Концерт «Памяти ангела»

CONCERTO Á LA MÉMOIRE D’UN ANGE

Eric-Emmanuel Schmitt

Copyright © Editions Albin Michel – Paris, 2010

© А. Петрова, перевод, 2011

© М. Брусовани, перевод, 2011

© Г. Соловьева, перевод, 2011

© Г. Погожева, перевод, 2011

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство АЗБУКА®

Эрик-Эмманюэль Шмитт – мировая знаменитость, это один из самых читаемых и играемых на сцене французских авторов. Маленький шедевр «Оскар и Розовая Дама», переведенный на без малого полсотни языков, прославил его имя.

Сборник новелл «Концерт «Памяти ангела» получил в 2010 году Гонкуровскую премию. Писатель, как всегда, предлагает блистательные, изысканные и… совершенно неожиданные сюжетные ходы.

Каждая история – маленький шедевр!

Великолепный рассказчик, Шмитт с неподражаемым изяществом дарит читателю маленькие золотые легенды. Каждая из коротких новелл, вошедших в «Концерт «Памяти ангела», по сути, небольшой роман. Искупление и проклятие – вот два крыла двуликого ангела, парящего над этой книгой…

Отравительница

– Атас! Отравительница!

Мальчики сбились в плотную, как кулак, кучку. В следующую секунду они стремглав бросились к реке и юркнули под каменный мосток на берегу, где жители деревни обычно полоскали белье; там, в прохладе и темноте, можно было незаметно наблюдать за дорогой; ребята перепугались не на шутку и теперь сидели, затаив дыхание.

Светило полуденное солнце, Мари Морестье неторопливо переходила улицу. Эта высокая опрятная женщина семидесяти лет, с прямой осанкой и суровым морщинистым лицом, была одета в черный накрахмаленный костюм с поясом на талии. Она шла медленно, то ли потому что неважно себя чувствовала в жару, то ли потому что боль в суставах превращала в пытку каждое движение. Ее слегка покачивало, и неловкость походки придавала силуэту особую царственность.

Дети стали перешептываться:

– Думаешь, она нас заметила?

– Давайте крикнем. Напугаем ее!

– Ну ты и дурак! Она же не боится никого и ничего на свете. А вот ты точно мог бы струхнуть.

– А мне не страшно.

– Только попробуй что-нибудь сделать, она тебя сразу прикончит! Как и остальных.

– Не страшно мне, говорю же…

– Ну и зря, ты же знаешь, ее покойные мужья были куда сильнее и крепче тебя.

– Пфф! Все равно ни капельки не боюсь…

Храбрость храбростью, но ребята решили оставить Мари Морестье в покое, и она удалилась, так и не услышав ни окликов, ни шуток в свой адрес.

Двадцать лет назад после двух судебных процессов дело Мари Морестье было закрыто, и она вышла из тюрьмы, где отбывала предварительное заключение. Большинство жителей Сен-Сорлен считали ее невиновной, но дети упорно полагали, что живут рядом с настоящей убийцей, и эта восхитительная опасность не давала им скучать. Впрочем, взрослые оправдывали Мари Морестье без всякого основания: им просто не удалось бы смириться с мыслью, что женщина, которая преспокойно разгуливает по их деревне, заговаривает с ними, ходит в их магазины и молится в их церкви, на самом деле – страшная преступница; нет-нет, их соседка непременно должна быть порядочным человеком, таким же, как и они.

Никому из местных жителей не нравилась эта гордая, сдержанная и острая на язык старуха, она не вызывала у окружающих ни симпатии, ни доброжелательности, и тем не менее каждый обитатель Сен-Сорлен радовался, что именно с его деревней связана история такой экстраординарной личности. «Отравительница из Сен-Сорлен», «Ведьма из Бюже», «Мессалина из Сен-Сорлен-ан-Бюже» – несколько месяцев подряд об этой сенсации трубили газеты, радио и телевидение. Шумиха вызвала всеобщий, хоть и нездоровый интерес, и Сен-Сорлен стал достопримечательностью, ради которой автомобилисты сворачивали с трассы и отправлялись в деревню, чтобы выпить кофе, пропустить стаканчик, перекусить на постоялом дворе, купить хлеба или полистать журнал в надежде случайно столкнуться с Мари Морестье. Зеваки удивлялись, что такая миленькая деревушка, отделенная от мира с одной стороны каменной изгородью, увитой дикими розами, а с другой – течением Роны, изобилующей форелью и щуками, такое ангельски тихое место, где жители стирают белье в кристально чистой проточной воде, могла стать приютом для безжалостной убийцы. Двусмысленная характеристика! Организуй обитатели этого местечка турбюро, они не придумали бы лучшей наживки для путешественников, чем Мари Морестье; впрочем, мэр Сен-Сорлен, довольный наплывом туристов, как-то раз на эмоциональном взлете объявил, что является «самым преданным фанатом Мари Морестье». Несложно угадать реакцию знаменитости на подобный комплимент – Мари Морестье обдала своего почитателя холодным, враждебным взглядом, не проронив ни слова.

