Голодная пустошь
- -
- 100%
- +
Селена Аподака.
Рядом с головой лежало что-то бледно-голубое. Кусочек шерстяной шапки. К которому прилип зрачок.
Тана едва успела дернуться чуть в сторону, и ее тут же вывернуло наизнанку. Она изо всех сил старалась сдержаться, но зов природы был неумолим. Она согнулась в спазме, прижала руки к коленям, и ее вырвало снова, и снова, и так до тех пор, пока в желудке и во рту не осталось ничего, кроме горькой желчи, от вкуса которой желудок опять свело. Тяжело дыша, вся потная, она ждала, пока отпустят спазмы.
– Все хорошо, мэм? – позвал Ван Блик. Она грязно выругалась, вытерла рот рукавом.
– Нормально.
Да просто охренеть, как круто. Разблевала свое ДНК по всему месту происшествия.
– Может, тебе помочь?
– Стой, где стоишь. Прикрывай меня.
Ее вывернуло в последний раз, и Тана снова выругалась. Обычно она могла себя контролировать. Но теперь ее тело ей не принадлежало. Им командовало маленькое существо, растущее в ее матке. Даже здесь, рядом с кровью и смертью, оно напоминало о себе, оно отчаянно боролось за жизнь. И Тану накрыло такое острое и внезапное желание выжить – ради ребенка, – что у нее перехватило дыхание.
Она чуть помедлила, пытаясь успокоиться, думая, как лучше справиться с задачей. Один из огороженных участков должен был занять около двадцати семи квадратных футов. Не то чтобы много, но лучше, чем ничего, потому что, если волки или медведь вернутся до рассвета, удар током по крайней мере задержит их. Настолько, что она или Ван Блик успеют выстрелить.
На случай, если опять пойдет снег, она прихватила с собой два куска брезента, чтобы накрыть трупы.
Установка изгороди требовала много времени. И хорошо – лучше, чем сидеть, таращиться на весь этот кошмар и ждать новых хищников. Осторожно, стараясь наступать в свои же следы, Тана вернулась туда, где можно было поставить рюкзак. Налобный фонарь двигался туда-сюда, в тумане прыгали тени. Птица, вероятно сова, низко пролетела над долиной, хлопая крыльями. Тана подняла глаза, увидела большую тень, которая затем исчезла в темноте.
Ее не отпускало чувство, будто за ней следят, будто за ней наблюдают невидимые глаза.
Она перевела взгляд на утес, где виднелась неуклюжая фигура Ван Блика, бродившего взад-вперед. По спине поползли мурашки. Этот человек был опасен, ничем не лучше хищника. Тана постаралась взять себя в руки. Это все усталость. Гормоны. Повышенный сахар в крови. Жестокость, кричавшая из темноты. Мысль о том, что она должна была убить столько красивых волков, которые просто делали то, что им назначила природа, – выживали. Охотились. Ели мясо.
Сначала она распаковала два куска брезента. Осторожно подошла к телам, бережно накрыла. Потом вернулась к своим вещам, склонилась к рюкзаку, стянула и убрала перчатки. Голые пальцы тут же замерзли, она с трудом развязала мешки с изгородью, принялась распаковывать столбы. Потом подтащила их к трупам, и, с трудом найдя место, свободное от камней, воткнула в землю первый столб под углом в тридцать градусов. Потом перешла к следующему. Установив все столбы, размотала тонкую проволоку, стала натягивать от столба до столба. Это была кропотливая работа, пальцы щипало от холода. Спустя час она разделалась с ней, подключила генератор и пошла к Ван Блику, с ружьем в руках сидевшему на камне под утесом. Фонарь лежал позади него, на булыжнике, и лил свет в кромешную ночь. Она выключила свой фонарь, чтобы сберечь батарейки, села рядом с Ван Бликом. Был почти час ночи, понедельник. Еще по меньшей мере семь часов до бледного рассвета. Если батарейки в фонаре Ван Блика сядут, у нее по крайней мере будет замена.
