Зверь в Ниене

© Теодорсон Й., 2024

© ИК «Крылов», 2024

Ужасы ночи больше ужасов дня, ибо грехи ночи превосходят грехи дня.

Не будь тьмы, человек не ощутил бы своего порочного состояния.

На Ильин день 1644 года от Рождества Христова ночная гроза срубила крест на шпиле ниенской кирхи. Остался горелый обломок в форме виселицы, словно скрюченный перст, укоряющий небеса за несправедливую кару. А утром крестьяне из Спасского нашли возле нарвской дороги тело пропавшей девицы Уты, дочери шорника Тилля Хооде.

Весь день у городских весов и на рынке только и разговоров было, что о горе и о проклятье. Ута ушла из дома накануне днём, и больше её никто не видел. Паромщик клялся, что не перевозил девицу на левый берег Невы. То же говорили и лодочники. Никто не знал, как она перебралась через широкую реку. Будто сам Сатана подхватил и унёс бедняжку в лес, чтобы на перекрёстке надругаться над ней, а потом рассечь когтем шею до самого хребта.

Так всё и началось, глубоко войдя в судьбы бюргеров Ниена и других его обитателей, затронув гарнизон Ниеншанца[1], живущий в крепости и вокруг неё.

Малисон

Из Архангельска он уехал, когда вошёл в силу. Всем он рассказывал одно и то же:

«Отец твердил мне – ты пятый сын, куда тебе дома расти? Здесь без тебя тесно. Не допущу грызни, чтобы Мальсены друг у друга торг перебивали и фамилию позорили. Смотри на братьев. Андрей в Холмогорах торгует, Фадей в Вологде лавку завёл, и ты не пропадёшь. В Норвегии показал себя знатно, с людьми ладить умеешь, как никто из наших. Языки схватываешь на лету. Дуй к шведам в Ингрию, – настаивал отец. – На Неве торговля сей год открывается. В Ниене русских привечают, а ты, к тому же, и швед на четверть. Тебе сам Бог велел. Наследство я товаром и деньгами выдам тебе при отъезде».

Егор Васильев сын Мальсен пришёл с обозом из Новгорода в шведский край, названный Ингерманландией. В покинутой земле остались лежать кости его деда Эрика Малисона, который взял да и перебрался в Архангельск, принял подданство русского царя, православную веру, отстроил дом и дал начало их роду. Отец был единственным потомком, но у него сыновей родилось пятеро. Он их гнал, кроме старшего, Олега, которому должны были достаться дом и магазин, да второго, Мартына, прирождённого моряка, коему отходили семейные шнеки.

«Дед ваш лёгок был на подъём, вы тоже Малисоны, ищите, где лучше, – так говорил мне отец. – Кто успел, тот и съел».

Егор Мальсен съел кусок от щедрот короля Густава II Адольфа. В новом городе, освобождённом Смутой и войной от русских, новые законы благоприятствовали торговле. С двадцатых годов король заселял обезлюдевший край ссыльными датчанами и охотно привечал беженцев из германских земель пересидеть опустошительную войну, но с расчётом, что они останутся здесь навсегда. Из Новой Финляндии приезжали селиться лесные финны-савакоты и своеобычные карелы-эвремейсы. Местные крестьяне, ижора-ингрекоты и водь-ваддиаляйсет, были с ними одной крови и одного бога, но разных языков и различных конфессий. Те из славянских земледельцев, кто не бежал на Русь до закрытия границы, из русских сделались шведскими, но остались православными. В их пестроте нашлось место и помору. Егор Васильев сын Мальсен прибыл с серебром, ворванью, лосиными шкурами и благими намерениями. В ратуше он записался Малисоном, как дед.

Он быстро стал разговаривать на наречии местных финнов и языке северных германцев – платтдойч, улучшил уже знакомый шведский и сделался желанным посредником в сделках между русскими купцами и местными перекупщиками.

Он занял свободное место в новом городе и заполнил его собою.

В растущем Ниене было где развернуться, и Егор не собирался долго жить гостем, как русский купец. Через год сладился с пастором Генрихом Мартенсоном, возведённым в дворянское достоинство под именем Фаттабур, чьи службы посещал исправно, и тот поручился за него перед бургомистрами и кронофогтом.

