«Бабушка, расскажи про себя маленькую»

Введение

“Давным-давно, когда машины в городах были ещё редкостью, – начинает бабушка, – жила-была одна девочка…”

– Это ты? – нетерпеливо перебиваю я.

– Почему обязательно – я? – хмыкает бабушка. – И почему ты перебиваешь?

– Потому что я хочу – про тебя!

Да, эти рассказы я любила больше всего – про бабушкино детство. Мне казалось, что она росла совсем в другом мире – почти сказочном, совсем не похожим на наш обычный, в котором жила я. В том её мире передвигались на лошадях, а на ёлку вешали настоящие свечки, с живыми огоньками. Там всё было – по другому. Поэтому стоило нам выйти на лесную прогулку, как следовало обычное: «Бабушка, расскажи про себя маленькую!» И лес становился сценой, на которой разыгрывались маленькие спектакли давно прошедших дней.

Время летит очень быстро, только в детстве об этом ещё не подозреваешь. Но я имела случай убедиться, что это чистая правда. Ведь теперь я сама выхожу на длинные прогулки – уже со своей внучкой – и рассказываю ей истории, произошедшие со мною в детстве. Или просто описываю события, которым была свидетельницей. Потому что моя внучка говорит всё ту же фразу: «Бабушка, расскажи про себя маленькую»…

Кто знает, может быть, и вы, милые читатели, когда-то её услышите…

Глава 1

ЗНАКОМСТВО С ДЕДОМ

В тот день мама разбудила меня очень рано:

– Скорее просыпайся, мы едем к бабушке.

– Как это? – не понимаю я спросонок. – Она же дома!

Мы живем вместе с папиными родителями, и бабушка Нина всегда остаётся со мной, пока мама на работе.

– Нет, мы едем к бабушке Марусе, – объясняет мама, – одевайся!

Бабушка Маруся – это мамина мама. Я её вижу очень редко. Она всегда очень строгая, редко улыбается, и я её побаиваюсь.

– А зачем? – пытаюсь я прояснить ситуацию.

– Бабушка Нина заболела. Ты будешь сегодня с бабушкой Марусей. Скорее, а то я на работу опоздаю!

Кажется, мама немного раздражена. Интересно – почему…

Я натянула уже приготовленное байковое платье с малиново-зелеными листочками, выскочила в коридор и распахнула дверь в бабушкину комнату.

– Ты заболела?!

Бабушка лежала на кровати, но не спала.

– Верочка, сколько раз говорить, что надо стучаться, – выговаривает она мне. А потом слабым голосом начинает причитать: – Головокружения всё… А мою девочку увозят в подвал, к Миронке… Бедная-бедная…

Фёдор Мироныч – так зовут моего второго дедушку, маминого папу. Я его практически не знаю, потому что он к нам никогда не приезжает. Но если бабушке Нине он не нравится – ничего хорошего меня не ждет.

– Не хочу в подвал! Не хочу к Миронке! – кричу я, бросаясь к бабушке. – Бабушка, вставай, я с тобой хочу!

– Что поделать… – скорбно вздыхает бабушка Нина и закрывает глаза.

Тут вошла мама, взяла меня за руку и молча увела в прихожую.

Я видела, что мама очень сердится, и не решилась плакать. Мамины движения резки, лицо нахмурено.

– Притворство всё… – бормочет она сквозь зубы, натягивая на меня тёмно-бардовое вельветовое пальтишко.

Из кухни вышел папа. Одевая меня, мама через плечо оборачивается и говорит ему приглушенно:

– Целую сцену разыграла перед девчонкой…

Папа ничего не ответил, но посмотрел на маму с таким выражением… Мама замолчала.

Ехать нам далеко, на троллейбусе.

«Ну почему взрослые ссорятся? – думаю я, глядя в окно на проплывающие мимо дома. – Детям от этого всегда плохо бывает».

Вот и я сейчас – еду куда-то вдаль от привычного мира, такого знакомого и родного, с бабушкой Ниной и Первомайским лесом. Я-то надеялась, что мы сегодня туда пойдем. Там на деревьях уже листочки проклёвываются. Эх-х!

