Кошелек предателя

Настроение у него улучшилось, и стало казаться, что речь действительно идет о каком-то приключении. Большая машина быстро неслась вперед, и он уже почти убедил себя в том, что эпизод с нападением на полицейского был частью бреда.

Пожилой мужчина снова заговорил.

– Теперь я понимаю, где мы, – удовлетворенно произнес он. – Должно быть, мы проехали миль пятнадцать не в ту сторону. – Он резко замолк и тут же глупо, по-стариковски рассмеялся: – Я имею в виду пять миль, конечно. Не знаю, с чего я сказал «пятнадцать», – неловко добавил он.

Человек, к которому обратились как к Кэмпиону, резко поднял голову в темноте, и ему снова стало тревожно.

– В любом случае уже недалеко. – Голос девушки звучал успокаивающе. – Если вы не возражаете, мистер Энскомб, мы высадим вас у ворот вашего дома, а сами поедем переодеваться. Обри перенес ужин на восемь тридцать, и лучше не опаздывать. Увидимся там, верно?

– Да-да, буду. – В голосе старика звучало воодушевление. – Я вообще никогда не упускаю возможность поесть в Институте, где Обри заправляет. Я помню его предшественника, великого Хейла. Тот был способным человеком, но до Обри ему далеко. Ли Обри – один из величайших людей нашего времени.

– Да, – задумчиво кивнула девушка. – Да, я думаю, так и есть. Он не боится окружать себя умными людьми.

Энскомб хмыкнул.

– Люди выдающиеся всегда одиночки, – назидательно изрек он. – Нам очень повезло, что он оказался здесь, в Бридже. Я помню знаменитое заседание, на котором Тайному совету объявили о его назначении. Меня как наследственного секретаря Общества поздравляли, но я сказал как отрезал: «Не благодарите меня, уважаемые Мастера Бриджа, – это обычное к ним обращение, как вы знаете, – не благодарите меня. Поблагодарите этого человека за то, что он теперь с нами». – Старик вздохнул и поерзал.

Кэмпиону стало ясно, что тот говорит о вещах, которые ему очень дороги. От него веяло гордостью и совсем немного напыщенностью.

Энскомб… Это имя ничего не говорило Кэмпиону. Но «Бридж» и «институт» ощущались как смутно знакомые. Казалось, что эти слова ему хорошо известны, как что-то, о чем он слышал множество раз.

Вскоре старик снова заговорил:

– Обри богат, знаете ли. Об этом мало кто знает, но он полностью жертвует всю свою зарплату в две тысячи фунтов в какой-то стипендиальный фонд на севере страны. Его персональный доход, должно быть, довольно значительный. Но ему это подходит. У него уникальное положение, которое не купишь ни за какие деньги в мире, и дом, практически являющийся музеем, такой тоже просто так не купишь. Вам там комфортно, не так ли?

– Очень. Это великолепный дом, верно, Альберт?

Кэмпиону потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она обращается к нему, но его реакция, когда она наконец последовала, была искренне восторженной.

– Вы устали, – обернулся к нему мистер Энскомб. – Это переживание вас вымотало. Такое частенько случается. Лондон тоже утомляет. Что это на вас надето? Плащ? Я слышу, что-то шуршит, но не вижу вас. Здесь очень тепло. Почему бы вам не снять его?

– Нет. Пока не буду снимать, благодарю за предложение. – К своему ужасу, он понял, что начинает смеяться, но девушка снова пришла ему на помощь.

– Оставьте его, – сказала она. – Он и так в немилости. Взял не ту машину, завез нас в какую-то глушь, а теперь дремлет да еще воняет, как продавец велосипедов. Тебе придется снять свои великолепные одежды, Альберт, во всяком случае, в замкнутом пространстве их лучше не надевать. А мы практически приехали. Это же ваши ворота, верно, мистер Энскомб? Вы ведь не сочтете за грубость, если мы не будем заезжать во двор?

– Конечно-конечно. Я и сам опаздываю. Благодарю вас. Мне неудобно за то, что навязался вам, но вы были так добры, так добры…

Он с трудом вылез из машины, продолжая глупо разглагольствовать хриплым срывающимся голосом, и закрыл дверцу. Они увидели, как он постепенно удаляется в сторону строгого темного дома, пройдя сквозь ворота с высокими колоннами и лепниной.