Она прошествовала мимо постоялого двора с плетеной ивовой корзинкой в руках, не глядя по сторонам, – ей было отлично известно, что посетители трактира, завидев ее, уткнулись любопытными носами в зеленоватые квадратики оконных стекол и теперь исподтишка внимательно наблюдают за ней.

– Смотрите! Злодейка идет!

– Какая она высокомерная!..

– Да, не подступишься!

– Только подумать, скольких мужиков прикончила!

– Но ведь ее оправдали…

– Оправдали – это значит, что раньше она была виновна, дружище. Хозяин трактира, которого я как раз сейчас пытал на эту тему, сказал: нет дыма без огня…

Если большинство обитателей Сен-Сорлен и считали Мари Морестье невиновной, то предпочитали не распространяться об этом направо и налево, сохраняя таинственность, – вдруг у доверчивых гостей пропадет интерес. Не заставляя долго себя упрашивать, местные жители не только охотно показывали туристам дорогу, по которой прогуливалась Мари Морестье, и знаменитый дом на холме у реки, но и выкладывали по секрету ее привычки и ежедневные дела… Когда же речь заходила об обвинении в убийстве, каждый предусмотрительно отвечал: «Кто его знает?»

Миф поддерживали не только обитатели поселка, но и пресса: телевидение регулярно выпускало в эфир передачи о жизни Мари Морестье, подчеркивая неоднозначные, темные эпизоды; и хотя журналисты были обязаны рассказывать, что подозреваемую оправдали – иначе адвокат Мари Морестье добился бы от них выплаты штрафа за клевету, – они объясняли закрытие дела отсутствием улик, а не торжеством справедливости.

Преодолев еще десять метров, Мари Морестье остановилась и убедилась, что ее злейший враг на месте. Само собой! Раймон Пуссе, стоя спиной к витрине и держа в руках образцы тканей, заливался соловьем перед парой, заказавшей ему новую обивку для кресел.

«Осел. Грубый, как пакля для набивки мебели, и мерзкий, как конский волос», – подумала Мари Морестье. Она не слышала слов Раймона Пуссе, но с ненавистью буравила его затылок тяжелым взглядом.

– Мари Морестье? Это самая опасная преступница Франции, избежавшая наказания! Она три раза была замужем, и все ее мужья были богаче и старше ее. И все трое умерли спустя несколько лет после свадьбы. Вот ведь не повезло! И все три раза она стала наследницей! Дело привычки! Подозрения возникли у пятерых детей ее последнего супруга Жоржа Жардена, моего хорошего приятеля: Жорж всегда был в прекрасной форме, но стоило ему жениться на этой ведьме, как здоровье пошатнулось, он слег и за две недели до смерти изменил завещание в пользу Мари Морестье. Это уже было слишком! Началось расследование, и после эксгумации в телах покойников были обнаружены подозрительные следы мышьяка. В ожидании судебного слушания Мари Морестье отправили в тюрьму, но ни сыновьям, ни погибшим от этого, понятное дело, толку никакого. И как вы думаете, на что потратила деньги счастливая вдова? На своего любовника Руди, или Джонни, или Эдди, точно не помню, как звали несчастного америкоса. Кстати, он был молод – не то что мужья, старые развалины. Получив деньги, Мари нашла себе молоденького красавчика, сёрфера из Биаррица, который все бабки вбухал в машины, одежду и азартные игры. Обыкновенный жиголо, неотесанный и тупой как пробка. Впрочем, ему можно сказать спасибо – он отнял у Мари то, что она украла у других. Так ей и надо! Скажете, справедливость восторжествовала, но как бы не так – Мари Морестье пришила и плейбоя. На этот раз не ради денег, а потому что он ее бросил. Его больше никто не видел. Морестье клянется, что он сбежал за границу. А по мне, так его гниющее тело с привязанным к ноге камнем покоится где-нибудь на морском дне. Единственный, кто мог что-то знать об убийствах, – это Бланш. Миленькая простушка, младшая сестра Мари, ее любимица и протеже. И ведь не поверишь, что эта болотная гадина способна испытывать искренние чувства; но, верно, на коровьем дерьме тоже растут цветы. Да, только ее младшая сестра знала, но и она окочурилась! В самый разгар расследования. Мари в ее кончине, разумеется, обвинить нельзя, она же сидела за решеткой, отбывала предварительное заключение, а Бланш погибла в авиакатастрофе вместе с остальными ста тридцатью двумя пассажирами, стертыми с лица земли за долю секунды. Прекрасное алиби… Везет же! Можно подумать, у злодеев есть какой-то специальный бог. После смерти девчонки-простофили, которая путалась и сама себе противоречила, выступая с показаниями то как свидетель обвинения, то как свидетель защиты, адвокат и обвиняемая наконец успокоились, стали гнуть свою линию, и дело по оправданию ведьмы сдвинулось с мертвой точки.

