Срочно нужен гробовщик

Глава 3

Старомодный и странный

Участковый инспектор ждал в верхней комнате солидного на старинный лад питейного заведения «Герб путейцев», которое находилось в глухом закоулке его участка.

Кэмпион пришел в начале девятого, как было условлено со старшим инспектором. В голосе Йео по телефону открыто звучали довольные нотки: «Я знал, что вы не устоите, – сказал он. – Библейский мудрец прав: леопарду не отмыть своих пятен. В характере нашего брата имеется черточка, притягивающая дела, которые как будто специально для нас созданы. Я сколько раз это наблюдал. Вас сам Бог послал семейству Палинодов, не говоря уже о Скотленд-Ярде. Я немедленно свяжусь с Чарли Люком. Лучше всего вам встретиться в местном ресторанчике. Не сомневаюсь, Чарли вам понравится».

Кэмпион вошел в ресторан, поднялся по деревянной лестнице на второй этаж и очутился в обитом полированными панелями зальчике, который нависал над круглым, как цирковая арена, нижним залом. Сын Билла Люка сидел на краешке стола, руки засунуты в карманы, шляпа надвинута на самые глаза, рукава цивильного пиджака бугрятся от непомерно развитых мускулов – ни дать ни взять главарь банды. Он был явно высок, но могучее, на редкость пропорциональное сложение скрадывало рост. Лицо смуглое, подвижное, готовое в любую минуту расплыться в улыбке, отнюдь не добродушной; живые, узкого разреза глаза; твердо очерченный нос.

Увидев Кэмпиона, Чарли Люк поспешно встал и протянул руку.

– Очень рад вас видеть, – произнес он тоном, не оставляющим сомнений, что действительно рад.

Участковый инспектор – полновластный хозяин своей территории, пока не случается что-нибудь из ряда вон выходящее. Тогда старший инспектор из Скотленд-Ярда может прислать ему подмогу по своему усмотрению. И каким бы прекрасным сыщиком участковый ни был, прикомандированный офицер становился его начальником. Кэмпион в душе посочувствовал молодому Люку.

– Надеюсь, положение не такое уж скверное, – проговорил он дружелюбно. – Сколько на сегодняшний день у вас на руках убийств, подкинутых Палинодами?

Глаза-щелочки остро глянули на Кэмпиона, и тот увидел, что участковому инспектору явно не больше тридцати пяти – рекордный возраст для такой должности.

– Что будете пить? – спросил Люк и стукнул указательным пальцем по горбатому колокольчику на столе. – Отправим мамашу Чабб под этим предлогом вниз и поговорим без посторонних ушей.

Обслуживала их сама хозяйка, маленькая, подвижная, быстроглазая женщина с вежливым, чуть испуганным лицом и седыми букольками, аккуратно уложенными под сеткой.

Она кивнула Кэмпиону, потупив глаза, и, получив деньги, удалилась.

– Ну так вот, – начал Чарли Люк, моргнув. Его голос, сильный, богатый интонациями, звучал, пожалуй, немного провинциально. – Не знаю, что вам известно, и потому начну по порядку. Тревогу забил доктор Смит…

Кэмпион не имел чести знать доктора Смита и вдруг воочию увидел его – фигура доктора, черты лица стали выступать в воображении, как портрет на бумаге под рукой художника.

– …довольно высокий старик, хотя не такой уж старик, конечно, – пятьдесят пять лет. Женат на сущей мегере. Выходит из дома по утрам взвинченный, спешит к себе в приемную на этой же улице. Сгорбленный, как верблюд, взгляд загнанный, из воротника торчит длинная шея, голова покачивается – чисто черепаха. Штаны болтаются как на вешалке. А человек он добрый и совестливый. Звезд, правда, с неба не хватает, но врач хороший и безотказный. Старая закваска. Превыше всего дорожит профессиональной честью. И этот человек стал вдруг получать гнусные письма, которые здорово выбили его из колеи.

Чарли Люк говорил как по писаному, помогая себе жестами и даже телодвижениями: помянув верблюда, он дугой выгнул спину; описывая шею, покачал головой. Его огромная физическая сила делала повествование особенно убедительным, он вбивал в слушателя факты, как молот вбивает сваи. И Кэмпион вдруг явственно почувствовал смятение, какое произвели в душе доктора письма.