– Вот дуралей! – вдруг воскликнула девушка. – Он оставил свой сверток. Я мигом. Догоню его.

– Да ничего, я сам, – быстро отозвался Кэмпион, нащупывая ручку.

– У тебя одежда неподходящая.

– Неважно. Он меня не увидит. А если и увидит, то решит, что я просто эксцентричный человек. Где его сверток?

Она повернулась к нему в темноте:

– Думаю, это книги. Вот, держи.

Он взял прямоугольный сверток и, пошатываясь, пошел вслед за удаляющимся силуэтом. Было светлее, чем ему показалось, и он не стал окликать старика, а спокойно подошел к дому. Входная дверь уже закрылась, и он решил не стучать, а положить сверток на ступеньку крыльца. Затем он поспешил вниз по дорожке к ожидавшему его автомобилю.

Без Энскомба машина показалась ему более приятной. Девушка мягко выжала сцепление, и они тронулись с места. Мужчина, который все еще пытался вспомнить, действительно ли его зовут Альберт Кэмпион, наклонился вперед. Теперь, когда он остался наедине со своей, как он думал, восхитительной, хотя и не узнанной им женой, он чувствовал неловкость и не спешил задать мучивший его вопрос. Девушка произвела на него невероятное впечатление. Он был рад видеть ее, просто по-детски счастлив и мечтал уснуть, положив ей голову на плечо. Но как узнать ее имя?..

– Все это ужасно сложно, – неловко начал он.

– Я знаю.

Ее согласие прозвучало настолько искренне, что он замолчал.

– Именно ужасно, – продолжила она. – И у нас совершенно нет времени, чтобы поговорить об этом и все прояснить. Мы уже приехали, опаздывать нельзя, это будет выглядеть странно.

Она повела машину вверх по крутому склону и проехала через ворота.

– Я чудом узнала, где ты находился. Ждала на станции, как мы и договаривались. От Энскомба я смогла избавиться до четырех часов, но потом мне пришлось таскать его с собой, придумывая на ходу какие-то дурацкие истории. Он просто вынудил меня взять его. Сказал, что ему нужно к зубному, и спросил у Ли Обри, можно ли, чтобы я подвезла. Ли лично об этом попросил, и я не могла отказать, чтобы не вызвать подозрений. Вот так Энскомб и оказался в машине.

Автомобиль не остановился. Насколько Кэмпион мог судить, они находились в каком-то парке.

– Он ужасный старикан, верно? – Девушка продолжала говорить, нервничая и глотая слова. – Девяносто девять процентов времени – одни плоские шуточки, а потом раз – и умная острота. Не знаешь, в чем дело, то ли он притворяется, то ли у него и правда уже ум за разум зашел. Нам надо постараться вести себя за ужином как можно естественней. У тебя под формой есть другая одежда? Оставим твой костюм в машине?

– Все зависит от того, куда мы идем. Я в жуткой пижаме… такой серой из фланели…

– В смысле? – Девушка остановила машину и повернулась к нему: – Что случилось? Тебя ранили?

– О боже, нет! – быстро ответил он. У него потеплело на душе, когда он увидел, как она волнуется. – Со мной все в порядке. Меня просто вырубили.

– Точно?

Казалось, что ей сразу стало гораздо легче, чего он не ожидал, и она не выглядела такой уж удивленной.

– Мужчина в газетной лавке прошептал одно слово – «больница». Я не стала задавать ему наводящие вопросы. Там толпилась куча народу, а у меня не хватало времени. Было уже почти пять, и в машине сидел этот чертов Энскомб. Старикан что-то знает, клянусь.

– Больше, чем я, – мрачно пробормотал Кэмпион.

– Да, я так и думала, – кивнула, к его удивлению, она. – Будем иметь это в виду. Я рада, что с тобой все в порядке. Мне и в голову не пришло, что ты мог попасть в больницу. Когда я увидела, как ты выходишь на улицу в костюме какого-то водолаза, я подумала, что кто-то одолжил его тебе для смеха. Кстати, сменная одежда лежит в бардачке. Я так волновалась, думала, как же ты переоденешься, чтобы Энскомб не увидел? Ну, теперь уже поздно переодеваться, верно? Придется идти так.

Девушка была очаровательной, а мужчина очень устал.

– Как скажете, мадам, – рассмеялся он. – Куда мы направимся?

