Бабушка не умерла – ей отключили жизнедеятельность
- -
- 100%
- +
Со страшным воем он выскочил из театра на улицу. Он увидел, как последние из его актеров удирали через лужи в новый театр, где весело играла музыка, раздавались хохот, хлопанье в ладоши.
Карабас Барабас успел только схватить бумазейную собачку с пуговицами вместо глаз. Но на него откуда ни возьмись налетел Артемон, повалил, выхватил собачку и умчался с ней в палатку, где за кулисами для голодных актеров была приготовлена горячая баранья похлебка с чесноком.
Карабас Барабас так и остался сидеть в луже под дождем».
Справедливость, как часто случается в жизни, попрана. Мировое зло – не знающее рефлексии, наглое и невежественное – торжествует, упиваясь дешевой бараньей похлебкой и жирными дивидендами, в которые надеется дешевую баранью похлебку обратить.
11.
Театр «Молния». Кабинет главного режиссера. Буратино просматривает текущие бумаги. Нерешительно входит следующий посетитель – Карабас Барабас. Вид у него подавленный и униженный: видно, что у человека нехорошо все, а в первую очередь материальное положение.
Буратино (не поднимая головы): Слушаю вас.
Визирует какую-то бумагу, старательно макая нос в чернильницу.
Карабас: Я…
Подходит ближе к столу.
Буратино (по-прежнему не поднимая головы): Слушаю вас.
Карабас: Это я…
Буратино (поднимает голову): Кто я?
Карабас: Карабас Барабас.
Буратино (опуская голову и вновь принимаясь за бумаги): Мы с вами раньше встречались? Извиняюсь, я очень занят, множество контактов с деловыми партнерами, много просителей – иногда забываю, в чем суть вопроса.
Карабас (нерешительно): Как же так? Я – Карабас Барабас, директор кукольного театра, как раз напротив вашего.
Буратино (хлопая себя по деревянному лбу): Так это, оказывается, кукольный театр напротив? То-то я гляжу, напоминает кукольный театр, только очередей в кассу почему-то нет. Ну я и подумал, что нет, это не кукольный театр или неработающий кукольный театр.
Карабас (застенчиво): Мы сейчас немного опустели, сборы маленькие.
Буратино: Ну вот видите! У вас все, коллега? Вы ко мне, наверное, с визитом вежливости?
Ставит на бумаге визу.
Карабас: Разве вы не помните, как посещали мой театр?
Буратино: Я же постоянно в разъездах, постоянно посещаю кукольные представления. (Смеется). Как говорится, других посмотреть, себя показать.
Карабас: Это было первое театральное представление, которое вы посетили. Оно должно было вам запомниться.
Буратино: Да разве можно все запомнить?! Первую учительницу, первую сигарету, первую рюмку водки?
Карабас: Вы, наверное, шутите?
Буратино (вздыхает): Какие тут шутки… Ставит еще визу.
Карабас: Я тогда предложил вам остаться в труппе, но вы не согласились. Мы еще заключили устное соглашение о переговорах с черепахой Тортилой. По поводу золотого ключика, если помните.
Буратино: Золотого… чего?
Карабас: Ключика.
Буратино: С кем, извиняюсь, переговоры?
Карабас: С Тортилой. Это галапагосская черепаха, которая в те годы обитала в заросшем ряской пруду.
Буратино: Как, вы сказали, ваше имя?
Карабас: Карабас Барабас.
Внезапно деревянная физиономия Буратино озаряется. Он даже привстает и делает широкий жест руками, как будто желает заключить Карабаса в объятия.
Буратино: Вспомнил! Наконец-то, вспомнил! Ну как же, Карабас Барабас, знаменитый театральный режиссер Карабас Барабас. Рад вас видеть, коллега. Какими судьбами в наших краях? Ах да, ваш же театр напротив моего, но все равно очень рад. Кофе хотите? Эй, кто-нибудь – есть кто-нибудь в театре или никого нет? – принесите нам с Карабасом Барабасом кофе! Да что же вы стоите, дорогой вы мой человечек, садитесь в кресло, сейчас нам принесут кофе.