Мысли мои не веселы. Какой он, этот подвал, в котором живут бабушка Маруся и дед Федор? Мама говорит, что я там уже была когда-то. Но это было, наверное, давно, и я не помню. Обычно редкие встречи с бабушкой Марусей происходили у нас, на Первомайской.

Подвал представляется похожим на тёмную пещеру дракона из сказки, которую мне читала бабушка Нина. Только не в лесу, а под домом – а это ещё страшнее, потому что никуда не убежать и не спрятаться.

Рядом со мной на сиденье опустился дяденька с костылями. Одной ноги у него нет – до колена, и пустая брючина подвернута, чтоб не болталась.

Я смотрела на него во все глаза, пытаясь понять, как он ходит, без ноги. Вот несчастный! Потом тихонько поджала одну ногу и, представляя, как он передвигается, начала чуть подпрыгивать на сиденье, отталкиваясь одной ногой.

Мама нахмурилась и покачала головой.

Но дяденька не рассердился. Он улыбнулся и заговорил со мной:

– Какой большой человек со мной сидит рядом! И сколько же тебе лет – ты знаешь?

– Мне уже четыре года, – степенно отвечаю я и показываю 4 пальца – для убедительности.

Мой попутчик почему-то рад этому, и у нас завязывается оживленная беседа. Так что к тому времени, когда нам пора выходить, настроение мое уже сильно улучшилось, и всё представляется не в таком мрачном цвете.

Выйдя из троллейбуса, мы с мамой немного прошли по Бауманской улице и свернули во двор большого громоздкого дома. Двор тёмный, с высокими тополями, застроенный какими-то сараями. Не то что наш – с качелями, беседкой и детской площадкой.

Несколько ступенек ведут вниз. Мы спускаемся. Мама стучит в ближайшую дверь, и – вот он, подвал!

Панический ужас охватывает меня. Нет!.. Нет! Не надо оставлять меня здесь! Ну пожалуйста!

На пороге появляется бабушка Маруся, а я кричу и цепляюсь за маму.

Мама в отчаянии всплеснула руками:

– Я уже совсем на работу опаздываю! Ну что с тобой такое!

Бабушка смотрела неодобрительно.

– Девчонку те-то избаловали совсем, – презрительно скривив губы сказала она. – Ничего, мы разберёмся. Иди, Галина…

Но мама ещё минутку мешкает – заводит меня в комнату, расстёгивает пальто… Потом наскоро целует и, не обращая уже внимания на мои слёзы и вопли, убегает. Я в изнеможении сажусь на пол и продолжаю реветь, не давая бабушке снять с меня верхнюю одежду.

– Оставь её, Маруся – наорется и перестанет, – раздался из угла хрипловатый голос.

Я повернула туда зарёванное лицо и увидела пожилого мужчину. Он сидел за столом и, сдвинув очки на лоб, просматривал газету. Догадавшись, что это и есть дед Фёдор Мироныч – тот самый страшный «Миронка», как его называет бабушка Нина – я начала рыдать громче прежнего.

Какой ужас! Я тут совсем одна, и ни одной близкой души, кто бы приласкал и успокоил!

– Ну и наорала! Да здесь уже дышать нечем – проветривать придётся, – заявляет дед.

Он поднимается и палкой открывает форточку в окошке, которое находится почти под потолком. Из окошка тянет ветерком, и вдруг… Тихий мелодичный звон наполняет комнату.

Что это? Перестав плакать, я открываю рот и в недоумении оглядываюсь, пытаясь определить, откуда исходит этот звук.

Справа у длинной стены – большая кровать с высоко взбитыми, поставленными углом подушками и кружевным «подзором» понизу. Почти напротив двери – чёрный кожаный диван, по верху которого идёт полочка. А на полочке стоят разные фигурки.

«Неплохо было бы их достать», – вдруг приходит мне в голову.

Сразу слева от двери – огромный шкаф – гардероб. Сколько же в него всего помещалось! Оттуда бабушка Маруся, как фокусник, доставала цветные лоскуты материи, из которых шила моим куклам разнообразные наряды.