– Думаю, вон в ту боковую дверь. А ты как считаешь? В ту, что ведет в дом со двора, где мы оставим машину. Я знаю, что гостям не подобает пользоваться задним входом, но лучше не привлекать внимания. Конечно, ты всегда можешь снова крикнуть «Пожар!», но не думаю, что это поможет делу.

Он смотрел, как она мастерски паркует большую машину на узкой дорожке у большого темного здания. Она была удивительно юной, ловкой и энергичной, как ребенок, и без всякого жеманства. Ее голос казался ему самым милым и успокаивающим из всех, что он когда-либо слышал.

Она припарковала автомобиль, и мужчина, пошатываясь, ступил на аккуратный старомодный бывший конюшенный двор, выложенный булыжниками; в слабом свете виднелись изящные линии невысоких построек в георгианском стиле. Не успел он выйти, как она уже открыла багажник и вытащила чемодан.

Он перехватил у нее поклажу и хотел обхватить девушку за плечи свободной рукой, но она не заметила его жеста, и он подумал, что, вероятно, обычно он так себя не ведет, и удивился самому себе.

– Пойдем, Альберт, – окликнула она. – Уже ужасно поздно. – Девушка ждала, стоя в темном арочном дверном проеме. – Две ступеньки. Давай. Здесь есть устройство, которое зажигает свет, когда люди входят.

Как только деревянная дверь мягко закрылась за ними, небольшой проход, в котором они стояли, осветился, и в мягком желтом свете они увидели уютный интерьер идеального георгианского дома. Обитая кожей дверь отделяла от коридора жилую часть, а узкая дубовая лестница слева вела к такой же двери на втором этаже. Девушка направилась к этой, второй двери, и, когда она взбежала по лестнице, он вдруг узнал ее. В пугающей темноте его сознания проступило имя. Ее хрупкая спина под идеально скроенным коричневым твидовым жакетом, ее рыжие локоны, маленькая рука в коричневой перчатке на перилах – все это вдруг приобрело милую его сердцу реальность.

– Аманда! – воскликнул он.

– Что? – Она обернулась и застыла, стоя на верхней площадке и вопросительно глядя на него светло-карими глазами, и каждая черточка ее треугольного личика была живой и юной.

Он рассмеялся и поспешил за ней:

– Мне просто захотелось позвать тебя по имени.

Улыбка исчезла с ее лица, и он подумал, что она выглядит немного смущенной.

– Я вовсе не сержусь, – неожиданно пробормотала она, как будто он в чем-то ее упрекнул. – Просто все это так ужасно важно и… неизбежно. А ты вернулся таким беззаботным. Случилось что-то хорошее?

– Нет. Боюсь, что нет. У меня просто голова кружится, – ответил он и последовал за ней через вторую дверь, впустившую их в мирок старомодной элегантности.

Аманда пересекла верхний холл – панели из сосны, китайский ковер и зеленая обивка создавали георгианскую обстановку, но в ней не было удушающего и показного шика, свойственного тому периоду, – и толкнула арочную дверь.

– Да, слава богу, твои вещи уже убрали, – обронила она, бросив взгляд куда-то в угол. – Ли решил проблему со слугами, да? Любовь и деньги, как ты понимаешь. Слуги не только обожают его, он им хорошо платит. Одевайся, и я тоже переоденусь. У тебя есть десять минут. Долго не возись. Я зайду за тобой. Прежде чем мы спустимся, мне надо тебя увидеть. Благослови тебя Бог!

Она ушла, прежде чем он успел ее остановить, и скрылась за дверью в противоположном конце коридора, но ее теплые слова все еще грели ему сердце, как угольки в камине.

Альберт Кэмпион вошел в комнату, которая, по всей видимости, была отведена именно ему, и взглянул на пиджак, аккуратно разложенный на кровати. Портновский ярлычок на нагрудном кармане свидетельствовал о том, что это его пиджак и что он приобрел его прошлой весной. После того, как Аманда ушла, он снова почувствовал себя неважно – навалилась слабость. Медленно и с некоторым усилием начал осторожно одеваться, отказавшись от всяческих попыток разгадать какие-либо тайны, кроме тех, что касались местонахождения его нижнего белья и умывальных принадлежностей. Ему нужно торопиться. Аманда должна вернуться через десять минут, и этого времени достаточно, чтобы собраться. Он цеплялся за мысли об Аманде. Потому что его жена – единственное, что на данный момент реально в этом пугающем незнакомом мире.