А младший Люк уже несся, как лавина, дальше.

– Я вам покажу целую стопку этой мерзости. – Твердые, энергичные губы высекали слова, руки оглаживали их. – Содержание – обычная ругань. Писáл, похоже, псих. И псих этот, скорее всего, женщина, причем весьма опытная в любовных делах и не такая уж невежественная, если судить по орфографии. Письма обвиняют доктора в том, что он якобы способствовал сокрытию убийства: старая дама Руфь Палинод не умерла своей смертью, она была убита, похоронена – и концы в воду. А виноват в этом доктор Смит. Сначала доктор старался не придавать письмам значения. Но однажды ему пришло в голову, что ведь и его пациенты, верно, получают такие же. Случайно услышанное на улице слово стало обретать зловещий смысл. Доктор задумался. Перебрал в уме симптомы, сведшие старуху в могилу, и вдруг испугался до смерти. Поделился со своей женой, та стала еще больше мучить его. В конце концов нервы у бедняги не выдержали, он обратился к своему собрату по профессии, который посоветовал пойти к нам. Смит последовал совету, и дело попало ко мне. «Боже мой, – сказал он, когда мы встретились, – а ведь мышьяк-то нельзя исключить. Но мне в голову не могло прийти, что возможно отравление». – «Не волнуйтесь так, доктор, – успокаивал его я. – Наверняка это грязный розыгрыш. У этих писем есть автор. Мы его найдем, и все встанет на свои места». Между прочим, я отсюда иду на Эйпрон-стрит.

– И я с вами, – быстро откликнулся Кэмпион, стараясь не показать возрастающий интерес. – Дом Палинодов ведь на этой улице?

– Да, только надо сначала описать вам ее в общих чертах. Это, скорее, не улица, а переулок. По обеим сторонам – магазины. На одном конце – старая часовня, в ней интеллектуальный театр «Феспид»[2], безобидное заведение; на другом – Портминстерская ложа – дом Палинодов. Улица, как и весь район, за тридцать лет заметно одряхлела, и вместе с ней – интересующий нас дом. Он принадлежит сейчас приятной пожилой даме, бывшей актрисе варьете, а ныне содержательнице пансиона. Дом был заложен, срок закладной истек, и ей его отдали. Ее собственный дом разрушила бомба. Захватив с собой нескольких постояльцев, она переехала сюда. Палиноды достались ей вместе с домом.

– Мисс Роупер моя давняя знакомая.

– Вот оно что! – Яркие щелочки глаз Люка превратились в два вытянутых ромба. – Тогда ответьте мне на вопрос: а она не могла написать эти письма?

Брови у Кэмпиона взметнулись выше очков.

– Я ее так близко не знаю и не могу сказать наверняка, – мягко проговорил он. – Но думается, она не из тех, кто забывает подписываться.

– И у меня создалось то же впечатление. Мне, знаете ли, она понравилась. – Люк говорил совершенно серьезно. – Хотя всякое может быть. Женщина одинокая, лучшие деньки позади. Нелегкая, унизительная работа, ненависть к этим нищим господам. Возможно, они ее поедом едят: их старое гнездо на глазах разрушается, а ей и горя мало. – Люк немного помолчал и с горячностью продолжил: – Не думайте, я не ставлю ей это лыко в строку. У каждого человека на дне души своя муть. И жизнь иногда так повернется, что муть эта может выйти наружу. Я ни в чем не подозреваю нашу увядшую розочку, просто все приходится проверять. Может, она хочет избавиться от них всех скопом и придумала такой способ. А может, влюбилась в доктора Смита и решила помучить его. Хотя, конечно, для шашней возраст уже не тот.

– А кто еще мог бы?