Малисон принёс старинную клятву: «Я прошу Бога и всех святых помогать мне настолько, насколько я хочу быть и буду верен моему королю, и буду исполнять все городские обязанности, по мере своих сил, как сказано выше, и буду помогать своему земляку-бюргеру как внутри страны, так и за её пределами, и не буду притеснять или губить кого-либо, кроме совершившего преступление». Также он обязался оставаться бюргером по крайней мере в течение шести лет и построить каменный дом на земле, которую выделит магистрат. И хотя домов из камня здесь никто не строил, намерение следовало высказать по закону, как настоящему горожанину.

Слова его звучали искренне, потому что исходили от сердца, наполненного живой, жадной страстью к стяжательству и осознанием пользы от взаимной поддержки, пусть даже она не несёт выгоды в ближайшем будущем. Егор Васильев выложил на стол пять эре и поцеловал крест, протянутый пастором.

Так он стал полноправным бюргером Ниена с привилегиями купца и обязательствами перед общиной. Спустя неделю Генрих Мартенсон Фаттабур совершил над Малисоном обряд крещения, ибо таково было их тайное условие. Пастор обвенчал его с девицей Айной из Уусикирко, дочерью лесного смотрителя – ягдфогта, человека в краю не последнего, но прежде привёл и её к евангелической вере, ибо карелы из озёрного края приезжали в Ингерманландию православными. И хотя Айна была молода, крепка в вере предков и дичилась, согласие выразила по своей доброй воле, ибо Малисон нашёл для этого слова, как находил прежде для её родителей и для неё самой.

Фаттабур крестил их детей, коих с 1636 года из пяти народившихся осталось трое – девочка и два сына-погодка, представляющие возможный интерес в качестве помощников и наследников. Как владелец хозяйства и торгового предприятия, Егор Васильев уже и сам поручался за других купцов, пожелавших войти в товарищество, и Ниен прирастал их дворами. Бог любил Малисона. В жилой избе на высоком подклете, стоящей по Выборгской улице, купец вставил свинцовые рамы со стеклом.

Егор Васильев любил точить лясы со знакомыми и с теми, кого впервые встретил. Ему действительно было интересно узнать, что происходит у них, и рассказать свои новости, а люди чувствовали это, и тем он располагал к торговле самых несговорчивых. Вывеска на его магазине «Бери у Малисона» была выполнена на пяти языках, дабы каждый купец мог убедиться, что окажется понят. Для неграмотных же опознавательным знаком служил кованый круг на цепях, а в кругу литера «М» с пузатыми ножками, подобными бокам дородного Малисона, – проросток будущего герба.

Под утро он просыпался и шёпотом рассказывал себе, какие на день намечены дела и какие теплятся задумки на завтра, на год вперёд и на всю жизнь. Так он творил настоящую молитву, и жена временами вплетала своё слово, когда ей хотелось пожелать чего-нибудь, но чаще слушала, и тогда дыхание её совсем пропадало.

В то утро он лежал, прислушивался, как льётся дождь и громыхают удаляющиеся раскаты. Приближался неторопливый топот копыт и разноголосое мычание. Пастух гнал стадо на пастбище, а хозяева или работники выводили к нему скотину. У Малисона было кому вывести, он за это платил. В городских дворах перекрикивались петухи. За окном светало. В стене, выходящей на восток, была вставлена рама с маленькими цветными стёклышками, образующими пёстрый луг. Причуда, которая влетела в копеечку, но грела сердце на рубль, а Малисон любил милые пустяшки. Лучезарный бог встречал его пробуждение переливами красок, обещая всякие отрадные события. Кошка Душка растянулась в ногах, ощутимо их придавливала и сквозь чуткую кошачью дрёму мурлыкала.

– Сейчас солнышко взойдёт, прогреет воздух, и распогодится. С неба всегда капает поутру, если холодно, а как потеплеет, то уже и не выпадет. Влага, она вся в воздухе растворяется, как ангельская слеза, – тихонько пробормотал он, и жена прекратила сопеть, а по привычке проснулась и стала ловить слова мужа. Было в Айне что-то звериное, отчего Малисона тянуло к жене, и скучно с ней не было. – Парсонс вчера снова прибыл на своей «Лоре», последний раз уж за эту навигацию. Пойду пораньше на пристань, пока никто не упредил. Бог даст, продам все кожи, они до кож падкие… Хочешь, риса куплю? Возьму целый фунт, сварим похлёбку с курицей? – спросил он, перейдя на финский, уверившись теперь, что Айна слушает.

– Сам ешь, – протянула жена, не падкая на диковинные кушанья.