Часы шли. Стало холоднее. Спокойнее. Больше животные не приходили – как будто до них дошли слухи, что здесь плохое место.
– Первый раз видишь кровь, да, констебль? – тихо спросил Ван Блик.
– Да нет, я просто траванулась.
Он не ответил.
– Думаю, инфекцию подцепила, – продолжала она. – Тут ходит. У Розали, нашего диспетчера, внук заболел.
Зачем она оправдывалась? Она не должна была врать. Могла этому радоваться, гордиться. Хотя утренняя тошнота, черт бы ее побрал, должна была уже прекратиться – все-таки пятый месяц. С другой стороны, а кого бы не стошнило при виде такого? Или это признак того, что ей не стать хорошим полицейским? Не суждено однажды выбиться в детективы по расследованию убийств?
Она подумала о Ван Блике.
– А ты…
– Я жил в Африке, – только и сказал он, и она не стала приставать с расспросами. Прислонилась к холодной скале, мучимая внутренними демонами. По ночам они всегда появлялись. Они изводили ее, убеждали в собственном ничтожестве. Они смеялись ей в лицо, говорили– ха-ха, маленькая полукровка, думаешь, значок, униформа и пистолет сделали тебя кем-то другим? Думаешь, люди не поймут, что ты дочь проститутки, не узнают, как тебя била твоя мамочка? Думаешь, ты чего-то стоишь, маленькая шлюха? Яблоко от яблони недалеко падает, Тана…
Она закашлялась, потом сказала:
– Хочешь, спи. Я посторожу.
– Не думаю, что кто-то из нас рискнет уснуть, – ответил он тихо.
Он был прав. И пусть животные так и не появились, чувство, что они наблюдают из темноты, не уходило. Волки. Медведи. Может быть, койоты. Лисы. Даже росомахи. Где-нибудь через час надо бы бросить еще ракетницу, посмотреть, нет ли здесь кого. Бросить предупреждение. У нее было несколько наготове. Еще шутихи, перцовый баллончик, сигнал-гудок. Ветер вздыхал и стонал в скалах, донося волчий вой. Откуда-то издалека тут же ответили. Связь дикого мира, предупреждение об убийстве в Долине Безголовых. Понемногу мир готовился встретить рассвет, воздушные потоки изменили направление, будто земля ворочалась, готовясь проснуться.
– Ты раньше охотилась, верно? – после долгого молчания спросил Ван Блик. – Видно, что ты из охотников.
Она окинула его взглядом.
– Из охотников?
В его глазах горели озорные искорки. Он шутил с ней.
– А, так ты имеешь в виду, из индейцев.
Он рассмеялся. Она не стала обращать на это внимание. У людей бывает странное чувство юмора.
– Я охотилась с отцом, – сказала она наконец, – с тех пор как мне исполнилось пять. Тогда он впервые забрал меня с собой.
– Забрал?
– Ну, я имею в виду… в дикую природу, на несколько месяцев. Не помню точно, на сколько. – В голове всплыл образ отца, большого, сильного.
– А мать? – спросил он.
– Она была из индейцев, да. Догриб.
Он ждал, пока она скажет что-то еще, но Тана молчала. В голове кружили нежеланные, неумолимые воспоминания о матери.
– Ну, – сказал он, помолчав еще какое-то время; он даже начинал ей нравиться за попытки ее отвлечь, – я так понимаю, тебе доводилось видеть жертвы животных. Тебе не кажется, что с этим убийством… что-то не так?
– Не так?
– Оно какое-то… странное. Нетипичное.
– Никогда не видела убитых ими людей. По-моему, это само по себе ненормально.
– Ты знаешь, почему это место назвали Долиной Безголовых?
– Уверена, ты мне об этом расскажешь.