Глядя, как Раймон Пуссен лихорадочно жестикулирует и с каждой минутой все больше краснеет, Мари Морестье еще на улице догадалась, что речь идет о ней. А покупатели, увлеченные рассказом Пуссена, даже не заметили, что преступница стоит прямо перед ними, за спиной прокурора, осыпающего ее проклятиями.

– Морестье воспользовалась кончиной сестры по полной программе! Она рыдала в три ручья, повторяя, мол, слава богу, Бланш погибла в авиакатастрофе, а то бы ее обвинили еще и в убийстве родной сестры. Ведь все считали, что Морестье убивает своих близких – мужей, сестру; ее даже подозревали в убийстве… как его… Руди, Джонни, Эдди – ну, того, с рокерским именем, якобы ее любовника, хотя труп не нашли, а парень удрал за границу, спасаясь от кредиторов или другой какой напасти, которую он нашел на свою задницу. Обвинение проверяло все и вся, казалось, что правосудие ищет повод наконец упрятать Мари за решетку. Адвокат обвиняемой, кстати, все время упирал на это, и правильно делал. Анализ почвы в районе местного кладбища показал, что в этом регионе в работах по уходу за захоронениями применяется гербицид с мышьяком, отчего любого покойника, пролежавшего в земле несколько лет, можно принять за отравленного мышьяком, особенно если его могилу часто поливал дождь. Так что Морестье и ее адвокат выиграли оба процесса. Заметьте, господа, я говорю «Морестье и ее адвокат», а не «правосудие и закон».

В этот момент торговец почувствовал острую боль в затылке. Он поднес руку к голове, решив, что боль вызвана укусом насекомого, затем обернулся.

На него в упор смотрела Мари Морестье. Старик обмер, у него сбилось дыхание.

Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами: она – холодным и тяжелым, он – испуганным. Раймон Пуссен всегда терялся в присутствии Мари Морестье; раньше ему казалось, что он в нее влюблен, и он даже пытался ухаживать, но с некоторых пор уверился, что ненавидит эту женщину.

Прошла долгая минута, прежде чем Мари Морестье наконец перестала играть в гляделки, пожала плечами и как ни в чем не бывало двинулась дальше.

Она прошла вдоль террасы кафе – внезапное появление железной женщины заставило посетителей на секунду замолчать, – затем открыла дверь в лавку мясника.

Разговоры затихли. Мари Морестье скромно встала в очередь, а продавец, словно повинуясь негласному уговору, оставил покупателя, показывая, что сперва займется ею.

Никто не возражал. Жители Сен-Сорлен не только признавали особый статус Мари Морестье, но и вели себя в ее присутствии с печальной покорностью. Не осмеливаясь продолжать прежний разговор и, конечно, не решаясь к ней обратиться – ведь народная молва уже давно сделала из нее чудовище, – люди просто хотели, чтобы она поскорее ушла.

Почему о ней не забывали? Почему, оправданная судом, она превратилась в легенду? Почему спустя десять, двадцать лет после расследования о ней продолжали говорить?

