С точки зрения чудовища

Пролог

Здороваться по утрам с Висконти уже традиция. Я не спеша ступаю по дорожке, мощеной плиткой кофейного цвета, и вдыхаю полной грудью аромат чайной розы.

Висконти ждет меня, как всегда. В чашечках его цветов блестит утренняя роса, крупные шипы и толстые стебли полны животворной травяной крови. Я смотрю в глубину закрученных бутонов ровно пять минут, и в эти пять минут я снова жив и свободен.

Затем часы в библиотеке громко отбивают девять утра – стекла в распахнутом окне дребезжат – и я возвращаюсь в реальность.

К увитым диким виноградом стенам, на разрушенных верхушках которых уже давно свили себе гнезда вороны. К частично заросшим клумбам, к величественному уцелевшему фронтону дома и левому крылу за моей спиной.

Когда я смирился с тем, что случилось, я начал заново знакомиться с домом. Каждый кирпич в стене, каждый осколок витража, каждая резная панель внутри. Перила, ступени, гобелены и даже подсвечники – все обрело новое звучание и свою историю. Возможно, именно история спасла меня от безумия, а вовсе не пятеро преданных слуг, не побоявшихся на свою голову остаться вместе со своим непутевым виконтом.

Их могилы находятся возле часовни, прямо в дальнем конце поместья. Часовня давно не действует, да и тел в могилах нет – но мне легче представлять, что свидетели моего несчастья там, рядом со мной, а не на деревенском кладбище. Мой дворецкий Поль, великолепная кухарка Хелена, Сониа, чья твердая рука не дала развалиться этому бедному дому вконец. Марел, умевший слушать меня, как никто, и младший садовник Олех, без которого розарий, мое утешение, погиб бы.

Конечно, будь Лоза настоящим поместьем пять человек ничего не смогли бы сделать, но вся Лоза это два этажа и два крыла дома, крошечный парк, пруд и часовня. Совсем не похоже на Большие Ключи, в которых прошло мое детство.

Был ли я разочарован?

Нет.

Денежные затруднения дядюшки дали мне свободу, а свобода закончилась…вот этим. Не имея возможности купить для меня патент в армию или хоть какое аббатство, он выслал меня с глаз долой. Туда, где я мог без всяких препятствий перечитывать Альтера, выбросить парик и предаваться разнообразным развлечениям.

Возможно, вы слышали обо мне. Я что-то вроде жутковатой истории, которую рассказывают детям на ночь. Даже удивительно, насколько быстро она превратилась из реальности в страшилку, а из страшилки – в сказку. Всего-то несколько десятков лет, да немного фантазии и вы наверняка узнаете этот сюжет о прекрасном, но черствым сердцем юноше, который в наказание за свое равнодушие был превращен в Чудовище. И только любовь прекрасной девушки может спасти его от этой участи и вновь вернуть ему человеческий облик. Впрочем, я слышал, что несколько лет назад приезжие купцы в Большой Долине рассказывали эту сказку уже иначе, и моей гипотетической возлюбленной оказалась дочь феи.

Интересно, если бы феи в самом деле ходили среди нас, хоть одна бы захотела полюбить человека с моим прошлым?

Есть кое-что приятное в том, чтобы быть частью знатного и уважаемого семейства. Пусть ты и живешь в таком захолустье, как Малая Долина. Видели бы вы лица гостей, которым я разослал приглашения к своему двадцатилетию: столько дней тащиться по местным дорогам, чтобы вручить мне аляповатую, дорогую безвкусицу, и принять участие в безумной пирушке, которую закатили мои друзья.

Да, у меня было когда-то много друзей, они гостили у меня месяцами, и бесчинствам нашим не было конца и края.

По пьяной прихоти я распорядился продать всю эту воняющую ненавистью и раболепием кучу барахла, и приказал наполнить вырученными монетами ванну, дабы и скупаться в золоте – оно-то и спасает меня теперь.

Вижу удивление на твоем лице. Садись ближе, спрашивай, что тебя смутило в моем рассказе? Я чувствую, от тебя пахнет розой, моя милая. Это так нежно и так трогает мое сердце. Ты позволишь обнять себя? Всего лишь на мгновение?

Винсент обнял руками воздух, изобразил поцелуй и открыл глаза.

Фарфоровый паж смотрел на виконта со столешницы, растянув покрытые краской губы в ухмылке.

Винсент кивнул.