– В двадцатых годах в нескольких милях отсюда нашли двух старателей. Сидели, прислонившись к утесу, вот как мы сейчас. Полностью одетые, обутые, сумки, молотки, оружие – все при них. Одна беда – голов нет. Просто нет, и все. Только два туловища в такой позе, будто заняты болтовней. А в сумках полно алмазов.
Она повернулась к нему.
– А потом-то нашли головы?
– Не-а.
– Их отрезали, что ли?
– Оторвали. Начисто. Тела не тронули, вырвали головы вместе с шеями, и все.
Она сглотнула и хрипло сказала:
– Легенды. Выходят за пределы реальности, которая их породила.
– Хрен знает, может, и легенды. Только в эту долину лучше не соваться. Вообще в эти скалы. Не знаю, как объяснить, это просто чувствуешь. Даже летом. Прижмешь ладонь к камням и чувствуешь. Оно как будто просачивается в себя. Черная хрень. Ледяная хрень.
– Не ведусь я на твои суеверия, Ван Блик.
Он фыркнул.
– Я достаточно прожил в Центральной Африке, в глухих, мрачных местах, чтобы понять – есть что-то кроме того, что мы видим. Вдали от цивилизации, в Конго, например… ты можешь пересечь границы доступного.
– Что ты делал в Африке?
– В алмазных шахтах работал. На Де Бирс. Охранником.
– Вот с чего ты начинал – с Де Бирс?
– Ну да. Работал на руднике Снэп-Лейк.
– А потом тебя Бландт сюда затащил? Заманил?
– Можно и так сказать.
– А он не боится, что взял на работу шпиона из Де Бирс?
Он хрипло, гортанно рассмеялся.
– В нашем деле все боятся шпионов, констебль. Алмазы же. Канадские, самая твердая валюта. Меня Бландт поэтому так сразу и нанял управлять лагерем, еще до того, как получил разрешение на шахту. Те залежи кимберлита, куда он хочет пробраться, – если интересуешься этой темой, то знаешь, – одни из самых крупных на Севере. Скоро тут все поменяется.
Ну да, начиная с ледяной дороги в январе.
Против воли Тану вновь захлестнули мысли о кольце с крошечным бриллиантом, которое она носила на цепочке под униформой, о бесполезности всего этого.
Где-то часа в три утра батарейки в фонаре Ван Блика сели, и Тана включила свой. Температура понизилась еще больше.
Тана радовалась ушам ондатровой шапки, большому капюшону парки, теплому термобелью, утепленным водонепроницаемым штанам. Даже сдавливающий бронежилет сейчас был в радость. Ветер усилился, принеся с собой запахи с севера, за много миль отсюда. Он шелестел в скалах, рассказывал истории о других убийствах. Носы, вдыхая этот ветер, поднимались, ловя и изучая.
Тана подтянула к себе колени в попытке спастись от пробирающего холода. По крайней мере, ветер, поднявшись, рассеял туман над долиной.
– Смерть от собак, – мягко сказал Ван Блик, глядя на два куска брезента, скрывавшие то, что осталось от тел, – одна из самых худших. Они раздирают заживо. Лев по крайней мере сломает шею, тихо и быстро, прежде чем начать жрать.
– Может быть, их убили не волки, – тихо предположила Тана. – Может быть, на них напал кто-то другой, медведь например, а волки отогнали его и растащили трупы. Вскрытие покажет.
Глава 7
Понедельник, пятое ноября.
Продолжительность дня: 7.49.11
Бабах повел «Зверюгу» ниже, следуя по серебристому курсу реки Росомахи к лагерю Члико. День обещал быть холодным, ясным. Было восемь утра, солнце двадцать минут как вышло из-за горизонта и теперь расцвечивало небо в оттенки золотого, розового, оранжевого. Все было просто офигенно, но не отпускало неприятное предчувствие. Он ощущал какое-то мрачное беспокойство, приближение беды. Он думал о Тане Ларссон в Долине Безголовых – как она там, одна, с Ван Бликом и двумя мертвыми биологами. Она и все это происшествие выбили его из колеи. Раньше он был уверен, что волен делать только то, что нравится. Но тут к нему заявилась она, колотя в дверь и требуя доставить ее на место гибели биологов.