Потому что Мари Морестье была неоднозначной фигурой, в ней была загадка, что всегда привлекает внимание: например, ее внешность абсолютно не сочеталась с ее поведением. Обычно медсестры, выскакивающие замуж за богатых старых пациентов, – этакие цыпочки с пышными формами, они то и дело выставляют напоказ свою сексуальность и носят коротенькие платьица, обтягивающие округлости. Но Мари Морестье даже в молодости не выглядела молодой, задолго до положенного срока у нее уже был какой-то потрепанный, климактерический вид. Эта кобыла со строгим вытянутым лицом ходила в блузках с воротничком-стойкой и в массивных очках, а обувь ее скорее напоминала лыжные ботинки, чем женские туфельки. Словом, та, кого журналисты именовали «сердцеедкой», на вид была напрочь лишена желаний и сексуальности. Непонятно, как объяснить многочисленные браки подобной особы, и уж тем более непонятно, с чего в нее втюрился лохматый Руди, любитель травки и спортсмен в распахнутой на загорелой груди рубашке. Еще одно противоречие: по мнению обывателя, отравительница, тем более отравительница-рецидивистка, должна быть с остреньким носиком и мелкими чертами лица, несущими клеймо порока, мстительности, злобы; однако Мари Морестье напоминала скорее дотошную набожную учительницу, как будто она преподавала детям Закон Божий. Короче говоря, все, что рассказывали о Мари Морестье, не соответствовало ее облику: ни ее романы, ни ее преступления.

– Зачем же, я встану в очередь, – пробормотала Мари Морестье так смиренно и смущенно, словно подобная честь оказывалась ей впервые.

– Мадам, в своей лавке я поступаю так, как считаю нужным, – спокойно ответил мясник. – Покупатели согласны?

Люди из очереди кивнули.

– Тогда, пожалуйста, телячью печень для меня и кусочек легкого для моей киски.

Покупатели невольно восприняли этот заказ как рецепт очередного яда.

А ведь Мари Морестье обладала заурядной безобидной внешностью.

Впрочем, стоило за ней понаблюдать, как в душу закрадывались сомнения… Время от времени в ее глазах словно вспыхивала молния. Если бы взгляд мог убивать, то во время судебного процесса судья, заместитель прокурора и свидетели со стороны обвинения точно отправились бы на тот свет. Ее выступления были резкими и категоричными: одних свидетелей она обзывала кретинами, придурками, других – параноиками, по косточкам разбирала все показания, потом опровергала их, обезоруживая свидетелей меткостью замечаний, и была совершенно неотразима. После того как она разделывала какого-нибудь свидетеля, ничто уже не могло вернуть ему доверие суда, после нее оставалась лишь выжженная земля, где уже ничего не могло вырасти. Эта женщина или, скорее, это существо обладало дьявольским умом. Как бы она себя ни вела, она вызывала трепет. Виновна? Недостаточно порочная внешность. Невиновна? Недостаточно мягкости в лице. Проститутка? Нет, для этого надо, чтобы ее тело источало желание и поэтому было желанным. Любящая супруга дряхлых стариков? В этой женщине не было любви.

Пожилая дама приняла пакеты, протянутые продавцом:

– Спасибо, Мариус.

Мясник вздрогнул. Его жена, стоявшая за кассой, закашлялась. В устах Мари Морестье любое имя воспринималось как улика. Кроме того, за пределами семейного и дружеского круга никто не называл господина Исидора по имени: он не допускал подобной фамильярности. Как громом пораженный, мясник безропотно снес удар, а его жена, стиснув зубы и не произнеся ни слова – она предпочитала объясняться с мужем наедине, – отсчитала покупательнице сдачу.

Мари Морестье вышла из лавки, пожелав всем хорошего дня. Очередь вежливо проводила ее смущенным шепотом.

На улице Мари встретила Иветту с ребенком. Не поздоровавшись с матерью, она склонилась к новорожденному.

– Здравствуй, мой сладенький, как тебя зовут? – спросила она медовым голосом.

Четырехмесячный малыш, понятное дело, не мог ничего сказать, поэтому Иветта ответила за него:

– Марчелло.

Не поднимая глаз на молодую женщину, Мари снова улыбнулась младенцу, будто он сам ей ответил.

– Марчелло? Какое красивое имя! Намного изящнее, чем Марсель.

