Граф Феникс. Калиостро

Указ против кожедирателей

Выходя из столовой, Иван Перфильевич хватился своего молодого секретаря – князя Кориата, который должен был доложить ему несколько бумаг из скопившихся уже в портфеле и касавшихся дел как театральных, так и сенаторских. Кроме того, Елагин смутно помнил, что государыня повелела ему сочинить черновик некоего указа и поднести ей для одобрения, но о чем тот указ, хоть убей, он припомнить не мог.

– Где же милейший мой Кориат? Куда это он сокрылся? – вопрошал Елагин, спускаясь в просторный вестибюль масонского дома, где стояли кумиры Меркурия[69] и Асклепия.

– Кажется, молодой человек сильно огорчился, не найдя прекрасной супруги Калиостровой в саркофаге, – с улыбкой заметил князь Мещерский.

– Да, да! Мой милый секретарь крушился сим обстоятельством и не мог перенесть, что прекрасная без остатка расточилась. Хе, хе, хе! – шутил и Елагин.

– Думать должно, не без остатка. И подлинно, было бы жаль, если бы мы лишились такой прелестницы. Формы ее Афродитиным подобны, плечи Цереры[70], бедра Амфитриты, а лядвии[71] Помоны! – Говоря это, Мещерский делал руками округлые жесты, как бы осязая формы таинственной супруги Калиостро.

– Обратися, обратися, Суламитино, обратися, обратися, и узрим тебя! – со сладострастным выражением старого сатира на лице цитировал между тем «Песнь песней» Соломона[72] главный директор театров. – Чрево твое яко стог пшеницы, огражден в кринех[73]! Два сосца твоя яко два млада близнеца серны!.. Надеяться надо, что господин Калиостро супругу свою не вовсе обескровил, что мы еще увидим сию прелестную!

– Можно сказать, что она полносочна, как спелый златой яблок Гесперидских садов[74], – причмокивая, не унимался Мещерский.

– Секретарь мой от прелестной Калиострихи сильно растрепан! Но думаю, что ежели он и не нашел ее во гробе, то с помощью полновесных червончиков легко на ложе неги обретет. Все иностранки сим промышляют!

Говоря это, собеседники вышли к подъезду. Через минуту лакеи рассадили их по каретам, и братья каменщики разъехались.

Елагин чувствовал себя прекрасно. Калиостро он окончательно считал только ловким фокусником, шарлатаном и промышленником. Находясь в состоянии легкого, приятного опьянения, несмотря на проведенную без сна и полную волнения ночь, Иван Перфильевич на редкость был бодр, беспечен, и только приятное расслабление покоило его в быстро катящейся карете. Глухие приступы подагрических болей, дававшие о себе знать в начале заседания капитула, теперь исчезли. Приятная дремота овладевала им порой. Потом, просыпаясь, старик начинал мечтать о предстоящем свидании с певицей.

Когда карета остановилась и лакей открыл дверцу, Иван Перфильевич выпорхнул из нее легкой птичкой. Габриэлли подлинно ожидала его, весьма гневаясь, как сообщил с таинственно многозначительным видом старый камердинер, отсутствием директора театров. Елагин улыбнулся и осведомился, где его секретарь. Оказалось, что он давно ожидает в кабинете с приготовленными бумагами.

– Еще доложить имею вашему превосходительству, что от государыни пакет прибыл, – сообщил камердинер.

– Ах, Боже мой! Верно, насчет указа! Или опять этот несносный Паэзиелло наябедничал!

Иван Перфильевич поспешил в кабинет. Секретарь почтительно встретил его – никаких следов ночных волнений в облике молодого человека не обнаруживалось. Он подал пакет от государыни.

«Иван Перфильевич, – писала Екатерина. – Тебе подобного ленивца на свете нет. Никто столько ему порученных дел не волочит, как ты! Где указ против кожедирателей, сиречь ростовщиков, коего вам наискорее заготовить велела? Впрочем, благосклонная вам Екатерина».

– Указ против кожедирателей! Боже мой! Совсем из головы выскочило! – вскричал в крайнем смущении Елагин.

Екатерину беспокоило чрезвычайное развитие в столице ростовщического промысла. Евреи, итальянцы, молдаване, греки, даже индийцы – ростовщики разных национальностей – пили кровь из золотой гвардейской молодежи, опутывая щеголей и мотов паутиной долговых обязательств. Недавно в отчаянии, видя себя в неоплатных долгах, один кавалергард, отличенный государыней за статность и благородство характера, поверг на усмотрение монаршее горестное свое положение. Екатерина решила издать указ против ростовщиков для обуздания их жадности и поручила составление его Елагину. Но за множеством театральных, масонских, амурных и столовых дел Иван Перфильевич о приказании государыни запамятовал совершенно.