Если попадешься, честное слово, посажу. Растление несовершеннолетних.
Он фыркнул.Это меньшая из твоих проблем, солнышко…
Озеро тянулось вперед, латунно-серое на фоне снега. Облака пара вырывались из труб, торчавших из деревянных крыш бревенчатых хижин на побережье озера. Дым клубился из двух каминов главного каменного здания. Весь лагерь Члико был построен в нарочито грубом, дизайнерски продуманном стиле. Суперэлитная база отдыха.
Бабах посадил свою грузную красавицу, колеса аккуратно коснулись взлетной полосы, находившейся в куда лучшем состоянии, чем те, где ему доводилось приземляться. С озера, как всегда, дул ветер. Далеко на воде, за полуостровом поросшей лесом земли, он заметил белые гребни волн. Признак скорой непогоды, первый предвестник грядущих зимних штормов. Пора ставить самолет на лыжи.
Подъехав к станции, он увидел, как Алан Штурманн-Тейлор идет к нему навстречу. Штурманн-Тейлор казался настоящим великаном, копна преждевременно поседевших волос нависала над худым красивым лицом, на котором горели яркие, глубоко посаженные голубые глаза. Остановившись у конца взлетной полосы, он смотрел прямо навстречу ледяному ветру. Вокруг шеи был намотан пестрый непальский шарф – несомненно, трофей из поездки на Эверест. Все мы любим трофеи. Не важно, мягкие игрушки, шарфы, брелки, фотографии для Инстаграма, локоны волос, молочные зубы детей. Все они говорят: я здесь был. Я это сделал. Это моя история. Моя победа. Моя награда. Мое сокровище. Нам кажется жутким, когда серийные убийцы забирают с собой части тела жертв, когда прикасаются к ним снова и снова, чтобы вновь ощутить трепет убийства. Но, в сущности, они ничуть не отличаются от остальных.
Бабах остановил самолет, снял шлем, открыл дверь и спрыгнул в плотно слежавшийся снег у спуска. Два носильщика в фирменной униформе подошли к нему, чтобы забрать вещи. Отдав им салют, Бабах открыл дверь грузового люка.
– Ну как ты, дружище? – спросил Штурманн-Тейлор, подойдя ближе, широко раскинув руки. Он обнял Бабаха, хлопнул по спине со свойственной мужчинам бравадой; руки – огромные, как окорока, мышцы – как у дровосека. На нем был костюм, как говорил Бабах, от Патагуччи – дизайнерская одежда для любителя приключений. Очень дорогая.
– Отлично, отлично, – соврал Бабах. – Поездка в Шамони того стоила? Нормально покатался?
– Лучшая из всех моих поездок. Одного из гидов унесла лавина, но, черт возьми, какие впечатления! Пошли в дом, пока ребята выгружают вещи. Ты завтракал?
– От кофе бы не отказался.
Штурманн-Тейлор большими шагами направился к главному зданию. Чего бы ни касалось дело – покорения Амазонки, рыбалки в Патагонии, пешеходного тура с бушменами в Калахари, поездки на верблюде через всю Сахару или гонок в Дакаре, – Штурманн-Тейлор обожал любые приключения, не рассуждал, а действовал. Раньше он был психологом, потом стал серьезным инвестором; перфекционизм помогал ему делать все как надо, мощный интеллект – управлять банковскими счетами. Никого не задевало, что у него изначально был солидный капитал.
– Тут, я вижу, новые группы туристов, – сказал Бабах, указывая туда, где возле стрелкового тира стоял Чарли Накенко с несколькими мужчинами в куфиях и камуфляже.