– Да, наверное, с поцелуем я переборщил. Возможно, мне стоит просто упасть на колено и простереть руки?

Паж молчал.

– В прочем, что толку? Никто и никогда не придет сюда послушать мою историю, кроме тех, кто давно ее знает, – горько усмехнулся виконт.

Паж молчал.

– Ты знаешь, когда я был маленьким, мама говорила мне, что каждая изящная вещь – это красота, застывшая вне времени, – продолжил мужчина. – Но важно, чтобы она по-настоящему трогала твое сердце.

Паж все еще молчал.

Винсент, нога за ногу, подошел к столу и присел, заглянув фигурке в глаза.

– Она любила сравнивать людей с яблоками. Самое ценное в косточках, из которых появилось яблоко. Самое ценное в сердце и душе, все остальное – сор и трава.

Паж издевательски молчал.

Виконт выпрямился и взял фигурку двумя пальцами.

– Жаль, я не мог тогда сказать ей, как она ошибается, мой милый паж.

Фигурка упала на пол и хрустнула, раздавленная под ногой Винсента.

– Сердце и душа – такой же сор.

Виконт покачнулся с носка на пятку.

– А что делать, если прекрасная девушка, что однажды придет сюда, будет нестерпимо вонять козой? – спросил он у обитых расползшимся шелком стен.

Стены удрученно молчали.

Глава 1

Нагруженная корзинами телега, поскрипывая колесами, остановилась у мельницы. С телеги, не дожидаясь помощи возницы, спрыгнула высокая, дородная женщина, в богато расшитой накидке. Алый платок на голове и пышущие алым же щеки, вместе с зеленой тканью платья, придавали женщине сходство с маком .

– А неплохо, неплохо сестрица устроилась, – окинула цепким взглядом прибывшая окружающий пейзаж.

Местность и впрямь была замечательная: мельница стояла на берегу реки, носящей интригующее название Затейка. Цветущий кустарник отражался в вечерней воде, перекинутый чуть поодаль невысокий мост разбивал поток, и река ворчала, шумела, спрашивала и пела на несколько голосов сразу.

Мельничное колесо молчало – мельник свято верил, что местным водяным никак не понравится, если к закату работа все еще будет кипеть. А кому охота связываться с тайным народцем и навлекать на свою голову беду?

– Милютка, душенька, наконец-то добралась! – от справного на вид двухэтажного дома к телеге, подобрав подол сарафана, бежала молодая женщина.

Сестры обнялись и расцеловались.

– Ох, добра-то ты привезла, добра, как на несколько месяцев, – растянула губы в кривой улыбке мельничиха.

– Ежели мне понравится, неужто прогонишь, Малена? – фальшиво огорчилась Милютка.

– Ну что ты, нет конечно, нам на мельнице всегда нужны лишние руки, – пропела Малена.

Возница только крякнул.

Сестры снова обнялись.

– Ну, пойдем, пойдем, ты как раз к ужину, муженек мой страсть как не любит, если опоздать, – заторопилась мельничиха, увлекая сестру за руку. Позже, разомлев от сытной еды и горячего питья, Милютка соизволила благосклонно признать, что муж у вредной младшей сестрицы не так уж и плох, разве что молчалив слишком, да задумчив. Да и дом, сразу видно с достатком, и целую комнату Милютке отдали, и перину толстую на сундук постелили, и кадушку притащили, и угли в жаровне горячими держали.

– Странность у нас одна в дороге приключилась, – вспомнила Милютка, когда мельник, пожелав доброй ночи, ушел спать, а сестры еще остались поговорить, да вспомнить девичьи времена.

– Странность? – подняла голову штопавшая мужнину рубаху Малена.

– Возница мой, дурак, свернул сперва не туда, так спасибо нам подмастерье кузнецов встретился. Аж позеленел, говорит, чего это мы прямиком к Чудищу удумали ехать, в проклятое место.

– Ах, это, – протянула сестра. – Ну дак ясное дело, что вам у виконта безобразного делать. Еще проклятье перешло б на тебя – тьфу-тьфу, охрани боги!

– Ась? – не поняла Милютка. Малена со вздохом отложила в сторону штопку.

– У покойного маркиза Докуло, благослови боги сына его кузена, Юджиса, что он не присылает никого, кроме сборщика налогов, был родной брат, граф Юлиан.

– Не слышала о таком, – сморщила озадаченно нос Милютка.

– Да откуда ж тебе слышать, если он помер давным-давно? – удивилась Малена. – Туточки они с покойной графиней несколько лет жили.