– Указ совершенно и давно готов! – доложил князь Кориат. – Но ваше превосходительство не удосуживались бумаги вообще просмотреть, потому и на благоусмотрение ваше никак не мог я представить указа.

– Хорошо, любезный князь, я знаю ваше мастерское перо! Положите указ в мою малахитовую портфель, и я сейчас свезу его государыне! Кто в приемной? Много ли просителей?

– Весьма много. Как насчет дел в Сенате, так и по театральной дирекции. Поставщики по счетам. За постройку париков.

– Хорошо, хорошо! Скажи им, что сегодня приема не будет, не будет!

– Осмелюсь доложить, многие уже на четвертый прием являются с крайними нуждами.

– Не могу, милый князь! Я должен сейчас же во дворец ехать. Государыня гневается, и письмо ее холодностью исполнено. А просителям скажи что-нибудь… Успокой их. Ты умеешь… А я сейчас…

Камердинер появился и с таинственным видом доложил, что госпожа Габриэлли весьма волнуется.

– Ах, Боже мой! Где она? В кабинете? – всполошился Иван Перфильевич.

– Так точно, в кабинете, ваше превосходительство.

Елагин повернулся несколько раз перед простеночным зеркалом, которое отразило приземистую, коротенькую фигурку старика с длинными руками, с отвислым брюхом, в поношенном, вышедшем из моды кафтане со звездой на груди. Оправив жабо и парик, Иван Перфильевич горошком покатился в секретный кабинет, где ожидала его итальянская певица. Приятная мысль о свидании с прелестницей, однако, соединялась с некоторым страхом. Елагину хорошо был известен неукротимый и взрывчатый южный характер Габриэльши.

Несчастный танец

Кабинет представлял собой довольно просторный покой, устланный ковром, с мягкой мебелью, покойными софами, камином, фарфоровыми статуэтками, изящными ширмами, безделушками и скорее походил на интимную гостиную модницы, чем на комнату, предназначенную служить сенатору и статс-секретарю. Потолок был расписан довольно откровенной античной манерой – в нем изображалась нагая улыбающаяся Афродита, смотрящаяся в зеркало, которое держали перед ней крылатые Эроты[75]. У ног богини сидел мускулистый, курчавый и низколобый влюбленный Геракл[76]; львиную шкуру и дубину его тащили прочь, пыхтя от натуги, другие крылатые божки. Геракл дерзновенной рукой касался прозрачного шарфа, наброшенного на пышные бедра богини…

Но это мифологическое изображение всюду сопровождали какие-то мистические знаки. Так, Афродита сидела в солнечном диске, а ноги ее опирались на луну. Над головой ее блистали семь звезд. Между грудей висел золотой пламенеющий треугольник. Оправу зеркала, в которое она смотрелась, составлял змей, кусающий себя за хвост.

Иван Перфильевич застал Габриэльшу сидящей на софе и нетерпеливо бьющей ногой о ковер. Очи и щеки итальянки горели. Пальцы рвали кружевной платок. Она казалась львицей, готовой тотчас прянуть на жертву ярости своей. Одета была актриса чрезвычайно ярко и роскошно, в тюрбане с перьями, осыпанном бриллиантами. Бурно дышащая под кисеей ее мощная грудь, казалось, рвалась из тесного платья.

Едва ли не к самой императрице входил Иван Перфильевич с таким страхом и почтительностью, с каким приблизился к певице. Он весь расплылся в сладчайшей улыбке, склонил голову набок и как-то вилял полами кафтана, точно провинившийся пес хвостом.

– Прелестна, как весеннее утро, росой опрысканное! Очаровательна, как духовитый куст роз, распустивших распуколки[77] навстречу солнечным лучам!

Говоря эти комплименты на французском языке, Иван Перфильевич взял руку красавицы и хотел ее поцеловать. Но она вырвала ее, поднявшись с софы во весь рост, уперла в крутое бедро, а другой стала быстро махать перед самым лицом главного директора над спектаклями и зрелищами, так что тот испуганно подался назад. В то же время Габриэлли весьма громко и звонко, можно сказать во все горло стала кричать, мешая французские слова с итальянскими проклятиями:

– Так вот как вы со мной поступаете! Я жду здесь два часа, посылаю к вам известить, что я здесь, а вас все нет! Чудовище, варвар! Где вы были? Отвечайте мне сейчас же, где вы были?