– Даже две. Саудовцы приехали на гризли охотиться, а другая группа – просто за новыми впечатлениями. В прошлом году был невероятный успех: кухня дикой природы, поиск пищи в лесу с нашим шеф-поваром, общение с местными жителями, демонстрирующими свой образ жизни и ремесла. Индейский очистительный ритуал, барабанный бой. Столько женщин соблазнилось, пока их мужья уходили за добычей, – он расхохотался и открыл большую дверь. – Само собой, наш Чарли – главная достопримечательность. На чаевых целое состояние сколотил.
Они вошли в дом, Штурманн-Тейлор заказал у «дворецкого» – так Бабах называл охранника – два эспрессо. Лицо охранника было лишено всякого выражения. Человек-загадка. Из спецслужб Израиля. Сложен как участник уличных боев. Молчаливый, спокойный, он явно здесь скрывался, это Бабах понял уже давно. Совершил что-то запрещенное в своей стране, не имея специального разрешения или особой профессии. Полицейского, например. Но эта часть мира была скрыта от посторонних глаз и жила по своим правилам. Или, скорее, она была настолько неинтересна посторонним, чтопришлось установить свои правила.
Вот почему ему здесь нравилось.
Вот почему такой человек, как Штурманн-Тейлор, решил выстроить здесь лагерь. Вот почему он заманивал сюда гостей со всего мира – шейхов, бизнесменов с проститутками, политиков, актеров, финансистов и мошенников. Здесь они могли жить в свое удовольствие – джентльменский клуб, так сказать. И обсуждать деловые вопросы.
Штурманн-Тейлор провел Бабаха в библиотеку. Длинный ряд застекленных дверей смотрел на озеро Члико. Большая часть стенного пространства была от пола до потолка разлинована книжными полками, многие из них хранили первые издания в кожаных обложках. В камине потрескивал огонь. Персидские ковры богатых красных оттенков покрывали отполированный деревянный пол, а прибитые между полок головы убитых животных смотрели со стен стеклянными глазами.
«Дворецкий» принес кофе. Штурманн-Тейлор закрыл за ним дверь.
– Ты никогда не говорил мне, как его зовут, – сказал Бабах.
– Предпочитаю, чтобы мои люди оставались анонимными. Неотъемлемая часть атмосферы лагеря. Тебе удалось достать то, что нужно?
Бабах вынул небольшой пакетик из-за лацкана куртки. Положил на антикварный столик, взял чашечку эспрессо и блюдце. Сделал глоток. Кофе оказался насыщенным и горьким. Турецким и очень хорошим. Прихлебывая изысканный напиток, он разглядывал книжные полки, в то время как Штурманн-Тейлор открыл пакет и вдохнул аромат.
– Чудно, – сказал он.
Бабах ничего не ответил. Наклонив голову, он читал названия книг. Коллекционные издания, которые сюда доставили на самолете. Ему казалось, на той территории каждый объект застрахован. Безопасность превыше всего, слежка засекречена. С каждым новым визитом сюда он понемногу видел все больше, картинка складывалась.
Штурманн-Тейлор открыл ящик, вынул все необходимое для косяка. Он всегда говорил, что предпочитал это устаревшее занятие современным вейпам. Бабах поставил чашку и блюдце рядом с фотографией Штурманн-Тейлора и его второй жены, снял с полки книгу под названием «Минотавр».
– Осторожнее с корешком, не хватай книги за корешок.
Пользуясь тем, что стоит к Штурманн-Тейлору спиной, Бабах закатил глаза. Стал перелистывать страницы. Штурманн-Тейлор скрепил сигарету. Поднес зажигалку, щелкнул.
Бабах, чтобы чем-нибудь себя занять, поставил на место «Минотавра» и взял книгу, на корешке которой было выведено «Голод». Открыл первую страницу. На титульном листе был рисунок чернилами, изображавший странное существо – получеловека, полуволка. Исхудалое, как труп, тело с выступающими ребрами и ввалившимся животом. Огромные черные зубы, с которых стекала кровь. Скрюченными когтями существо держало за длинные волосы оторванную голову женщины, тоже кровоточащую. Глазницы были пусты, часть скулы сворочена.