– Вот всё и съем, – сказал он опять по-русски.

– Курица с рисом – это на праздник. Ильин день был вчера, – рассудительно сказала Айна. – Вчера надо было готовить. Вчера бы и вспомнил.

Она была натурою своею не купеческая жена, к каким он привык в родном краю. Требовала мало, ела мало, и даже после родов не раздобрела. Золота не носила, а любила пёстрые платки и янтарные безделушки. Одно слово – лесной народ. Айна была неразговорчива, зато внимала от чистого сердца, а Малисону только того и надо.

Он обнял жену, а когда за окошком рассвело, сел на кровати, опустил босые ноги на коровью шкуру. В горнице шуровала служанка. Отдуваясь, смотрел на сундуки, расставленные вдоль стен, так что в светёлке оставался узенький проход. Их было пять больших сундуков и три маленькие укладки под кроватью. Во всех лежало ценное добро. Шелка, рухлядь беличья и кунья, дорогие одёжи, заморская посуда, укупленные в розницу товары от моряков, которые надо было оберегать в надёжном месте.

Малисон оттолкнулся от кровати, встал. Сунул ноги в мягкие кожаные ступни. Помолился, оделся, вышел в горницу, где по шведскому порядку дети спали с прислугой на полатях. Аннелиса, вдова плотника Ииро, возилась у печи, подсовывая горящую бересту под лучину. Малисон смотрел на её ядрёную корму. В который раз думал, что жена годится только прясть и на огороде копаться, а ему нужно, чтобы сидела в лавке, и вот служанка-то могла бы подменять по надобности, да не положено ей, если она не купеческая жена. В печи шибко затрещало, бабу озарило жёлтым светом. Аннелиса вынырнула, распрямилась, улыбнулась хозяину масляно. Была она словоохотливая и ласковая, совсем немолодая, лет около тридцати. Детишки её жили в Кьяралассине у родителей, а сама Аннелиса крепко держалась за город. Такие всегда остаются с тем, во что вцепятся.

В печи загудело. Запахло свежим дымом. Сиреневым слоем он потянулся в окошко, из которого пробивался божий свет. Малисон взял от опечья туфли, прошёл к свету, крутил, вертел, разглядывал, где истрепались. С наружного края подмётка основательно стёрлась. Пора нести башмачнику, чтобы переставил пряжки. Туфли шили ровными, чтобы сменять с левой ноги на правую, а с правой на левую, и носить вдвое дольше.

Малисон подвязал чулки под коленями, натянул поверх короткие штанины, застегнул на две пуговки каждую. Обулся, затянул ремешки на пряжках, притопнул, сдвинул ножны с пуукко назад. Вышел на двор, а за ним – и кот Сеппо, славный тем, что мог закогтить змею. Брезгливо тряся лапами, кот удалился от крыльца, стал грызть траву. Малисон поводил растопыренными пальцами перед собой на предмет мелкого дождя. С неба не капало, но погода была сырая. На жердевой изгороди чернел промокший половик. Малисон обильно промочил навозную кучу, крякнул от избытка чувств, заглянул в хлев. Аннелиса отогнала корову в стадо, а тёлочка лежала на сене. Лошадка Муха карельской породы услышала его, завозилась у себя в деннике, поднимаясь. Он ласково погладил её по бархатному мягкому носу. Муха лизнула ладонь, как собака.

– У-у, хорошая моя, щас, щас, – пообещал он, погружая пальцы в мухину пышную гриву и пропуская меж ними струящиеся пряди, чтобы выбрать нацепившиеся с пола колючки и мусоринки.

Он сходил к колодцу, насыпал в корыто сена, вылил полведра воды, размял, чтобы Муха не ела всухомятку. Лошадка сунула морду и принялась шумно пить. Заглянул в мешочек, подвязанный к жердям, добавил овса. Поскрёб пол деревянной лопатой, вынес на кучу. Зашёл на огород, в котором Айна растила серую капусту, горох, мелкую репу, морковь да лук, по краям – тмин и укроп. Всяк овощ в Ниене легче было купить привозной, чем поднять на тусклом ингерманландском солнышке, и Малисон признавал огород более для потехи. Проверил хозяйским взором. Посадки, однако же, были ничего себе. Ветерок шевелил густую ботву, напоенную дождевой водой. Лето обещало хорошие виды на урожай.