– Мне тоже так кажется, – радостно согласилась Иветта.

– А сколько у тебя братьев и сестер?

– Две сестры, три брата.

– Так ты шестой? Счастливое число.

– Правда? – удивленно воскликнула Иветта.

Пропустив реплику Иветты мимо ушей, Мари вновь обратилась к младенцу:

– А почему Марчелло? Твой папа итальянец?

Мать зарделась. Вся деревня знала, что Иветта спит с каждым встречным и понятия не имеет, от кого какой ребенок.

Взглянув наконец на Иветту, Мари широко улыбнулась ей и вошла в булочную «Золотая галета». Покупатели уже давно следили за разговором на улице, чувствуя неловкость.

Было ли поведение Мари Морестье дружеским жестом или язвительным упреком? Сложно сказать. Когда Мари Морестье высказывала свое мнение, его не принимали на веру, считая Мари лицемеркой. О чем бы ни говорили ее мимика и слова, они прежде всего говорили о строгом контроле. Виртуозное интонирование речи, хлопанье ресницами – все работало на создание жалостливой, гневной, трагической, покорной или взволнованной маски. Она была завораживающей актрисой, ибо не скрывала своей игры. Напротив, ее искусство отстаивало свое право на нарочитость. В своей неестественной игре Мари Морестье никогда не забывалась, она всегда сохраняла бдительность. Некоторые считали, что это свидетельствует о лживости, другие, напротив, воспринимали как проявление порядочности.

– Половинку багета, пожалуйста!

Никто, кроме Мари Морестье, не покупал половинку багета; а даже если порой у кого-нибудь и возникало такое желание, булочник выгонял беднягу вон несолоно хлебавши. Но когда в один прекрасный день он попытался объяснить Мари, что продает либо целый багет, либо ничего, она ответила ему так:

– Отлично. Когда начнете выпекать хлеб, который не будет черстветь за три часа, скажите. Я буду покупать по целому багету раз в два дня. А пока только половину.

Пока Мари Морестье расплачивалась, одна из туристок, не сдержавшись, вдруг выкрикнула:

– Мадам, вы не откажетесь дать мне автограф?

Мари нахмурилась так, словно не на шутку рассердилась, но очень отчетливо произнесла:

– Конечно.

– Большое спасибо, мадам, спасибо! Я вами просто восхищаюсь. Я видела по телевизору все передачи про вас.

Мари окинула женщину многозначительным взглядом, в котором легко читалось: «Бывают же дураки», поставила свою подпись, вернула туристке блокнот и ушла.

Как Мари Морестье относилась к своей не меркнущей с годами славе? С одной стороны, казалось, что это для нее тяжелый груз, но с другой (многие детали могут быть тому подтверждением) – Мари наслаждалась своей известностью, она была заметной гражданкой и с удовольствием восседала на празднествах, банкетах и свадьбах. Если журналисты хотели взять у нее интервью или сделать фотографии, она сперва обсуждала со своим адвокатом, сколько с них запросить. Прошлой зимой, когда Мари лежала дома с тяжелым гриппом, обитатели Сен-Сорлен, в страхе потерять свою главную достопримечательность, приходили ее проведать, и больная, несомненно, получала от этого удовольствие. А как-то раз нынешним летом, в самую жару, присев за столик кафе, чтобы выпить воды с мятным сиропом, и обнаружив, что кошелек остался дома, Мари Морестье вместо извинений бросила официанту: «Я приношу вам такой доход, что вы могли бы сами заплатить за меня».

Медлительная, немного сутулая и словно скованная собственным телом, Мари Морестье повернулась и стала подниматься вверх по склону к себе домой. Со временем она все больше входила в роль жертвы судебной ошибки. В самом начале она, конечно, сделала несколько глупостей: например, сразу после ее освобождения один популярный журнал опубликовал снимок бывшей подозреваемой, где она улыбалась во весь рот, стоя в саду, среди любимых роз, поглаживая кота и совершенно не скрывая радостного расположения духа. Это была катастрофа; беззаботное веселье Мари Морестье не имело ничего общего со скорбью вдовы или меланхолией женщины, угнетенной тюремным заключением. Как только материал напечатали, посыпались злобные статьи, в которых вновь и вновь поднимался вопрос о ее виновности и неразгаданных сторонах дела. Впоследствии Мари Морестье навсегда вжилась в образ несчастной жертвы, этакой подстреленной птицы.