Он перевернул страницу, увидел стихотворение:
На бесплодной земле души ничему не дано прорасти,Ибо горько и холодно здесь, и низко солнце висит,И убитый в ночи олень пробуждает вой в замороженном сердце пустом.И является голод, жестокий, с окровавленным ртом.На бесплодной земле души чудовища требуют жертв…Бабах нахмурился, стал перелистывать страницы. Штурманн-Тейлор сделал еще несколько медленных вдохов, потом ухмыльнулся, как звезда экрана, которая нипочем не утратит своей звездности и сексапильности.
– Дерьмо, что надо. Мне надо еще. Много.
Бабах фыркнул.
– Боюсь, придется повременить немного. В городе новый коп. Уже и так ко мне прицепилась, что я привожу бухло. Дэмиен, сукин сын, продал его ребенку, который чуть не помер.
– Женщина?
– Единственный коп на весь Твин-Риверс. Черт знает, чего ее сюда понесло. Тут и без нее особо не развлечься. На нее, понятное дело, с самого начала все ополчились.
Бабах открыл книгу на середине, прочитал отрывок об охотниках в Пустоши, которым показывает дорогу индеец.
– Да это же здесь, – сказал он удивленно.
– Да, место действия здесь, время – далекое прошлое. Эти романы ужасов пишет в моем лагере один из первых и самых преданных гостей. Он приезжает сюда каждую зиму, чтобы отредактировать черновик написанного за год.
Бабах посмотрел на имя автора.
– Дракон Синовски?
– Псевдоним. Настоящее имя – Генри Спатт. Не так романтично и жутко, как Дракон, верно? – Он вновь затянулся. – Ты бы его видел. В жизни не догадаешься, что в его голове творится. Хотя и убийцу не определишь по глазам. – Он выдохнул дым, указал косяком на книгу. – Больше миллиона экземпляров распродано по всему миру. Никого так быстро не раскупают. А эти маски над камином, – он указал на несколько ярко-красных деревянных масок с черно-белыми разинутыми ртами и пучками волос. Одна из них изображала двуглавую ворону с квадратным клювом длиной почти в человеческую руку. Волосы другой, судя по всему, были настоящими человеческими, – подарки от Генри. С западного побережья. Изображают различных мистических существ, склонных к каннибализму, которыми полны североамериканские легенды. Цоноква, например, или божество Хамаца, тайного общества каннибалов, жуткое чудовище, имя которого невозможно выговорить – что-то вроде Бахбахвалануксиве. Интересная мифология, особенно в том плане, что жертвы сами к ней причастны. И, конечно, если они чудом выживают, сами становятся каннибалами. Напоминает вампиров, да?
Конопля развязала Штурманн-Тейлору язык.
– Угу, – равнодушно ответил Бабах, отодвинув книгу. Книги были не по его части.
Штурманн-Тейлор хохотнул – самовлюбленно, гортанно, заразительно; услышав этот звук, многие начинали улыбаться. Еще раз глубоко затянулся, закрыв глаза, стараясь как можно дольше задержать дым в легких. Расслабленно выдохнул.
– Точно не хочешь? – поинтересовался он, протянув косяк Бабаху.
– Не люблю дыма в легких с тех пор, как завязал с героином.
Штурманн-Тейлор посерьезнел. Несколько секунд смотрел Бабаху прямо в глаза. Огонь разгорался, бревна тлели, приятно потрескивая.
– Да, мне нравится, – сказал он наконец, – напоминает времена, когда я преподавал. Все лучшие девчонки были мои. Хочешь еще кофе?
Бабах посмотрел в окно. Носильщики уже закончили разгружать вещи.
– Мне надо до темноты успеть еще в одно место. До Йеллоунайфа и обратно. И завтра тоже. Надеюсь, успею до того, как начнутся бури. Уверен, мы тут застрянем на неделю, а то и две.