Карабас облегченно вздыхает и усаживается в кресло. В кабинет вбегает Мальвина с кофейником и чашками. Делая вид, что не узнает Карабаса, разливает кофе по чашкам и уходит.
(Мальвине). Спасибо, дорогая. (Карабасу). Бывшая билетерша, между прочим, а метит на ведущие роли. Пришлось переучивать заново. До этого играла в самодеятельности, где ее талант чуть было не угробили. Стал, можно сказать, ее крестным отцом от искусства.
Карабас: Кгм.
Буратино: Ну так что же вы молчите, коллега, рассказывайте! Хотя нет, не рассказывайте, я сам догадаюсь, зачем вы пришли. Желаете, чтобы я вернул вам двести золотых, полученных за переговоры с черепахой Тортилой? Верно, я угадал? Правда, я не должен возвращать вам двести золотых, потому что переговоры с черепахой я провел, хотя безуспешно. Но ведь деньги-то я получал за проведение переговоров независимо от результата, поэтому ничего возвращать вам не должен, любой суд это подтвердит. А если бы и вернул, инфляция, коллега, инфляция! Знаете, сколько сейчас стоят ваши двести золотых? Сущие копейки, на пачку папирос не хватит. Предлагаю вам, в порядке компенсации, билет в театр «Молния», в партер, по курсу это как раз двести золотых в инвалюте. Но подчеркиваю, билет – жест доброй воли, потому как мы с вами в расчете. К слову, те пять золотых, которые вы выдали мне для передачи папе Карло, я потратил на отца. (Смахивая слезу). Видите, я ничего не забываю. На эти деньги я посадил на его могиле цветы – настурции, кажется. Такие сентиментальные желтые многолетние цветочки, которые и сейчас произрастают на могиле папы Карло, можете проверить. Так что мы с вами в полном, полном юридическом расчете, коллега.
Карабас: А золотой ключик?
Буратино (огорчаясь): Ах, коллега, коллега, и вы туда же… Меньше надо читать желтую прессу. Это старое корыто, я имею в виду черепаху Тортилу, не отдало мне золотого ключика, хотя я прилагал титанические усилия, чтобы уговорить старуху. Только что звезды с небес не обещал – ни в какую. Два месяца переговоров коту под хвост. (Лукаво, в шутку грозя Карабасу деревянным пальцем). А вы, коллега, хитрец, какой хитрец! Я, уже после проведения переговоров, выяснил, что подобного рода юридические услуги стоят значительно дороже двухсот золотых. Вы мне недоплатили, коллега, но Буратино зла не помнит. (Машет рукой). Друзья, друзья! Вырви глаз, не помню худого!
Карабас: Но театр…
Буратино: Своими трудами, исключительно с нуля. Вот этим горбом (хлопает себя по спине) все выстроил. Вы себе не представляете, каково начинать с нуля. Вы-то, коллега, если мне память не изменяет, все от вашего батюшки получили по наследственной линии? Как же я вам завидую, аристократ вы этакий! А я горбатился, ох, как горбатился! Ведь ничего сначала не было: ни помещения, ни труппы, ни пьес. Все сам, на голом энтузиазме, по ночам, при помощи таких же голых энтузиастов…
Карабас (краснея): Там, на шпиле вашего театра, надпись: «Моему милому внучонку Карабасу. Дедушка». Замазано, но прочитать можно.
Буратино (всплескивая руками): И вы приняли за чистую монету, коллега?! Да это же трюк, оригинальный рекламный ход! Люди поговорят, поговорят, да и придут в театр лишний раз убедиться, что такая надпись в самом деле имеется. Боже мой, как же плохо вы обо мне подумали, наверное! Нельзя так, уважаемый Карабас: верьте людям, и люди вас не обманут. Надо же, так опростоволоситься! А согласитесь, здорово придумано, изобретательно наши маркетмейкеры поработали!
Выходит из-за стола и приобнимает Карабаса.