– Очаровательная, простите, что заставил вас столько времени ждать, – говорил Елагин умоляюще. – Видит небо, я был занят важными, крайне важными делами!

– Этот запах, – вскричала певица, раздувая ноздри своего орлиного носа и втягивая в него воздух, – этот запах, идущий из вашего рта, отлично объясняет мне, какими вы делами занимались! Вы пили вино! Вы забавлялись! Вы всю ночь забавлялись! Но с кем? Я вас спрашиваю: с кем вы пили и забавлялись?

– Но ничего подобного! Вы совершенно ошибаетесь. Я только что вернулся из важного заседания друзей человечества и благотворения, тянувшегося всю ночь. Мы собираемся…

– Я знаю, что вы собираетесь и кто и где, – оборвала его экспансивная актриса. – Но почему же от вас так вином пахнет? Вы пили? Вы кутили? С кем же?

Вопрос был поставлен ребром и столь грозно, что Иван Перфильевич невольно вытянул руки перед лицом, будто защищаясь от удара.

– С моими друзьями, прелестная, с достопочтенными каменщиками, упражняющимися в отыскании грубых, диких камней для основания будущего храма всеобщего человеческого благополучия, – проговорил он, заикаясь и в то же время незаметно подтаскивая кресло так, чтобы оно оказалось между ним и певицей.

– Вы пили с каменщиками? Вы отесывали что-то вместе с ними?! О, неотесанный северный варвар! О, низкий лжец! Я все знаю. Посмеете ли вы утверждать, что эта новая, эта Серафима, называющая себя графиней Санта-Кроче, не была с вами в эту ночь? Вы с ней пили? Она просила вас принять ее в придворную труппу? И вы, конечно, не могли ей отказать! Вы передали ей мои роли! Вы влюблены в нее, сладострастный старик!

– Ревность! Теперь понимаю, – не без самодовольства, несмотря на опасное свое положение, подобное положению скифа на римской арене нос к носу с разъяренной львицей из жгучих ливийских пустынь, сказал Елагин. – Но вы напрасно, прелестная, назвали меня стариком: мудрый хранит в себе дух юности. К тому же мы, посвященные, обладаем тайной восстановления вещества и обновления составов тела. В сию минуту, например, я так легко себя ощущаю, как никогда.

– Вы не отвечаете, но я знаю все. Моя карлица познакомилась с этой Серафимкой. И ее муж был у меня. Но я не думала, что это такие ловкие пройдохи. Я отлично знаю, что вы их пригласили на ночное заседание капитула. Я знаю, что Серафимка вернулась только на заре.

– А, так она вернулась! – не удержал радостного восклицания Елагин, успокоенный, что женоубийство и обескровливание, показанные в ложе, были только фокусом и супруга Калиостро цела и невредима.

Но это восклицание окончательно вывело из себя Габриэлли. Лицо ее стало подобно маске античной Горгоны[78]. Черные кудри разметались, как змеи. Казалось, она сейчас же вцепится и когтями и зубами в растерянного директора зрелищ. Голос ее при этом достиг таких пронзительных нот, что Елагин опасался, как бы его секретарь и даже просители в отдаленной приемной не услышали эти вопли.

– Вы, верно, хотели бы с ней никогда не расставаться. Вы уже влюблены в нее, как обезьяна! Вы с ней угощались! Вы условились уже с ней! Я знаю, знаю. Она хочет петь и играть в операх. Пусть она поет дурно! Пусть голос ее ничтожный! Карлица мне говорила. Она слышала ее свинячий визг. Но что из того? Вы способны на все. Я вас знаю. Всякая развратная баба, лишь бы она была для вас новая, веревки из вас может вить! Ах, я не могу этого выносить! Я умираю! Я задыхаюсь! Не могу! Не могу! Ах!

Габриэлли схватилась за сердце и упала на софу почти в судорогах.

– Успокойтесь, божественная! Успокойтесь, прелестная! – умолял Елагин. – Ничего подобного. Клянусь вам, ничего подобного! Она на сцену не просилась. Мы и голоса ее не слыхали. Она только участие принимала в фокусах, показанных мужем ее, который оказался известный шарлатан, во всей Европе прославленный под именем Калиостро.

Имя это возымело волшебное действие на Габриэлли. Она мгновенно утихла и поднялась на софе.

– Калиостро, говорите вы? Так это сам Калиостро! – с некоторым благоговейным страхом произнесла певица.