Сунул пальцы за пояс, кряхтя, разгладил рубаху на животе. Посмотрел за ограду. На городском поле простирались высокие решётки, увитые плетями хмеля, и конца им не было. Когда ветер дул с юга, могло вскружить голову. Купец крякнул и зашёл на задворок. Постучал кулаком в дверь летней избы. В ней Малисон обитал до постройки большого дома. Потом избу передвинул назад, печь разобрал, положил полок, чтобы можно было складывать товары ещё и на чердаке, наставил кадки, коробы и хранил всякое малоценное. В тёплую пору тут жили наособицу бобыль и расквартированный из Ниеншанца солдат, да сдавали ночлег русским купцам, но нынче постояльцев не случилось.

– Яакко, продирай глаза.

Оборотистого бобыля Малисон держал в работниках третий год, доверяя в пределах разумного. Сам же Яакко проявлял смекалку и обходительность, чтобы удержаться при лавке дольше. Оставаясь в магазине, избегал открыто барышничать розницей, которую в обход таможни приносили матросы. Как все купеческие слуги, не имеющие торговых привилегий, покупал украдкой и продавал под кровом дальних домов – с изрядною, впрочем, для себя выгодой. Был он из Нарвы, характер имел живой, волосы рыжие, и задумывал, накопив денег, отойти от города и податься в корчмари.

Печь раздухарилась. Аннелиса выставила на стол заваренную с вечера гороховую кашу, заправленную льняным маслом. Сели. Малисон порушил хлеб. Айна привела детишек и рассадила на скамье по обе стороны от себя.

– Очи всех уповают на Тебя, Господи, и Ты даёшь им пищу их в своё время, – внятно и от чистого сердца произнёс Егор Васильев сын и продолжил молитву: – Открываешь руку Твою и насыщаешь всё живущее по благоволению. Аминь.

Он говорил по-русски, как привык с детства, и иного начала трапезы не признавал, считая, что иначе успеха весь день не будет. Завтрак с молитвою был проверенной основой хорошего дня.

Малисон взял ложку и первым зачерпнул из горшка. Солдат и Яакко последовали за ним. Потом Айна достала каши, подула на ложку и поднесла ко рту трёхлетнему Перу, а Ханне сам превосходно орудовал ложкой. Старшая дочка Сату, рыжая, как отец, ела, будто выполняла ответственную работу – серьёзно, сосредоточенно, но так, что за ушами трещало. Очередь служанки черпать была самой последней, за детьми.

Каша оказалась пряной. Аннелиса не пожалела тмина, чтобы внести разновкусие в однообразие. Гороху в Ниене ели много, потому что сеяли много. Его сажали на новом поле, чтобы через шесть-семь лет земля от него становилась тучна и пригодна для выращивания чего-то дельного. Вокруг Ниена были засеяны горохом многие поля, где истощили землю рожь и овёс. Даже понаехавшие шведы начинали есть гороховый суп через день, а не по четвергам, как привыкли у себя на родине.

Пучило с гороха знатно.

Яакко и солдат шуровали ложками молча. Друг на друга они не смотрели.

– Что, Яакко, опять всю ночь волков пугал? – спросил купец.

Бобыль отмалчивался.

– Он на это горазд, – сказал солдат.

– Ну, было дело, – буркнул Яакко.

Тогда купец взял кувшин и налил по большой деревянной кружке пива, чтоб горох лучше бродил.

После завтрака они втроём двинулись по делам своим. Торговые люди – к магазинам, а солдат – в крепость. Пути их разошлись. Яакко кивнул ему на прощание и солдат тоже кивнул, но они не сказали друг другу ни слова.

Проложенная вдоль берега Королевская улица была замощена плахами. Подгнившие, они вихлялись, брызгала на туфли жижица. Посады возле крепости Ниеншанц обустраивали таким образом, что возле порта и рыночной площади поселились шведы и знатные выходцы из германских земель, за Чёрным ручьём – купцы и ремесленники из Мекленбурга, а за ручьём поменьше отстраивались самые недавние бюргеры вроде Малисона и всякие финны, так что идти было далеко. Возле каменной кирхи встали. Смотрели на поражённый молнией крест. Омрачённый храм стоял посреди большого церковного двора, обнесённого оградой, в пределах которой располагалось кладбище. Место это, всегда торжественное, теперь пугало.

– Что делается… – Малисон перекрестился, а вслед за хозяином поспешил осенить себя крестным знамением его работник.

– Не иначе, Всевышний знак подаёт.

– Дурак ты, Яакко. Не приведи Господь, и избави нас от этих знаков.