Жаль с вами расставаться, коллега. Если что-нибудь понадобится, заходите еще.
Провожает Карабаса до двери.
Карабас: Еще минутку, Буратино Карлович!
Буратино: Слушаю внимательно.
Дальнейший разговор происходит в дверях.
Карабас (бормочет): У меня такое положение… Театр фактически разорен, нечем платить за аренду… Артисты перебежали к вам, спектакли год как не играются… умоляю вас, Буратино Карлович, возьмите меня вторым режиссером. Я не могу без кукольного театра, театр для меня это…
Буратино: Да, да… (поникая головой)… После того, как театр «Молния» получил широкий резонанс, многие просятся ко мне вторым режиссером. Где все эти люди были ранее, когда я скитался, когда подвергал свою молодую деревянную жизнь опасности, когда, даже заимев собственный театр, играл исключительно моноспектакли, потому что в труппе, кроме меня, не было ни одного профессионального актера?.. Извиняюсь, уважаемый Карабас Барабас, но не могу. Скриплю зубами от жалости, но вынужден отказать: штатом должности второго режиссера не предусмотрено.
Карабас: Возьмите ассистентом режиссера.
Буратино: И этой должности тоже не предусмотрено.
Карабас: Актером.
Буратино: Я бы рад, рад, дорогой вы мой человечишко, но у нас кукольный театр. Вам ли не знать?
Карабас: Суфлером.
Буратино: Есть у нас суфлер. Замечательный суфлер, просто неподражаемый. Курский Соловей, может, слышали?
Карабас: Тогда рабочим сцены.
Буратино: Вас? Рабочим сцены? Нет, не могу. Я вас слишком уважаю, дорогой вы мой Карабас Барабасович, чтобы допустить такую вольность. Допустить, чтобы бывший театральный режиссер, путаясь в бороде, носился по сцене с реквизитом, как простой мальчик на побегушках? Нет, даже не просите.
Карабас: Гардеробщиком.
Буратино: Исключено. Вы с вашей бородой в гардеробной просто не поместитесь.
Карабас: Билетером.
Буратино: Спасибо, что напомнили. Вот вам обещанный билет в партер, коллега. Один из лучших наших спектаклей: «Раскаявшийся Богомол». Сюжетец, скажу я вам, прелюбопытнейший. Некий Богомол вступает в религиозную секту – так сказать, по зову сердца, – но в конце концов раскаивается и обличает беспринципных и лицемерных сектантов, своих позавчерашних товарищей. Сильно придумано, а? Приходите, приходите на ближайший же спектакль, не пожалеете.
Выпроваживает пошатывающегося Карабаса из дверей. Улыбаясь мыслям, возвращается к прерванной работе. Из приемной раздается звук, похожий на звук лопнувшей струны, но Буратино не слышит: он в этот момент макает нос в чернильцу, чтобы вывести очередную замысловатую загогулину.
Следующий!
12.
С неба на цветущий зеленый лужок посылает лучи улыбающееся весеннее солнце. По тропинке, обсаженной васильками и ромашками в человеческий рост, идет маленькая девочка с большим бантом в голубых волосах.
Время от времени она оглядывается по сторонам и с досадой, умилительной в ребенке, восклицает:
Мальвина: Ну куда же подевался этот несносный мальчишка? Буратино, где ты? Ау, Буратино!
К Мальвине неслышно подкрадывается Буратино с хлопушкой в руке.
Хлоп! Мальвина вскрикивает, плюхаясь от испуга на зад. Буратино с громким хохотом убегает в луг, приминая ногами цветы. Как давно это было! Какими они были молодыми и наивными, как суматошно веселились и дерзали, не подозревая о трагической стороне бытия, о том, что однажды придется состариться и получить повестку на Страшный Суд, на котором вся прошедшая жизнь предстанет странным, вызывающим гомерический хохот и невыносимый стыд зрелищем.
Занавес
Дети академика Синюхина
Действующие лица:
Симаковы:
Оля, 17 лет.
