телефон в твоём дневнике. Это хорошо у вас в гимназии придумали, телефоны родителей в дневнике писать. И дожидаться не понадобилось, когда ты в себя придёшь. А теперь вот – на! Таблеточку выпей. Но-шпу. От неё точно полегчает.
Врачиха принесла со стола заранее приготовленные стакан с водой и маленькую жёлтую таблетку. Кира бросила её в рот, но запивать не торопилась. И зря. Таблетка оказалась ужасно горькой, и Кира залпом осушила весь стакан.
– А ты что в парке делала в такое время? – опять заговорила врачиха. – Тебе же в школе положено быть.
– Не знаю, – пробормотала Кира. – Не помню.
«Не хочу вспоминать!» Слишком жутко и невероятно, и всё равно никто не поверит.
Врачиха качнула головой с осуждением, открыла рот, намереваясь расспрашивать дальше. Или, может, читать нотации о том, что нехорошо прогуливать школу, о том, как девочке-подростку опасно болтаться одной в безлюдных местах, о том, что люди попадаются разные. Хотя убеждать в последнем Киру не требовалось. Но тут дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась мама.
Вот именно, ворвалась, как будто Кира находилась не в больнице, а в заточении в самой высокой башне самого мрачного замка в плену у самого ужасного дракона и её необходимо было срочно вызволять.
Да так и есть.
– Кирюшенька! Что с тобой, солнышко?
Врачиха перехватила маму.
– Да не волнуйтесь вы так. Всё уже в порядке. Вполне типичная реакция. Слабость, небольшой обморок. И такое случается, – она болтала скороговоркой, не давая посетительнице вставить и слово. Очень ловко у неё получалось заговаривать зубы и перепуганных до смерти мам. – Пусть пока девочка поднимается, собирается, а мы побеседуем чуть-чуть в соседнем кабинете. Ничего страшного с ней не случилось. Просто взрослеет. Время пришло.
«Время пришло». Немного позже папа повторил это же словосочетание, но у него оно прозвучало не успокаивающе, не мимолётно-беспечно, а с ноткой отчаяния и тоскливого смирения. Кажется, папа очень надеялся, что такое время не придёт никогда.
Кира не стала рассказывать родителям подробно, что с ней произошло. Хорошо ещё, врачиха не проболталась, что подобрали их дочку возле парка, а вовсе не по дороге в школу. И мама вполне удовлетворилась объяснением: «Шла, потом голова закружилась. Сильно. И в глазах потемнело. Не удержалась, упала. А очнулась уже в больнице». Мама до сих пор считала, что всё так и было, да Кира и сама начинала всё сильнее в это верить.
Ну не могло же на самом деле случиться то, что случилось. Наверное, Кире это привиделось или приснилось, пока была в отключке. Ведь полный бред: человек с двумя ликами, прикосновением руки превративший бомжа в мумию, огонь, возникший ниоткуда и в несколько мгновений бесследно уничтоживший тело. Просто кошмарный сон. А возле парка Кира оказалась потому, что плохо себя чувствовала, плохо соображала, вот и свернула не туда: вместо налево, направо.
Вполне могло так быть. Кира убеждала себя, а сама с пристальным вниманием всматривалась в людей на улице: одновременно ожидала и ужасно боялась встретить ещё одного человека, под обычной внешностью прячущего другую, таинственную и жуткую. А как-то не выдержала и специально отправилась в парк, к дальнему краю пруда.
Никакой старой грязной куртки на ветке дерева, конечно, не висело, и Кира облегчённо вздохнула, без боязни подошла к каменным ступеням, ведущим к воде. И застыла.
Едва различимый – заметишь, только если как следует приглядеться – на ступенях рисовался изломанный человеческий силуэт. А ведь вчера дождь прошёл и, по делу, должен был смыть все следы! Но странное синее пламя, видимо, навсегда оставило памятный отпечаток, сделало отметку в книге жизни о чьей-то несложившейся судьбе и странной смерти.
А потом Кира нашла альбом на антресолях. Случайно. Полезла туда за ящиком с инструментами – чтобы поменять батарейку в настенных часах, понадобилась крестовая отвёртка. Плёвое дело. Кира сама с подобным справлялась, а не дожидалась папу.
Пока Кира придвигала к себе ящик, задела стопку старых журналов и ещё каких-то бумаг. Та покосилась, самая верхушка поехала вниз лавиной. Кира попыталась поймать журналы на лету, но сама едва не грохнулась со стула. Забыв про отвёртку, спрыгнула на пол, принялась собирать рассыпавшееся. Тут его и обнаружила – альбом.
Он отлетел всех дальше и раскрылся на одной из страниц. Кира его, скорее всего, и так бы пролистала, но теперь-то уж точно не смогла безучастно отложить в сторону.
Со страницы на Киру пялилось жутковатое существо. В двух видах: в полный рост и портрет покрупнее. Оно очень походило на человека, если бы не некоторые детали – слишком длинные руки и огромные почти правильно круглые глаза.