Она шла по улице, разделяющей деревню надвое. На холме, выше крыш домов и голых ветвей платанов, простирались грустные, как звери в зоопарке, поредевшие и осунувшиеся мартовские виноградники – лишь ловким, изворотливым побегам удавалось проскользнуть между рядами проволоки.

Проходя мимо церкви, Мари вздрогнула.

Оттуда раздавалась музыка. Но почему? Может ли быть, что…

Мари взбежала вверх по ступенькам так быстро, как только позволяли мозоли и артроз, толкнула дверь, которая в ответ скрипнула, и, зачарованная происходящим, позволила звукам, подобно глубокому аромату, ласково прикоснуться к ней, окутать ее, проникнуть внутрь.

Молодой священник играл на фисгармонии.

Он был божественно, неслыханно красив. Один в нефе, бледный, будто напудренный, с идеально очерченным ртом в форме сердечка, он весь светился, озаренный золотым светом, который через витраж падал прямо на плечи юноши. Сияющий ярче алтаря, притягивающий сильнее, чем распятый Иисус, человек, извлекавший из инструмента дивные звуки, которые поднимались вверх, достигая сводов, был центром всей часовни. Загипнотизированная движением его белоснежных рук, ласкающих клавиши инструмента, Мари Морестье наблюдала за молодым человеком, и ей казалось, будто к ней снизошел сам Господь. Тарахтение мопеда на улице отрезвило обоих.

Внезапно обнаружив, что он не один, священник перестал играть и встал, чтобы поприветствовать прихожанку.

Мари Морестье едва не лишилась чувств. Священник, еще совсем юноша, оказался невероятно высоким и стройным; он улыбнулся, глядя на Мари, и его лицо засветилось, как у любовника на романтическом свидании. Казалось, еще чуть-чуть, и он раскроет ей свои объятия.

– Здравствуйте, дочь моя. Я новый священник Сен-Сорлен. Я только вышел из семинарии, и это мой первый приход. Мне очень повезло. Не каждому выпадает счастье оказаться в такой живописной деревушке, правда?

Смущенная глубоким бархатным тембром его голоса, Мари пролепетала в ответ, что это жителям Сен-Сорлен очень повезло.

Священник стремительно приблизился к Мари:

– Я аббат Габриель.

По спине у Мари пробежали мурашки. Ангельское имя совсем не сочеталось с его низким голосом.

– С кем имею честь? – спросил он, удивленный ее молчанием.

– Мари…

Мари сомневалась, стоит ли называть полное имя. Она боялась, что столько раз упоминавшаяся в криминальных разделах прессы фамилия омрачит прекрасное лицо священника, лишив его детской улыбки. Тем не менее она решилась:

– Мари Морестье.

– Очень приятно познакомиться, Мари Морестье.

Затаив дыхание, она с радостью отметила, что молодой человек нисколько не смутился, не встревожился и вообще не выразил никакого неодобрения, – невероятно! Странно… Юноша говорил с ней так, словно она была самой обыкновенной прихожанкой, не судил ее, не пытался запереть в клетку для диковинных животных.

– Мари, вы часто ходите в церковь?

– Я каждый день бываю на службе.

– Ваша вера всегда была сильной?

– Господь не вынес бы моих сомнений. Не будь я достойной Его, Он бы в два счета исправил положение.

Она хотела выглядеть скромной и жалкой, но вдруг поняла, что произнесла слова, полные гордыни. Достойной Господа! Исправил положение! Аббат Габриель несколько секунд размышлял, пытаясь осмыслить сказанное.

– Вера – это милость.

– Именно! Если бы наша вера ослабла, Господь живо пнул бы нас под зад, чтобы ее укрепить.

Мари не верила своим ушам. «Пнуть под зад»! Она никогда не употребляла подобных слов. Что с ней стряслось? Она орала, как вояка на поле боя, грубо и с молодецким задором. А может, ей просто хотелось быть мужчиной рядом с таким нежным созданием, как этот священник? Окончательно смешавшись, она опустила глаза, готовая признать свой промах.

– Итак, дочь моя, встретимся в семь утра на службе?

Она разинула рот и кивнула. «Он простил меня, – подумала Мари. – Что за прекрасный человек!»

На следующий день она встала ни свет ни заря и по утренней прохладе пришла к мессе раньше всех.