Но всё это было потом, потом. А сейчас я застыла в недоумении, пытаясь определить источник звука.

Не из шкафа же, в самом деле, слышен этот волшебный звон!

У дальней левой стены, под высокими небольшими окошками, выходящими во двор на уровне тропинки, располагался круглый стол со стульями. А над столом висела люстра. Лампочку скрывал двойной ряд стеклянных трубочек-сосулек нежно-бирюзового цвета. Ветер чуть шевелил сосульки – вот они-то и издавали тихий перезвон, очаровавший меня.

Не спуская глаз с замечательной люстры, я сделала несколько шагов вперёд, протянула к ней руки и выдохнула только:

– О-о-о!

– Ага! Понравилась? – засмеялся дед Федор, – Ну как, может, всё-таки побудешь у нас? Здесь и не такое увидишь! – Он обернулся к бабушке: – Давай, Марусь, раздевай её… Мы сейчас чайку с молочком выпьем, а потом исследования проводить станем.

Я больше не сопротивляюсь и позволяю себя раздеть. Ещё чуточку тревожно, но и интересно – мало ли что тут ещё есть – дед же сказал: «Не такое увидишь».

Кажется, он не очень-то страшный – смеётся вон.

После чая я бочком приближаюсь к дивану – фигурки на верхней полке манят меня.

– А можно мне – посмотреть? – ещё стесняясь, спрашиваю я деда.

– Валяй, залезай, – легко соглашается он.

Второго приглашения мне не потребовалось. Я мигом влезла на диван и добралась до фигурок. Это были фарфоровые зверюшки – собачка, зайчик, лиса, ёжик – и ещё фигурка девочки, надевающей коньки. Последняя понравилась мне более всего – наверное потому, что я бредила коньками.

Бабушка позже сказала мне, что эту девочку зовут Лида. И в свои последующие приезды я играла с ней, представляя себя на её месте – что это мне, наконец, купили коньки, и я надеваю их и иду на каток.

Ещё на полке стояли слоники, выстроившиеся по росту. Кажется, их было пять. И с ними хорошо было бы играть в «очередь».

Кроме того, я быстро сообразила, что диван здорово пружинит, а значит, на нём можно прыгать, и это весело.

Бабушка стала ворчать на меня – что я, мол, всё порушу, но дед сказал:

– Оставь её, пускай…

И бабушка ушла на кухню варить щи, предварительно строго наказав мне: на кровать – ни-ни! – постель не разорять.

Дед встал.

– Пойду покурю…

У нас дома никто не курил, этот запах мне очень не нравился, поэтому я была рада, что дед вышел и не дымил в комнате. Я ещё немного попрыгала на диване. Потом мне стало любопытно – а где эта кухня, куда ушла бабушка? Я осторожно выглянула за дверь.

Передо мной простирался длинный коридор, в который выходили двери других комнат подвала – их было много. Там вдали, в конце коридора, угадывалась кухня – оттуда несло запахом керосина и еды.

Под потолком горела одинокая тусклая лампочка, слабо освещая этот тоннель.

«Действительно похоже на пещеру дракона» – подумалось мне. Но я уже вылезла за дверь – не отступать же! Поэтому, набрав полную грудь воздуха, понеслась со всех ног в сторону кухни, где были люди.

Почти добежав до цели, я чуть не врезалась в какую-то тётку, выходившую из дверей с дымящейся кастрюлей в руках. Чудом избежав столкновения, я прижалась к стенке.

– Носятся, как угорелые, – возмущалась тётка, – эгоисты!

Кроме меня, здесь больше никого не было. Но я не стала выяснять у чуть не сбитой мною с ног тёти, кого ещё она имела в виду.

Бабушка увидела меня и тоже рассердилась:

– Ты что здесь делаешь? Куда дед смотрит? – А потом добавила, как бы объясняя свою резкость: – Мама твоя, когда маленькая была – вот такая же, как ты – бегала тут… Видела у нее ожог на плече? Тоже кипятком обварили.