– Да! Да! Калиостро! Явный шарлатан и промышленник, – говорил Елагин, радуясь успокоению итальянки, припадки неистовой ярости которой были хорошо знакомы не только ему, но и всей труппе и нередко вели к самым плачевным последствиям для личности поклонников знаменитой дивы. – Итак, успокойтесь, все опасения ваши совершенно неосновательны. После фокусов сей Калиостро с супругой таинственно исчезли. Полагаю, чрез подговор слуг. О сем мой камердинер учинит следствие, и, конечно, истина не замедлит явиться. За ужином, точнее в ранний фриштик[79] обернувшимся, женского пола отнюдь не присутствовало. Успокойтесь, прелестная!

Иван Перфильевич преклонил колено пред сидевшей на софе красавицей.

– Ах, я не могу вам верить! Вы меня обманываете! Все вы – лжецы, низкие лжецы с женщинами! – утомленным голосом говорила Габриэлли.

– Божественная, уверьтесь в правде моих слов. Я сейчас еду во дворец и, между прочим, возобновляемый с вами контракт везу к окончательному утверждению государыней.

– Нет, мне мало ваших уверений. Тем более что она – жена Калиостро, который все может!

– Все может? Ну, он едва ли все может. А в российских пределах, думаю, ничего ровно не может, кроме вранья и фокусов.

– О, это сильный человек! Я знаю, – сказала певица. – Но я вам на слово не поверю. Поклянитесь!

Она достала медальон, висевший на ее груди, поцеловала и протянула директору.

– Здесь святая гостия! Коснитесь и клянитесь, что не возьмете на сцену Калиостершу.

Делать было нечего, Иван Перфильевич коснулся и поклялся Габриэльше на католической святыне, что не возьмет на сцену Эрмитажа Калиостершу.

– Моя карлица видела ее днем, дома, – говорила певица, понемногу успокаиваясь. – Она уже не первой молодости и сильно отцвела, помята и потрепана. Ведь муж возил ее повсюду с собой. И она совсем не графиня, а была служанкой в остерии, в Риме. Ее настоящее имя – Лоренца, да, Лоренца Феличиани. Моя карлица все узнала.

– А настоящее имя графа Калиостро?

– Этого я не знаю, совершенно не знаю.

– Итак, вы поверили, успокоились! Боже мой, кто может в вашем присутствии думать хотя бы о самой Венере! Ну, дайте вашу ручку, восхитительное существо!

Габриэлли протянула руку, благоухающую мускусом, но грубая ладонь которой свидетельствовала о домашних трудах певицы. Восхищенный директор покрыл ее поцелуями и присел на софу подле итальянки.

– Божественная! Один поцелуй! – шептал влюбленный старик. – Я чувствую себя, словно выпил эликсира молодости. Где твои угрозы, господин Великий Кофта! Хе! Хе! Хе!

Иван Перфильевич попытался обнять мощный стан знаменитой певицы. Бурные проявления тигровой страстности южного ее темперамента вообще обладали свойством как бы электризовать ее поклонников, хотя нередко в их головы летели башмаки и различные хрупкие бьющиеся предметы, а нередко и щеки принимали отпечатки мужественной десницы итальянки и даже крепких ее ногтей.

Медленно, как вулкан, утихая, певица отстранилась от директора спектаклей.

– Вы сказали, что везете мой новый контракт императрице? – строго спросила она.

– Видите ли, прелестная, он, собственно, не совсем новый. Вы получите дополнительно всю сумму, вами желаемую, в виде сверхконтрактных пособий. Итак, хотя контракт старый…

– Как старый? – мгновенно воспламеняясь снова, воскликнула певица. – Что значит – старый контракт?

– Я говорю и ручаюсь, что вы все получите, что желаете. Театральные суммы все в моих руках. Кроме того, воспособление единовременной безвозвратной суммы в тысячу червонцев мною через князя Григория Александровича совершенно исхлопотано.

– Тысячу червонцев! Но Безбородко обещал Давии пятьдесят тысяч червонцев! Контракт! Я требую, чтобы со мной был заключен новый контракт! – кричала певица, почти столкнув директора с софы.

– Новый контракт мною был государыне представлен, но не удостоился милостивого благоусмотрения. Государыне императрице утвердить его было не угодно, но повелеть изволили контракт возобновить, как было. Что же мог я поделать? Воля монархини священна, – разводя руками, говорил Иван Перфильевич.

– Но, кажется, ваша императрица достаточно богата! – раздувая ноздри орлиного носа, говорила Габриэлли с нервным хохотом и клокотанием в соловьином своем горле.

– Государыня изволила выразиться, что такие жалованья у нее фельдмаршалы получают!