Марина Петровна, ее мать, 40 лет.
Бабушка, 65 лет.
Раиса, соседка по лестничной площадке, 24 года.
Олины приятели-одногодки:
Ленчик.
Жора.
Серега.
Возраст персонажей указан на момент первой сцены.
Сцена 1
Квартира Симаковых. В оконный проем виден лес в ярко-зеленой весенней листве, частично заслоненный углом панельной многоэтажки.
В комнате за накрытым столом Оля – она сегодня именинница – и ее приятели-одноклассники: Ленчик, Жора и Серега. На столе бутылка вина, газированная вода «Байкал» и бутерброды с красной икрой.
Оля: (наигрывает на гитаре и напевает): Голубой вагон бежит, качается. Скорый поезд набирает ход…
В комнату, водя по углам хитрыми глазками, заглядывает бабушка.
Бабушка: Хтой-то пришел?
Одноклассники переглядываются.
Оля (передразнивая): Хтой-то надо, тот и пришел. (Кричит в сторону кухни). Ма, забери ее, а то я за себя не ручаюсь!
В комнату в авральном порядке вбегает Марина Петровна.
Марина Петровна (бабушке): Мама, ну зачем вы? У Оленьки сегодня день рождения, не будем ей мешать.
Уводит упирающуюся бабушку в другую комнату. Из коридора в это время заливисто тренькает.
Жора: Кто там еще?
Слышаться голоса.
Оля (прислушавшись): Это соседка. (Кричит в коридор). Раиса, Раиса, заходи…
В комнату заглядывает соседка Раиса, в праздничном махровом халате.
Рая: Олька, привет!.. Всем привет… Зашла к Марине Петровне одолжиться геркулесом и вспомнила, что у тебя день рождения.
Говорит Раиса низким голосом, как будто испитым или прокуренным. Впрочем, не исключено, это у нее простудное. Хотя хроническое.
Оля: Присаживайся, Рая…
Рая (сипит): С днем рождения тебя, Олька! Женихов тебе побольше желаю. Хотя с женихами, как я погляжу, у тебя полный ажур.
Серега при этих словах заметно тушуется, после чего все становится ясно. Хотя светлое Серегино чувство давно примелькалось.
Оля: Не терплю девчонок.
Рая: А закурить, молодежь, у вас…
Марина Петровна вносит поднос с пирожками.
А, ладно!
Прячет сигареты в карман халата.
Марина Петровна: Вот еще пирожки сладенькие, необычные. Меня подруга научила – она инструктором в горкоме работает.
Ленчик: Вы как раз к тосту поспели, тетя Марин. Следующий тост за родителей.
Все поднимают бокалы.
С дочкой вас, тетя Марина!
Марина Петровна (утирая глаза): Спасибо, детки, что заглянули.
Оля: Ну, ма…
Марина Петровна: Все, все, больше не буду. Это я от радости.
Ленчик: А где дядя Паша?
Оля: Отец в южной Америке.
Ленчик: Где?
Марина Петровна: Тут, детки, нам такая радость нечаянная нагрянула. Отца нашего, то есть Павла Александровича, в срочную загранкомандировку услали на целых одиннадцать месяцев. В Аргентину, на научно-исследовательском теплоходе «Академик Синюхин».
Ленчик: Он же физик. Что физику в Аргентине делать?
Марина Петровна: Пси-мезоны искать.
Ленчик: Чего искать?
Марина Петровна сама толком не знает, но приносит посвященную «Академику Синюхину» вырезку из «Комсомольской правды».
«В путь неблизкий, в путь опасныйЯ стою на палубе научно-исследовательского теплохода «Академик Синюхин» и смотрю вдаль. По небу пробегают белые барашки, и точно такие же барашки пробегают внизу, по поверхности Атлантического океана. Они называются буруны.