– Вот странность какая, я бы будь графиней, носа б не высовывала из роскошных поместий, да из столицы, – мечтательно вздохнула Милютка. Малена тоже на несколько секунд позволила себе замечтаться. Однако о жизни светских особ она знала мало, разве что они точно могли бы купить на ярмарке ту шитую цветами рубаху, о которой она вздыхала несколько дней, поэтому мысли мельничихи быстро вернулись обратно к реальности.

– В общем, как граф с женой богам преставились – маркиз виконта Винсента забрал к себе на воспитание, а затем и сюда отправил, – бойко продолжила Малена перечислять титулы так, будто всю жизнь при дворе и прожила.

Сестра пошевелила губами, запоминая.

– Зачем отправил-то?

Малена нанесла последний стежок и обкусила нитку.

– Да откуда ж мне знать-то, что у господ в головах творится? – удивилась она. – Знаю только, что от виконта того одни неприятности были.

– А почему виконт, если папаша его графом был? – продолжала любопытствовать Милютка. Мельничиха раздраженно повела плечами.

– Что ты все вопросы задаешь. Может, принято так у них, у господ! Ты слушать будешь или нет?

– Буду, – скривила губы Милютка.

– Ну вот. Любил виконт веселиться без продыху, да женщин, прости боги, красивых. И женщины его любили. Только вот, где господин, да простая девица, там несчастные семьи и беды. Да только боги недолго на это смотрели спокойно, – перешла на зловещий шепот мельничиха.

Милютка подалась вперед, жадно слушая сестру.

– В одну ночь, прямо в разгар праздника, дом загорелся. Говорят, виконт очень сильно пострадал, а большинство слуг разбежалось. Остались лишь самые верные, и маркиз поручил им, за неплохое жалование, ухаживать за племянником. Вот, поди, лет двадцать все ухаживают. Сами-то слуги уж умерли, так теперь их дети по наследству за виконтом смотрят.

– Сколько ж за ним еще ухаживать будут? Такую прорву денег на калеку тратить!

Малена пожала плечами.

– Говорят, он уже старик. Только старик старику рознь. Ему спину в жизни не надо было горбить. Хоть до восьми десятков лет живи. Как свекровь моя, утка старая. Все крякает, крякает, крякает, тьфу!

– И что, так прям там с виконтом настоящие слуги и живут? – Милютка пошевелила губами, пытаясь представить, сколько могут платить за уход за капризным, нездоровым умом стариком. Пойти, что ли, счастья попытать?

– Да какие там слуги. Из деревни и ходят помогать. Видать, у господ свои заморочки. Господин Юджис так платить и продолжает. Не знаю уж, лично присылает посыльного или еще как.

– А Юджис, это… – уже забыла Милютка.

– Сын кузена маркиза. А маркиз был братом графа. Который отец проклятого виконта, Чудовища, – снисходительно повторила Малена. Сама она впервые услышала историю о Чудовище несколько лет назад, выйдя замуж и переехав из своей деревни сюда, следом за мужем. И потратила целый день, заучивая титулы и родственные связи, чтобы перед местными кумушками больше с глупым лицом не стоять.

– И много этот сын кузена платит? – хищно поинтересовалась Милютка. Мельничиха покачала головой.

– Кто ж скажет? Они странные эти, кто из деревни в поместье ходит. Как ни спросишь у них про Чудовище, глаза отводят. Мол стар, немощен, требует ухода. Да только вот, что я тебе скажу. У нас все знают, нехорошее там место, проклятое. Вот с того самого пожара и проклятое. Про это еще сами освященники говорят. Мол, нечего там делать, боги отметили поместье своим гневом!

Малена зевнула.

– Давай-ка спать, сестрица. Вставать рано, да и глаза у меня за работой устали.

Сестры расцеловались в щечки и разошлись – одна в соседнюю комнату, вторая поднялась по скрипучей лестнице, аккуратно держа в руке чадящую свечу. Муж уже спал, раскинувшись на сдвинутых сундуках и тихонько похрапывая. Малена откинула тонкое, стеганое одеяло и замерла. На перине, заботливо сложенная, лежала шитая цветами рубаха.