– Фельдмаршалы?! Ну и пусть эти ее фельдмаршалы и поют для нее! – Габриэлли решительно встала. – Сейчас принесите мне контракт, и я разорву его в клочья. Я не останусь и трех дней в России. Можете, если хотите, взять примадонной Лоренцу Калиостро. Я не желаю больше служить в вашем балагане, не желаю дышать воздухом вашей грязной, варварской страны! Давайте контракт! Давайте сейчас контракт! И кланяйтесь вашей императрице!

– Бо-бо-божественная, ради всех святых! – взмолился Елагин. – Успокойтесь! Я же говорю вам, что вы больше того получите.

– Я не хочу ничего. Отдайте мой контракт! Со мною здесь поступают, как с ничтожной фигуранткой. Все монархи Европы добиваются наперебой той чести, чтобы я пела на их придворных сценах. Я видела у ног своих принцев, я – дочь повара и жидовки!

– Умоляю вас, очаровательная, несравненная, не принимайте столь необдуманного решения в разгоряченном состоянии. Вы – гордость и украшение Эрмитажа! Вы – императрица нашей сцены! Что значат контракты в России? У нас даже и законы ничего не значат. Написано и утверждено одно, а на самом-то деле бывает совсем другое! На коленях вас умоляю, не настаивайте, подпишите старый контракт и оставайтесь в России!

– Хорошо, я останусь. Вы просите – я останусь и подпишу контракт. Но с одним условием!

– О, все, что только в моей возможности, я всегда…

– Это в полной вашей возможности, тем более что вы сами хвалились необыкновенной легкостью в теле и ногах после ночного заседания с Лоренцей и завтрака. Так протанцуйте сейчас передо мной, и тогда я на все согласна.

– Но, прелестная, что это вам вздумалось? – изумился Елагин. – Как же это я вдруг буду танцевать? И зачем это вам надо? Вы шутите.

– Нисколько, – хладнокровно сказала певица. – Или вы протанцуете, или я отказываюсь возобновлять контракт и уезжаю из России.

– Но… я давно не танцевал и все позабыл. И меня могут увидеть…

– Вас никто не может увидеть, кроме меня. Протанцуйте, не упрямьтесь.

– Требование ваше, прелестная, довольно удивительное! Прилично ли в моем возрасте, в звании статс-секретаря и сенатора танцевать подобно юному пажу!

– Если так… прощайте! – Итальянка решительно направилась к двери.

– Постойте! Постойте! – кинулся вслед за ней Елагин. – Ну, хорошо! Если вы требуете, я протанцую. Возил же на себе Лаису[80] древний мудрец. Но как же без музыки?

– О, я буду бить такт в ладоши! – Итальянка вдруг улыбнулась, обнажив блестящие, широкие и довольно неровные зубы. Затем, сверкнув задорно очами, принялась пощелкивать пальцами.

– Эх-ма, была не была! – по-русски крикнул старик. – Да что вы думаете, – продолжал он уже по-французски, – я не сумею протанцевать? Да я всякого молодчика обгоню.

И Елагин встал в позицию. Выпитое за завтраком вино вместе с опьяняющей близостью огненной итальянки ударило старику в голову. Дух мальчишества, циничной насмешливости, вольтерьянства и горацианства, обычно скрываемый Елагиным под придворным кафтаном со звездой или под мантией и знаками наместного мастера, овладел им. Ему в самом деле захотелось щегольнуть молодечеством перед красавицей.

Электрическая сила какая-то, дивный эликсир молодости разлился по его членам и суставам. Казалось ему, что сам Меркурий подвязал к его ногам крылышки. Он забыл о делах, о необходимости спешить во дворец. Кругом все сияло: улыбалось веселое утро, Афродита с потолка как бы одобряла его, воздух наполнялся золотистыми искрами, окружающие предметы окружила дивная радуга. Габриэлли, прищелкивая, напевала мотив модного танца. Казалось, в горле ее переливаются серебряные колокольчики. Сами собой ноги Ивана Перфильевича стали на цыпочки, заняли позицию, руки округлились, улыбка появилась на поблекших губах его, и он пустился тщательно выделывать сложные па танца. Коротенький толстенький старичок со съехавшим набок париком, он представлял собой в эту минуту забавнейшую фигурку. Носик его пламенел и глазки утонули в румяных, дряблых щечках, сладко загораясь негой поздних желаний. Но сам себе он казался и стройным, и молодым, и грациозным.

– Вот как танцуют! Раз-два-три! Раз-два-три! Вот как это танцуют! Ну, господин Великий Кофта, где ваши угрозы? Раз-два-три!

Но вдруг, когда Иван Перфильевич хотел повернуться на одной ноге в особо сложном пируэте, стопа его поскользнулась, и он грузно шлепнулся на пол.