Убоявшись неведомо чего, купец перекрестился ещё раз и поспешил прочь, как бы оберегая себя от неведомой напасти. Заговорил о будущем, утешая себя:

– Бог даст, детишки подрастут, я дом надстрою. Да пошире сделаю, вынесу на задворки и подопру столбами, как шведы у себя ставят. Вот у нас на Севере избы рубят сразу просторные, чтобы всем хватило надолго. Они веками стоят, а тут гниют и рассыпаются быстро. Думаю так: здесь дома из кирпича ставить. Кирпич, он хоть дороже леса, а простоит куда дольше. Единственный правильный материал для строительства в Ингерманландии. Из кирпича надо строить, в кирпиче всё будущее!

– Так построй кирпичный завод, – ухмыльнулся Яакко. – Перебей торговлю у мастера Брёйерса.

– Антон Брёйерс на своём «Тегельбруке» делает кирпич печной, калёный, а я буду делать строительный, и не стану ему помехой. – Купец остановился у запертой лавки, вытащил из кармана кольцо с ключами на верёвочке. Вынул из проушины замок, а бобыль снял и отставил от двери засов. – А вот если город будет расширяться, я, ей-богу, заведу свой завод, ты попомни мои слова! Истинно тебе говорю, за кирпичом в Ниене завтрашний день.

Лавка «Бери у Малисона» стояла в торговом ряду лицом на рынок, спиной к Средней улице, куда выходили ворота магазина, и к ним удобно было подъезжать на телеге. Не привлекая местоположением, она могла похвастаться разнообразием. На полках лавочной комнаты красовались товары купеческие, привезённые из русских земель: бурки, рукавицы, персидские одеяла, замша, красная и белая юфть, сафьян, хлопчатая бумага, нитки тонкие разные, подбои заячьего меха. Отдельными стопками лежали кожи подошвенные и козловые, шкуры коровьи и овчины. Из магазина доносили ароматный вклад бочки с поташем, куски воска и рыбьего клея. Были на полках и товары заморские: английское сукно, табак трубочный и табак нюхательный, медные котелки, оловянная посуда и даже фаянс, много лет стоящий без движения. Также на магазинном складу водилась выкупленная из королевских амбаров соль, которую охотно забирали русские.

У Малисона было заведено садиться в лавке спозаранку. Народ ещё не начал ходить, а он уже тут как тут.

Не прогадал.

Словно вода в дырочку, устремился в открывшуюся возможность первый гость – незнакомец в моряцкой одежде, трёпаной, но не грязной, то есть ещё не спал в канаве, да и рожа не попадалась на глаза.

«С ”Лоры”, только сошёл на берег», – прикинул Малисон и добыл из небольшого запаса английских слов приветствие:

– Гуд монинг.

– Хорошего дня! – обрадовался моряк и, догадываясь, что в Ниене так легче поймут, заговорил на платтдойч как хороший уроженец Антверпена, откуда был, по всей видимости голландской хари своей, и нанят: – Возьмёшь табак?

– Показывай, посмотрим, – Малисон провёл рукой по прилавку, выказывая радушие, однако таким образом, чтобы обозначить и пределы благосклонности.

Закон запрещал покупать у матросов, так как носили они в обход таможни, но все купцы брали по мелочи, с оглядкой, ибо втай выходило дешевле.

Моряк достал из-под полы свёрток, перетянутый чистой верёвочкой. Раздёрнул узел. Свёрток сразу разбух. Табак был не слежавшийся, в меру влажный.

Малисон взял щепотку крупных, светлых завитков, растёр пальцами, понюхал. Ароматный был табак и не отдавал плесенью.

«Хорош», – подумал он, но виду не подал.

Яакко наблюдал.

Малисон положил свёрток на чашку весов.

– Ты с «Лоры»? – как бы невзначай спросил он, чтобы матрос не загонялся мыслью о высоком качестве товара.

– С «Лоры».

– Как там капитан Парсонс? – Малисон деловито ставил на другую чашу гирьки. – На борту или в «Медном эре»?

– Вчера вернулся.

– Как его самочувствие?

– Капитан в добром здравии. – Матрос наблюдал, как уравновешиваются плечи весов.

Табак потянул на английский фунт. После короткого торга Малисон благодушно отсчитал монеты. Беспошлинный товар, продавать который моряк опасался, но в то же время алкал возлияния, самим присутствием своим грел душу купца.