Мимо поместья никто не ходит. Сюда не добираются всадники, здесь не гуляют влюбленные парочки. Мне кажется, что даже вороны скоро перестанут кружить над домом, а уж они-то птицы не привередливые. Воспоминания становятся совсем размытыми и тусклыми, но пока что еще я помню, как дядя стоял перед воротами – и не мог войти. Я помню, как он разевал рот, беззвучно, словно рыбина в пруду, как побагровело его лицо, и как он дернул в ярости воротник, словно тот душил его. А я тогда улыбался, я еще не понимал сути произошедшего, все казалось мне забавной шуткой, которая вот-вот закончится. Конечно, дяде не нужен был скандал вокруг его имени. Он поспешил объявить всем, что я пострадал при пожаре и тронулся умом. Освященник это подтвердил, а в храме, как я слышал, появился новенький алтарь.

Людская молва быстро превратила мое поместье в проклятое место, куда честным жителям лучше не соваться, если хотят сохранить свою душу целой. Первое время меня это устраивало, а потом стало очень страшно от прикованного ко мне одиночества, но было уже поздно.

Дядя приказал тем, кто мог пройти в поместье, следить за мной и за тем, чтобы я ни в чем не нуждался. Приказал и уехал, и за все время ни разу не прислал мне ни одного письма. Словно я и правда сошел с ума или умер. Я оказался прозорливее, и прибавил к приказу неплохое жалование. Правда, вряд ли только за жалование Марел дважды вытаскивал меня из петли и один раз выбил нож из моих рук. Я уже молчу об… остальном. О том, чего никто не видел.

Впрочем, все без толку.

Последние годы единственный вопрос, который мучает меня: что я буду делать, когда мои деньги кончатся? Если все уйдут, если я останусь один. Придет ли смерть ко мне, когда мое тело истощится, или, лишенный последних сил, я останусь навечно заперт в своей черепной коробке?

Время покажет.

А пока что…пока что Агнес разбила огород неподалеку от розария.

Петрушка, правда, завяла, но вот лук растет себе и растет.

Исабель положила в сторону книгу, загнув уголок на недочитанной странице, и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Отец спал, скинув во сне одеяло и хрипло дыша. Девушка сняла с его лба высохшую тряпочку, окунула в стоящий у кровати кувшин с водой, отжала и положила отцу на лоб.

Мужчина шумно вздохнул и открыл глаза.

– Как ты? – шепотом спросила Исабель, садясь на край кровати.

– Мне кажется, лучше, чем утром, – слабо улыбнулся отец. И беспокойно приподнялся на локте.

– Скупщик приезжал?

– Тш-ш-ш, лежи спокойно, – погладила Исабель отца по руке. – Я все распишу в срок. Утром закончила с последним кувшином. Кстати, приходил Жель, принес тебе лекарство.

– Освященник? – гончар кивнул. – Он достойный человек, спасибо ему.

Говорить было тяжело, мужчина надсадно закашлялся и бессильно

откинулся на подушки.

– Пойду, приготовлю лекарство, – вскочила Исабель и чуть ли не бегом вышла из комнаты. Гончар прислушался к звону склянок.

– Четвертый день уже, а я просил два. Как бы он не осерчал… или не сделал чего, – пробормотал мужчина. – Но имею ли я право… Но деньги… Я не могу рисковать будущим Исабель.

– Исабель, – позвал гончар, решившись.

– Что случилось? – почти сразу появилась у порога девушка.

– Сядь-ка рядом, на минутку, – попросил отец, похлопывая рукой по одеялу. Исабель села и принялась нервно наматывать локон пушистых каштановых волос на палец.

– Есть один вопрос, который я хотел бы обсудить с тобой, – начал мужчина нерешительно. Начать разговор оказалось трудно.

– Тебе нравится твоя… то есть, мамина скрипка? – зашел издалека гончар.

Исабель сдвинула брови домиком.

– Она напоминает мне о маме, о том, как она играла на ней. Как она смеялась, как… обнимала меня, – Исабель запнулась.

– Но ты хотела бы обучаться в городе? – продолжал допытываться отец.

Девушка вздохнула.

– Папочка, я правда все понимаю. Где мы – и где город? Я знаю, что ты много работаешь, чтобы отправить меня учиться туда, но… жизнь в городе совсем другая, и я знаю, что не смогу попасть туда.

– Ты боишься, что над тобой будут смеяться?

– Надо мной и здесь смеются. Я боюсь, что ты погубишь свое здоровье, – ласково ответила Исабель. – Я благодарна маме за то, чему она научила меня, но я не хочу, чтобы ее… наша мечта сбывалась такой ценой, как твоя жизнь.

Гончар закашлялся.