– Писать эти письма? Несколько человек наберется. Да любой из пациентов. После очередной головомойки дома доктор какое-то время просто не в себе, а клиенты его – люди больные, нервные. Но если мы сейчас станем перебирать возможные варианты, просидим здесь всю ночь. Пейте, сэр. Я буквально в двух словах остановлюсь на других обитателях. На углу, против театра, – бакалейная лавка, торгующая и скобяным товаром. Ее хозяин переехал из провинции в Лондон пятьдесят лет назад. Торгует он, как будто это фактория на краю света. Кредит неограничен, вследствие чего, конечно, бывают неприятности. Сыр лежит рядом с керосином, ну и все такое. Палинодов знает всю жизнь. Старый профессор помог ему начать дело; бакалейщик помнит добро, и, если бы не он, кое-кто из Палинодов в конце квартала клал бы зубы на полку. Рядом с бакалейной лавкой – угольщик. Он здесь недавно. Затем – приемная доктора Смита. Его сосед – зеленщик. Этот вне подозрений. У него куча детей, и все дочери. Напудренные, накрашенные, а под ногтями чернозем. Дальше – аптекарь. – Чарли Люк явно старался говорить тише, но перегородки все равно дрожали от его зычного голоса.

Наступившая вдруг тишина бальзамом пролилась на уши Кэмпиона.

– Аптекарь может представлять интерес? – спросил он – рассказ инспектора становился все занятнее.

– Еще какой! Хоть сейчас на экран кино. Аптека у него – не аптека, а кунсткамера. Чего в ней только нет! Слыхали когда-нибудь о таком снадобье: «Лекарство от кашля и живота. Бабушкин яблочный сад»? Разумеется, нет. А ваш дед принимал его утром, в обед и вечером. Так вы и его найдете у папаши Уайлда, и даже в той самой упаковке. А сколько там выдвижных ящичков со всякой гадостью! А запахи? Как в спальне у больной старухи. И среди всего этого сам папаша Уайлд: крашеные волосы и тугие-претугие воротнички. – Люк натужно задрал подбородок и выпучил глаза. – Узкий черный галстук, полосатые брюки. Когда старый Джоуи и Джес Пузо выкапывали мисс Руфь Палинод, а мы стояли вокруг и угрюмо ждали, пока сэр Доберман наполнял свои вонючие банки, признаюсь, я вдруг вспомнил папашу Уайлда. Не хочу сказать, что именно он отправил старуху на тот свет – если все-таки ее кто-то туда отправил, – но держу пари: зелье взято из его кладовых.

– Когда будет готов анализ?

– Уже есть предварительные результаты. Окончательный ответ получим поздно вечером. Скорее всего, к полуночи. Если будет обнаружен яд, тут же разбудим гробовщиков и выроем старшего брата. У меня уже есть ордер на эксгумацию. Отвратительное это дело – кости, смрад, брр! – Он затряс головой, как вымокший под дождем пес, и отпил из бокала.

– Старший брат? Самый старший из детей профессора Палинода?

– Да, Эдвард Палинод, умер в возрасте шестидесяти семи лет в марте этого года. Значит, семь месяцев назад. Надеюсь, он еще не совсем разложился. Кладбище у нас старое, сырое, давно пора закрыть.

– Мы остановились на подозрительном аптекаре, – улыбнулся Кэмпион. – Следующий кто? Может, перейдем к Палинодам?

Инспектор немного подумал.

– Пожалуй, – согласился он с явной неохотой. – На другой стороне улицы только этот тип Пузо, крошечное отделение банка Клофа, переулок Мьюз и самая худшая в мире забегаловка «Лакей». Дом Палинодов стоит на углу, на той же стороне улицы, что и аптека. Дом – огромный и облезлый, как старый верблюд. В нем, как мне сказали, есть обширные подвалы. С одной из сторон – маленький скверик, песчаные дорожки, обсаженные лавровым кустарником. Этот скверик – царство кошек и пустых бумажных пакетов.

Люк опять замолчал. Энтузиазма в нем явно поубавилось, глаза помрачнели.

– Знаете что? – вдруг с облегчением вздохнул он. – Хотите, я покажу вам капитана? – Он мягко поднялся со стула с той осторожной пластичностью, какая свойственна силачам, подошел к стене, где висел большой щит, рекламирующий ирландское виски, и сдвинул его в сторону. За щитом оказалось застекленное оконце, сквозь которое хозяин мог незаметно следить за происходящим внизу. От центральной стойки отходили перегородки, образуя несколько отдельных залов, сейчас заполненных посетителями. Верхние гости смотрели вниз, сблизив головы, их наблюдательный пункт находился в глубине ресторана.

– Вот он, – сказал Люк, понизив голос, который пророкотал, точно отдаленный гром. – Видите? Высокий старик в зеленой шляпе?