Белоснежный нос лайнера легко взрезает волны Атлантического океана, устремляясь вперед. Куда вперед? Туда, где тысячами километров простирается побережье южной Америки. Тысячи километров банановых плантаций и тяжелейшего наемного труда от рассвета до заката. Но не закаты и рассветы интересуют сейчас экипаж «Академика Синюхина», укомплектованный лучшими научными кадрами Москвы, Ленинграда и Новосибирска. Нет, не закаты и рассветы… Мимо меня озабоченно пробегает боцман Гецко.
«Как там курс, Микола Ильич?» – окликаю я его.
«Який такий курс? – морщинистое лицо боцмана разглаживается от удовольствия, что с ним заговорил работник центральной прессы. – у капитана пошукайте, может, и отыщется».
Да, моряки, это беспокойное и светлое племя людей, привыкших смотреть опасности в глаза, понимают толк в шутках. Я, держась за поручни, тоже пытаюсь сказать что-то жизнерадостное в ответ и продолжаю говорить до тех пор, пока Микола Ильич не убегает по своим боцманским делам дальше.
Душевный человек боцман, но еще более душевный – капитан научно-исследовательского теплохода «Академик Синюхин» Семен Васильевич Криворучко, опытнейший мореход в третьем поколении. Когда я заглядываю к нему на капитанский мостик, Семен Васильевич приветливо кивает и лично пожимает мне руку.
«Всегда рады представителям прессы, – говорит капитан. – Вы вовремя, у меня как раз чаёк подоспел».
Мы пьем крепкий с баранками чай – такой же крепкий и сладкий, какой пьют в маленьком селе Глухари Амурского края, откуда Семен Васильевич родом, – молчим и думаем. Я думаю, как получше выполнить редакционное задание, а еще о родных и близких, оставшихся в Ленинграде. О чем думает капитан? Не знаю – может быть, о чем-то своем, личном, а может, о том, все ли в порядке на вверенном ему судне и не приближается ли шторм. Хотя нет… никакой шторм, даже двенадцатибальный, «Академику Синюхину» не страшен, поэтому за безопасность экипажа можно ручаться головой.
Наверное, капитан думает о пси-мезонах, загадку которых предстоит разгадать коллективу «Академика Синюхина». Что это за таинственные частицы, врывающиеся в земную атмосферу из космоса и оставляющие в земной поверхности глубокие дыры с идеально ровными краями? Как они образуются и можно ли предугадывать их появление? Нельзя ли поставить космическую энергию на службу народному хозяйству? Во время качки я тоже размышляю о пси-мезонах. Не знаю, что они собой представляют, но уверен: загадка пси-мезонов будет разрешена в самые короткие сроки. У природы нет загадок и тайн, которые оказались бы не по зубам советскому человеку.
Со скоростью тридцать пять морских миль в час несется посреди Атлантического океана маленькая частичка нашей большой Родины. Что ожидает ее в далекой, но стремительно приближающейся Аргентине, у южноамериканского побережья, тянущегося от экватора почти до самой Антарктиды? Ответы будут даны».
Жора: В Аргентину! На одиннадцать месяцев!
Ленчик: Круто.
Рая (хрипит): С ума сойти! Однако, молодежь, мне пора. Олька, положа руку на сердце – не в обиде, что я бутерброд с икрой съела?
Оля: Рая?!
Рая: Молчу, молчу… (Поднимается). Марина Петровна, не провожайте, дверь я сама захлопну.
Но Марина Петровна все равно убегает проводить соседку. Потом они долго беседуют на лестничной площадке.
Оля (берет гитару и напевает): Голубой вагон бежит, качается… Компания подхватывает.
Сцена 2
По прошествии двух лет, в той же самой квартире, где происходят все действия. Марина Петровна и Жора, озабоченно произносящий с порога:
Жора: Здравствуйте, Марина Петровна. Вот, пригнал машину, как договаривались.
Марина Петровна (всплескивая руками от полноты счастья): Неужели дюральки? Самой настоящей?
Жора (солидно, басит): Ее, кормилицы.
Марина Петровна: Я так тебе благодарна, так благодарна, Жора, ты себе не представляешь. Сколько с меня?