– Почему – тоже?! – ужаснулась я и, не дожидаясь дальнейших объяснений, дунула назад, в комнату.

Пробежав почти весь плохо освещённый коридор, я, со страху, не сразу смогла найти нужную дверь и влетела в чужую комнату, почти тёмную – окон в ней не было – только слабый огонёчек горел где-то в углу.

Пискнув от ужаса, я шарахнулась назад. К счастью, в это время в коридоре очень кстати появился дед. Я кинулась к нему и вцепилась в его руку. Он хмыкнул:

– Ты уже здесь, стрекоза?

– Пойдем скорее в комнату, – пролепетала я.

Вернувшаяся вслед за нами бабушка сказала деду:

– Пошел бы ты с ней погулять, что ли – в сад Баумана…

– А что ж, пойдем, – согласился тот.

В саду мне, в общем, понравилось. Не лес, конечно, но есть свои достопримечательности.

Например, раскрашенный фанерный заяц, на которого надо было набрасывать резиновые кольца – дед раздобыл мне несколько штук. И пока я тренировалась, стараясь окольцевать зайцевы длинные уши, дед Фёдор куда-то отлучился.

Вскоре он вернулся, в весьма весёлом расположении духа, и стал показывать мне, как надо кидать. Только у него что-то не очень получалось – во всяком случае, не лучше, чем у меня.

Поборовшись некоторое время с хитрым зайцем, которого не так-то просто оказалось захомутать, мы с дедом пошли дальше и обошли весь парк. И он сказал мне:

– А ты молодец. Выносливая. Столько прошли – и не ноешь. Я сперва подумал – ты плакса.

Мне была приятна похвала деда и то, что он перестал считать меня плаксой, но я ответила с напускным равнодушием:

– Подумаешь… Мы с бабушкой Ниной в лесу больше проходили.

При упоминании бабушки Нины лицо деда как-то напрягается. Но он только вздыхает:

– Да-а, хорошо в лесу… Там птиц видимо-невидимо…

– А на что тебе птицы?

– Я их ловлю иногда – щеглы здорово поют.

– Да?! – Я широко открываю глаза. – А мне поймаешь?

– Щегла-то? Поймаю как-нить…

С этого момента я жила мечтой, что вот скоро-скоро дедушка Фёдор выкроит время, пойдет в лес и принесёт мне певчую птичку.

Увы, этой мечте не суждено было сбыться. Мои родители были против того, чтобы держать в доме какую бы то ни было живность. А через год и деда Фёдора не стало…

Наконец, мы выбрались из парка и идём домой, обедать.

На обратном пути заходим в булочную, и дед покупает пирожное.

– На! – говорит он, протягивая мне «картошку» в бумажной гофрированной розочке.

Я оторопело подставляю ладошку и принимаю пирожное. Крошки от какао пачкают пальцы.

– Но мама говорит, на улице нельзя есть, – неуверенно замечаю я.

– Так ты хочешь или нет? – удивляется дед.

Я сглатываю слюну и киваю.

– Так ешь!

Мы выходим на залитую солнцем улицу. Я жую сладкую «картошку» и жмурюсь от солнца и от удовольствия.

Такое со мной в первый раз.

До бабушкиного дома совсем недалеко. Но мы не торопимся. Идём – нога за ногу. Я понимаю, что удовольствие это всё-таки запретное, и дед не хочет приводить меня домой, пока я не расправлюсь с пирожным.

И вот оно съедено. Дед протягивает мне не слишком чистый платок:

– Вытирайся. – И подмигивает.

Кое-как вытерев руки и лицо, мы отправляемся домой.

Но бабушка всё понимает с порога. Деду влетает и за то, что долго ходили – «Обед давно простыл!» – и за пирожное – «Как можно – перед обедом!» Потом бабушка почему-то принюхивается и ещё пуще напускается на деда:

– Ты же с ребёнком гулял! – бушует она.

Бабушкин гнев мне непонятен, и я залезаю в угол, за швейную машинку.