– Тот, что разговаривает с Прайс-Уильямсом из «Сигнала»? – Кэмпион узнал благородной лепки голову одного из самых блестящих лондонских репортеров уголовной хроники.

– Прайс пока не раздобыл ничего заслуживающего внимания. И сейчас у него явно разочарованный вид. Смотрите, чешет в затылке, – тихо проговорил инспектор с затаенным азартом страстного рыболова.

Во всем облике капитана заметно проглядывала военная выправка. Подтянутый, сухопарый, как будто только вчера вышедший из эдвардианского времени, он, потихоньку ссыхаясь, старел. Волосы и узкая щеточка усов были так коротко подстрижены, что не определялось, седые они или просто русой масти. Кэмпион не слышал его голоса, но не сомневался, что тембр приятный, бархатистый, с легкими укоризненными нотками. На тыльной стороне ладоней наверняка есть пигментные пятна, как на лягушечьей коже, на пальце – скромное кольцо с печаткой, а в портмоне – десяток визитных карточек.

«Как у такого человека может быть сестра, которая носит на голове вместо шляпки кусок картона, подвязанный вуалью, и ни капли при этом не смущается?» – мысленно изумился Кэмпион и, подумав немного, высказал это вслух.

– Прошу меня простить, – повинился Люк. – Должен был сразу сказать: капитан не имеет никакого отношения к семейству Палинодов. Он постоялец пансиона. Рене привела его с собой. Он ее любимец, занимает одну из лучших комнат, зовут его Алестер Сетон. Капитан служил в регулярной армии, откуда и ушел на пенсию по здоровью. Кажется, сердце. Пенсия у него около четырех фунтов четырнадцати шиллингов в неделю. Но он настоящий джентльмен и старается, как ни трудно, вести жизнь, достойную джентльмена. Этот трактир – его тайное прибежище.

– О господи! – воскликнул Кэмпион. – Ходит сюда, а дома, наверное, говорит, что у него важное деловое свидание.

– Да, не исключено, – сочувственно кивнул Люк. – Свидание с Нелли и пивной кружкой. Но он, вопреки себе, любит эти тайные посещения. С одной стороны, его гордость, конечно, страдает от того, что приходится якшаться со всякой швалью, но с другой – здешняя обстановка щекочет ему нервы, вносит разнообразие в унылую жизнь.

На минуту воцарилось молчание. Взгляд Кэмпиона скользил поверх голов. Он снял очки и, не поворачивая головы, неожиданно поинтересовался:

– Почему вы избегаете разговора о Палинодах, инспектор?

Чарли Люк наполнил бокал, посмотрел на него, и в его глазах вспыхнули искорки.

– Я не избегаю, я просто не могу о них говорить, – решительно заявил он.

– Почему?

– Не понимаю я их, – признался Люк, как признается в невыученном уроке лучший ученик.

– Как это не понимаете?

– Вот так. Не понимаю, что они говорят, и всё. – Сев на краешек стола, он развел свои мускулистые руки и продолжил: – Если бы они говорили на иностранном языке, я брал бы с собой переводчика. Но в том-то и дело, что они вещают на моем родном языке. И не молчат. Говорят часами, очень любят поговорить. Когда я ухожу от них, голова гудит, как пчелиный улей. А читая стенографическую запись, зову стенографистку, может, она где ошиблась? Но нет, никаких ошибок. Она их тоже не понимает.

Опять замолчали.

– А слова эти… э-э… длинные? – запинаясь спросил Кэмпион.

– Нет, не очень, – ничуть не обиделся Люк. – Их трое, – наконец решился он приступить к нелегкой теме. – Было пятеро, двое умерли, осталось трое: мистер Лоренс Палинод, мисс Эвадна Палинод и «малышка» – мисс Джессика Палинод. Та самая, что ежедневно ждет в парке милостыню. Ни у кого из них нет состояния, о котором стоит говорить. Просто уму непостижимо, кому понадобилось их убивать! Поначалу… И они не идиоты. Поначалу я посчитал их всех с приветом, но потом понял, что ошибался. Нет, не могу о них говорить. Вы должны увидеть их своими глазами. Когда планируете поселиться у Рене?

– Да прямо сейчас. У меня и чемодан с собой.