– Видишь ли… по правде… за службу у виконта я получаю несколько… больше, чем ты думаешь, – решился он, наконец, признаться.

– Еще с годик и денег хватит на то, чтобы ты смогла отправиться в город, нашла самого настоящего учителя, и даже сняла пусть скромное, но свое жилье. Я верю, что твой талант будет оценен. Как говорила мама? Удача приходит к смелым? Кто знает, может быть это изменит твою судьбу и ты найдешь что-то… или кого-то… кто увидит, какая ты у меня удивительная.

Исабель улыбнулась, смаргивая подступившие к глазам слезы.

– Я довольна своей судьбой уже потому, что ты так искренне веришь в меня, отец. Но я не понимаю. Что значит больше? Ты приходишь в поместье помочь с садом, с домом…

Девушка осеклась. Она вдруг поняла, что никогда не расспрашивала отца, что именно он делает в поместье. Она росла со знанием, что ее дедушка когда-то служил у виконта и остался помогать тому после ужасного несчастного случая. А когда дедушка Марел умер, как-то само собой получилось, что вместо него начал приходить отец. Иногда на несколько часов в день, иногда на целый день, а иногда и вовсе пропадал в гончарной мастерской, наверстывая упущенное время.

Отец взял Исабель за руку.

– Ты думаешь, я смог бы начать гончарное дело, не получай мой отец хорошее жалование у виконта? А потом пристроить новую мастерскую? А Арел? Думаешь, это его старший сын с невесткой так хорошо стараются, что у них в доме всегда есть кусок свежего мяса? А младший так хорош в плотницком деле?

– Твои изделия хорошо покупают в городе, – тихо ответила Исабель. Это было правдой. С юного возраста, еще бегая к старому, бездетному гончару в деревне, отец Исабель влюбился в гончарное дело. Сначала таскал глину, потом старый гончар доверил помогать с заготовками, а потом талант юного гончара расцвел во всей красе. Не настолько, чтобы открыть свое дело, но достаточно, чтобы к нему сами приезжали скупщики и чтобы его товар выставляли в первых рядах.

– Этого все равно не хватило бы, чтобы твоя мама, храни боги ее душу, могла покупать на ярмарке хорошие отрезы на платья, а я – привозить тебе книги. Чтобы мы починили наш дом, чтобы ты и мама помогали мне, а не горбатились от зари до зари в поле, да в огороде.

– Что ты хочешь рассказать мне, отец? – спросила Исабель встревоженно. Ей не нравился этот разговор. Он обещал перемены, а перемены хороши только в книгах. Когда ты можешь в любой момент перелистнуть страницу или просто перестать читать. Гончар снова хрипло закашлялся и Исабель поспешно поднесла ему попить.

– Ты знаешь, что поместье зовут логовом Чудовища, – начал он, продышавшись.

«За безобразную, полную распущенности, чревоугодия и непристойности жизнь, боги покарали виконта безумием и тот, кто при жизни развращал и уничтожал все невинное, обречен на вечные муки. И всякая чистая душа не должна приближаться к поместью, чтобы зло не осквернило чистоты», – заученно прочла часть проповеди освященника Исабель.

– А теперь я расскажу тебе, как было на самом деле, – провел ладонью по намечающейся лысине гончар.

– Отец мой служил у виконта, у господина Винсента, с самой юности и говорил, что хоть тот вел жизнь разгульную, но никогда, никого силой ни к чему не принуждал и был, на самом деле, человеком одиноким и несчастливым.

Очень одиноким. Он и его приятели частенько устраивали роскошные праздники в поместье. В эти дни отцы запирали дочерей по домам, потому что немало влюбленных в виконта дурочек готовы были на все, лишь бы одним глазком взглянуть на него. В один из таких праздников в поместье оказалась и Азария, дочь самой благочестивой семьи в нашей деревни. Ну, так уверял отец. Что именно случилось в ту ночь отец не знал, но только в одном крыле поместья вспыхнул пожар, и Азария не успела убежать, в отличие от гостей и слуг. Отец рассказывал, что нареченный Азарии сам вынес ее из огня, но было поздно, и девушка умирала. Тогда, в отчаянии, нареченный проклял Винсента.

– Проклял? – зачарованно повторила Исабель, в воображении которой полыхал огонь и на руках высокого статного мужчины обмякла без сознания прекрасная девушка в белоснежном платье.

– Он пожелал, чтобы виконт был обречен на вечные муки за то, что по его вине Азария оказалась в поместье.