– Надо поговорить, – сказал Штурманн-Тейлор, закручивая докуренный косяк. Его голос изменился. Теперь это был деловой человек. – Мне может понадобиться перевезти… скажем так, вещество поделикатнее.
Бабах почувствовал, как участился его пульс, но постарался сохранять внешнее спокойствие.
– Не вопрос. Когда будешь готов, ты знаешь, где меня искать. – Он поставил на поднос чашку и блюдце, побрел к двери. Штурманн-Тейлор хотел было его проводить, но Бабах его остановил:
– Не волнуйся. Я знаю дорогу.
Тем не менее из темноты за дверью выскочил «дворецкий» и дошел с ним до выхода. Потом он долго смотрел, как Бабах идет по заснеженной лужайке к самолету. Как-то Бабах зашел в тренажерный зал в лагере и увидел «дворецкого», колотившего грушу. Отрабатывает крав-мага[6], подумал он.
Бабах завел самолет, доехал до края взлетной полосы. Когда «Зверюга» затряслась мелкой дрожью, он увидел, как Штурманн-Тейлор наблюдает за ним из окна библиотеки. Им овладело холодное спокойствие.
Придется совершить еще несколько полетов, прежде чем он сможет войти в высшее общество Штурманн-Тейлора. Но он уже сейчас чувствовал – победа близко.
И если он прав, главной наградой станут сырые алмазы, которые направятся на обработку в ВестМин, как только откроется шахта.
Глава 8
Проверив диктофон, Тана прикрепила микрофон к воротнику. Было проще давать показания устно, чем пытаться набросать их замерзшими пальцами. Потом все запишет. Было всего восемь пятнадцать утра, и солнце, как бледный лимон, накрытый стеклянной крышкой, пыталось пробиться из-за горизонта. Высоко подняться оно не смогло бы. Все сужаясь и сужаясь, арка к концу декабря становилась едва заметной.
Холодный ветер кружил по долине, скрипя и свистя в ледяных кристаллах, за ночь наросших на снегу. Бриз разогнал облака, и Тане удалось дозвониться по спутнику. Ей сообщили, что следователь вылетел несколько часов назад. Теперь нужно было записать показания.
Оставив Ван Блика ждать ее на утесе, она забралась на соседний. Отсюда место происшествия было видно как с высоты птичьего полета. В блеклом утреннем свете оно казалось сюрреальным.
Напротив нее, над головой Ван Блика, стоял инукшук. Эти каменные фигуры часто можно было увидеть в тундре. Одну руку ему обычно делали длиннее другой, и это подсказывало путешественникам, куда двигаться дальше, чтобы найти воду или горную тропу. Ничего странного. Тем не менее она решила его сфотографировать, просто на всякий случай. Потом сделала еще несколько снимков утеса, места происшествия сверху. Волки лежали в море красно-розового снега, по которому были разбросаны клочья мяса, кишок, одежды. Голова Селены.
Тела Аподаки и Санджита под брезентом, огороженные электрической изгородью, отсюда казались просто холмами. Она сфотографировала все это, проверила часы, настроила микрофон. Зафиксировала время и погодные условия, тот факт, что она здесь с Маркусом Ван Бликом. Кратко обрисовала, как они прибыли сюда, как убили волков, какие меры были приняты, чтобы защитить тела.
– Здесь пятеро мертвых волков, – сказала она. – Пятерых убили мы с Ван Бликом примерно в 11.40 вечера в воскресенье, четвертого ноября. Четверо, по словам Ван Блика, убиты им и наемным рабочим ВестМина по имени Тивак Кино днем в субботу. Когда я вечером субботы приехала в лагерь ВестМина, Кино на месте не было. Пилот компании «Арктический ветер» Хизер Макалистер обнаружила четырех волков, пожирающих жертвы, когда прибыла сюда в воскресенье около часа дня. Она предположила, что те же волки двигались на север вдоль побережья озера в пятницу утром, где их с самолета заметила команда.