– Приятная новость, – довольно хмыкнул инспектор. – У дверей дежурит полицейский, которого зовут Коркердейл. Он вас знает в лицо. Приношу извинения, что не смог как следует описать Палинодов. Они из другого века, ни на кого не похожие. И это не просто слова. Познакомитесь с ними – сами убедитесь. – Люк наклонился к бокалу и похлопал себя по животу. – Я знаете до чего с ними дошел? – добавил он. – Когда о них думаю, меня начинает тошнить. А результаты анализа, как получу, тотчас отправлю вам с посыльным.

Кэмпион допил бокал, взял чемодан и тут еще кое о чем вспомнил.

– А кто эта девушка? – спросил он. – Высокая, черноволосая, только вот лица ее не разглядел.

– Это Клайти Уайт, – спокойно ответил Люк, – племянница. Когда-то было шесть Палинодов. Одна сестра вышла замуж за врача. Он повез ее в Гонконг. Пароход, на котором они плыли, затонул, их еле спасли, и она родила дочку, не успев просохнуть от морской воды. Отсюда имя – Клайти. Не ждите от меня объяснений, я повторил то, что мне сказали.

– Ясно. Она тоже живет у Рене?

– Да. Когда она чуток подросла, родители отправили ее в Англию. И правильно сделали, потому что в Гонконге их обоих убили. Сейчас Клайти восемнадцать лет. Она работает в «Литературном еженедельнике», наклеивает марки, продает газеты, а когда научится печатать на машинке, будет сама писать.

– А молодой человек кто?

– Который на мотоцикле?! – Инспектор выпалил это с такой злостью, что Кэмпион вздрогнул.

– Мотоцикла я не видел, – пожал он плечами. – Они были в парке.

Юношеское еще лицо Люка потемнело, верхние веки опустились, погасив блестящую щелку глаз.

– Бычок и бродячий котенок – вот кто они! – резанул инспектор грубовато и вдруг, взглянув Кэмпиону прямо в лицо, обезоруживающе рассмеялся и, как бы укоряя себя, добавил: – Такой маленький славный котенок. Еще и глазки не открылись.

Глава 4

Надо быть начеку

Кэмпион тихонько поднялся по ступенькам и, глянув в окно, забранное блестящей решеткой, увидел кухню – чрево Портминстерской ложи.

Хозяйничала там Рене, почти такая же, как десять лет назад. Она стояла боком, опершись на кухонный стол, и разговаривала, с кем – не видно. Мисс Роупер, скорее всего, было под шестьдесят, хотя для верности надо бы, наверное, набросить лет десяток. Ее маленькая фигурка все такая же ладная, может, только немного опали округлости по сравнению с теми далекими днями, когда она лихо отплясывала на провинциальной сцене. И волосы все того же чудесного, слегка неправдоподобного каштанового цвета. Одета она была нарядно: в яркую, пышную блузку, заправленную в узкую черную не очень длинную юбку.

Рене заметила Кэмпиона, когда тот, миновав батарею молочных бутылок, поймал взглядом ее вздернутый носик и большие навыкате глаза, и поспешила к входной двери.

– Кто там? – мелодично проворковал ее голосок, точно собирался запеть. – А, это вы, лапушка. – Голос обрел разговорные интонации, но его обладательница явно чувствовала на себе огни рампы. – Входите, дорогой! Какое счастье, что вы приехали! Буду помнить вашу доброту до конца жизни. А как матушка? Ничего?

– Могло быть лучше, – ответил Кэмпион, похоронивший мать десять лет назад.

– Знаю. Но не надо гневить судьбу. – Рене похлопала его по плечу, как бы в утешение, и пошла в дом.

Кэмпион последовал за ней.

Это была типичная кухня в цокольном этаже старого лондонского дома: по стенам – переплетение труб, непонятного назначения ниши, каменный пол… Унылую серость скрашивали сотни фотографий и афиш, иллюстрирующие всю жизнь Рене на сцене; стены были увешаны ими от пола до потолка. Радовали глаз и пестрые плетеные коврики, брошенные поверх циновок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Палинод, палинодия – поэтическое произведение, в котором поэт берет обратно сказанное им в другом произведении.

2

Феспид – древнегреческий поэт, которого принято считать родоначальником аттической трагедии, VI в. до н. э.