Когда матрос отчалил, Малисон лучезарно улыбнулся и предложил:

– Не желаешь ли раскуриться, Яакко?

– Ещё как желаю! – оживился бобыль.

Они набили трубки. Яакко высек и раздул огонь, а потом услужливо подал трут хозяину. Малисон примял табак в яблоневой чашечке, опустил на него пламя, затянулся несколько раз и вернул трут бобылю. Они стояли в лавке и курили, овеянные прозрачными клубами голубоватого дыма, пронизанного утренним солнцем через открытую дверь.

День начинался хорошо!

– Возьми-ка, Яакко. – Малисон достал свой кисет, пересыпал остатки старого табака бобылю, а себе набрал нового, хорошего.

– Вот благодарю! – от чистого сердца ответствовал бобыль. – А то мы с солдатом скурили всё давеча.

Свёрток с добрым табаком Малисон убрал в укладку и запер, окинул хозяйским взором лавку напоследок.

– Пройдусь, поговорю с людьми, – как обычно, сказал он.

Застегнул кафтан, поправил пряжку на пузе и отправился по делам самым важным – разговаривать.

Кабак, или, по-шведски, – кроге назывался «Медный эре», потому что эту монету никогда не брали на таможне. Там было принято расплачиваться серебром. Кроме того, кружка доброго пива стоила медный эре, а кружка лёгкого пива и того вполовину – фюрк. Малисону шведская система нравилась, легко было считать по пальцам. Два медных эре составляли серебряный эре, или восемь медных пеннингов. В марке было восемь эре серебром, а в далере – четыре марки. Попадались весомые монеты риксдалеры, за которые давали шесть марок и один эре серебра, но в Ингерманландии они были редки.

На рынке поговаривали, что ночью приехал большой обоз с хлебом из Москвы. Купец поспешил до кабака в надежде повидать знакомых с русской стороны, поговорить по душам, а то и выгоду какую извлечь. «Медный эре» был заведением справным. Длинный, обширный, с двумя печами и слюдяными оконцами, пропускающими много света, кроге предоставлял ночлег всем желающим, когда питейное дело в позднее время закрывалось. Малисон вошёл и сразу увидел гос-тей. За длинным столом сидели мужики в поддёвках. Лица не новгородские, круглые. Говор протяжный, московский. Они вылупились на подошедшего к ним дородного рослого купчину в немецком платье, не признавая в нём даже помора, и удивились, когда он заговорил по-русски.

– Утро в радость, добрые люди, – приветствовал Малисон. – Из Москвы к нам пожаловали?

Мужики негромко загалдели, отвечая приветом, но самый здоровый, с бешеным взором, прогудел с усмешкою:

– И тебе не хворать, уважаемый. С какой целью интересуешься?

– Без интереса, – миролюбиво объяснил Малисон. – Знаю, что вы хлеб привезли, а хлеб государев, его король купит. Мне тут никакого интереса нет, – и со значением добавил: – Хочу узнать, что за город такой – Москва?

Сидевший рядом с диким мужиком ладный и не пашенного вида москвич внятно ответил:

– Никогда там не бывал.

Москвичи засмеялись – кто негромко, кто от души, кто взаправду скалил зубы, а кто по простоте радовался, что старший уел латыша.

– Нишкни, Тимошка, – осадил старшина дикого, который собрался вновь надерзить, и с ожиданием вперился в купца умными глазами.

– Я – Егор Васильев сын, – представился купец. – А ещё меня зовут Малисон.

– Иван Якимов, – спокойно сказал ладный москвич и поднялся с лавки. – А это Тимошка Зыгин, ты на него не серчай. Пойдём, выпьем, я тебе расскажу про Москву.

Ушли в дальний угол за пустой в неурочный час стол, куда Малисон распорядился подать снапса да закуси. Кабацкие смекнули, что купец пошёл обделывать дела, и не мешкали с яствами, рассчитывая на его щедрость.

Опрокинули по чарке за встречу. Потом Якимов спросил:

– Уверен, что место надёжное?

Он был русским, только что приехал в Ниен, знал ответ на тайные слова, то есть с ним можно было говорить. Малисон обвёл взглядом просторный кабак.

– Вечером, когда рынок закроется, приходи ко мне. Дом в конце Выборгской улицы, в нём рама со стёклами. Он один такой, ты его сразу найдёшь. Или спросишь, где Малисон живёт. На нашем конце по-русски понимают. Я тебе всё обстоятельно обскажу.