– Вечные? – как эхо повторила Исабель. Пожар в воображении сменился деревенским кладбищем, могилы уходили далеко к горизонту, голые деревья тянули ветки к луне, и загадочный виконт рыдал возле одного из надгробий

– Но проклятье ведь не сбылось? – посмотрела она на отца вопросительно.

Тот облизал пересохшие губы.

– Еще как сбылось. Странно, но сбылось. Вечные муки это муки одиночества и бессмертия. Виконт ни шагу не может сделать за пределы поместья, и никто из людей в поместье пройти не может. Вот уже двадцать лет ему по-прежнему двадцать три и смерть не приходит за ним. Он даже не может покончить с собой, и при этом его разум по-прежнему ясен. Винсент дышит, ест, пьет, спит, все понимает… и ничего не может сделать с этим проклятьем.

У Исабель перехватило дыхание. Надгробие превратилось в могилу, которую, однако, никто не торопился закопать.

– Покойный маркиз сам приезжал, как услышал о пожаре и несчастье. Он боялся, что освященник сообщит о произошедшем. Что имя рода будет опозорено. Что из города прибудут другие освященники и попробуют убить виконта. Подожгут поместье или что-то придумают. Проклятье-то это происки дьевона, не божественная воля. Мало ли… Но как-то… – тут гончар смутился, примерно представляя, как именно, – как-то удалось договориться не навлекать беду на всю деревню. О проклятии ведь знали совсем немногие. Те слуги, которые были рядом в тот момент, когда Азарию вынесли из огня и слышали, как нареченный проклинает виконта. В общем, освященник сказал, а маркиз подтвердил, что виконт обгорел, сошел с ума и больше никогда не покинет поместье. Что маркиз будет щедро платить нескольким слугам, которые согласились продолжать ухаживать за виконтом. Потом освященник провел проповедь. Где сказал, что боги покарали виконта. И что каждый, кто позволит своему любопытству взять вверх и приблизится к поместью – запятнает свою душу. Кроме нанятых слуг. Те, мол, благословлены проявить милосердие.

Гончар снова закашлялся. Исабель слушала, почти не дыша. История была волшебнее и страшнее всех сказок мамы и всех рассказов в книгах, что ей когда-либо приходилось читать. Даже не верилось, что она могла произойти на самом деле. Что она краешком коснулась и ее семьи, ее дедушки, папы. И что это был самый настоящий секрет!

Вороны кружили над воображаемым парком и домом, горелый остов дерева и камня покрывался вьюном и мхом, а по дорожкам, среди некогда живых кустов, бродил призрак ни живого, ни мертвого виконта.

– Так и повелось, – продолжил гончар. – Старый освященник скоро уехал, сюда назначили нового. Проповедь о Чудовище читают каждый Великий Праздник, чтобы прихожане не забывали. История стала сказкой, страшилкой. Помнишь, ты сама боялась, когда я ее рассказывал?

– Не боялась, – возразила Исабель рассеянно, все еще плавающая где-то в глубинах своего воображения. – Пыталась представить, как выглядит Чудовище. Есть ли у него рога как у козы? Густая длинная борода как у кузнеца?

Гончар только головой покачал.

– В общем, ни маркиз, ни его родня ни разу больше тут не появлялись. Ни словечка от них, ни весточки все эти двадцать лет и не было.

Воображаемая книга со стуком захлопнулась. Исабель растерянно нахмурилась, возвращаясь в реальный мир.

– Но кто тогда тебе платит? И если проклятие сделало так, чтобы виконт остался один, то как к нему вообще кто-то может приходить?

– Ходили слухи, что мать Азарии обладала некоторыми способностями…

– Колдовала? – жадно уточнила Исабель.

– Этого я не говорил! – осенил себя священным знаком отец, слова «колдовство», как истинный прихожанин, боявшийся как пожара. – Знаю, что Азария, умирая, просила помочь виконту и мать сделала, что могла. Я уже рассказывал. Пока полыхал пожар, все гости и слуги разбежались, кроме пятерых, самых верных. Они с Винсентом и попытались потушить пожар. Ничего бы не вышло, не пойди тогда дождь. Но все равно, они остались рядом с господином, несмотря ни на что. Азария сделала так, что эти пять слуг и их близкие родственники могли приходить в поместье. Марел, отец, был одним из тех слуг. Теперь я, его сын, прихожу вместо него. Ну а платит нам сам виконт. Весьма щедро.