Жора: Полторы, как договаривались. Я Ленчику и Сереге отзвонил, ща разгрузим.
Марина Петровна: Я быстро.
Убегает и тут же возвращается с деньгами.
Вот, Жорик, обязательно пересчитай.
Жора: Да я вам верю, Марина Петровна.
Делит пачку на две равные части. Одну часть засовывает в карман джинсовки, другую оставляет к кулаке – расплатиться за товар. Марина Петровна раздвигает шторы. Лес играет осенними желто-багряными полутонами. Панельная многоэтажка напротив имеет необычный серебристый вид: балконы блистают, вместо стекол, дюралюминиевыми поверхностями.
Марина Петровна: Осень уже.
Подходит Ленчик.
Ленчик: Тетя Марин, здрасьте. У вас дверь была открыта.
Жора: Грузовик у подъезда видел? Пошли разгружать.
Уходят. Некоторое время занимаются погрузо-разгрузочными работами, складывая серебристые листы в угол и отправляясь за новыми. Марина Петровна пытается им помогать, потом убегает на кухню ставить чайник.
Ленчик: Где этот урод? (Имея в виду Серегу).
Жора: Обещал сейчас придти.
Ленчик: Какой там сейчас? Осталось всего ничего.
Ожесточенно таскают. Притащив последний лист, валятся на диван.
Жора: Фу.
Ленчик: Устал.
Жора: Тоже устал. Притомился маленько.
Отдыхают.
Ленчик: Слышал, что по телеку вчера болтали? Будто дюралька от пси-мезонов не помогает.
Жора: Как не помогает? Да она влет расходится!
Марина Петровна вносит поднос с кексами.
Марина Петровна: Скушайте, детки, по кексику. Кексики что-то в последнее время из магазинов совсем исчезли, а раньше такие вкусные были.
Ленчик: Спасибо, тетя Марин.
Марина Петровна: Уж и не знаю, как вас благодарить. Все соседи уже окна заколотили, а у меня не заколочено. Лежишь ночью, не спишь, думаешь: а как невзначай залетит и спозаранку в окно вдарит?
Жора: Теперь не залетит. А если и залетит, с дюралькой все одно спать спокойней. Нервы целей будут.
Жуют кексы.
Вы сами-то, Марина Петровна, не прочь подзаработать?
Марина Петровна: Подзаработать? Как же я могу, Жора?
Жора (неопределенно): Возможности есть. (Дожевывает кекс). Могу взять в долг, под хорошие проценты. Тридцать процентов в месяц.
Марина Петровна: Даже не знаю, Жора. Надо с отцом, то есть с Павлом Александровичем, посоветоваться, только он еще из больницы не выписался. Вот пару листов потолще хочу над его койкой в больничной палате прибить. Береженого, как говорится… (Вспоминает). Да и денег у нас не то чтобы очень.
Жора: А… Как там его здоровье?
Марина Петровна (со слезами на глазах): Здоровья после загранплавания совсем никакого не осталось. Температура высокая третий месяц держится.
Жора: Вы, Марина Петровна, посоветуйтесь.
Звонок в дверь.
Жора: Серега.
Ленчик: Я его сейчас урою. Держите меня за руки и за ноги.
Буду дубасить тунеядца, пока не утомлюсь.
Марина Петровна в самом деле возвращается с Серегой, который бледен, как добываемый в карьере известняк, и еле может выговорить:
Серега: Там… Там…
Ленчик: Тебе когда сказали прибыть, урод? Мы всю дюральку без твоей помощи перетащили. Полчаса как закончили.
Марина Петровна: Сереженька, что случилось?
Серега: Женщину… прямо передо мной… в десяти метрах…
Жора: Прямое попадание?
Серега: Да… Сантиметров сорок в диаметре… Шла-шла, и вдруг без головы на асфальт падает… Ей голову оторвало, а в асфальте дыра… Я раньше только по телевизору…
Стучит зубами.
Жора: А мне уже приходилось, ебыть.
Марина Петровна: Помилуй Господи, что же на белом свете делается?!