Наконец, буря стихает, и бабушка Маруся хмуро говорит:

– Идите обедать, в конце концов. Руки помойте.

В тёмном углу комнаты, около двери, висит рукомойник. Под ним – таз.

Дед ставит меня на табуретку, и я стучу руками по штырю, из-под которого течёт вода. Развлечение мне нравится – у нас дома такого нет. Там вода просто бежит из крана.

После позднего обеда бабушка укладывает меня спать на большую кровать – ту самую, которую нельзя было разорять.

«Значит, она всё-таки любит меня – раз разрешила свою кровать разобрать», – благодарно думаю я, закрывая глаза, и сразу проваливаюсь в сон – мы с дедом хорошо погуляли сегодня.

Когда я проснулась, в комнате уже была мама, приехавшая с работы.

Они тихонько разговаривали с бабушкой, стоя за шкафом, у двери. Бабушка явно жаловалась на деда, только непонятно, что же именно ей так не нравилось.

– Всё то ж, Галина, всё то ж… – доносится до меня тихий голос, и бабушка грустно опускает голову.

Заметив, что я проснулась, мама подошла ко мне, -

– Ну, как ты? Сейчас домой поедем.

Я обрадовалась приходу мамы и поспешила поделиться с нею сразу всеми новостями:

– Мы в саду с дедом гуляли, и он мне щегла обещал поймать…

Мама как-то враждебно взглянула в угол, где сидел дед Фёдор, не принимавший никакого участия в разговоре.

– Ну-ну… Подожди, я сейчас…

И они с бабушкой вышли из комнаты.

Я быстро оделась и подбежала к молчаливому деду.

– Выспалась, стрекоза? – наконец, подаёт он голос. – Ну, теперь стрекозе положен подарок, за хорошее поведение. – Я вспоминаю свой утренний скандал, и мне становится стыдно. – Тебе что здесь больше всего понравилось – люстра? А ну, взлетай! – И дед поднимает меня на вытянутых руках – высоко, под потолок. – Хочешь – бери с собой сосульку!

Я с замиранием сердца пытаюсь снять себе одну из чудных подвесок люстры, но у меня не выходит отцепить маленький крючочек, на котором она висит.

– Не получается, деда…

– Что ж, придётся тебе помочь. – Дед опускает меня на пол и снимает подвеску сам. – Держи… Да прячь скорее…

Я опускаю сосульку в широкий карман пальто.

– А вдруг бабушка заругается? – спрашиваю я.

– Да она не заметит – тут их столько! – машет рукою дед. – Всё равно нескольких уже не хватает – разбились когда-то. Одной больше – одной меньше…

Мы едем домой на троллейбусе. Я трогаю лежащий в моем кармане «клад» и размышляю о том, что часто всё устроено не так, как кажется сначала. Оказывается, мои «другие» бабушка с дедушкой тоже меня любят. И подвал не такой уж страшный… Кроме кухни – брр-р…

Я расскажу об этом бабушке Нине и они подружатся с бабушкой Марусей.

Интересно – почему они не любят друг друга? Этот вопрос тёмен для меня и вечером я задаю его маме.

– С чего это? Вовсе нет. Не болтай глупостей, – быстро отвечает мама. – Вообще-то уже спать пора.

Но спать мне не хочется, и я начинаю канючить:

– А почитать?..

Вечером, перед сном, если мама не очень уставала, она читала мне сказки. Сама я ещё толком не умела, хотя буквы знала уже все – бабушка Нина учила меня этой зимой, рисуя прутиком картинки на снегу. Она говорила:

– Д – значит Дом, а в нем живёт весёлый гном Опанаска. К – это толстый кот и колбаса, которую он хочет съесть…

Мы ходили по знакомым дорожкам леса от рисунка к рисунку, и составляли истории. Так что запомнить всё это было несложно.

Итак, я прошу маму:

– Почитай! Ну пожа-алуйста…

Мама зевает.

– Я вчера тебе целый вечер читала. А сегодня я на работе устала. Эгоистка ты…

Это слово я уже слышала сегодня. Но сейчас не могла понять, к чему мама клонит – неужели бабушка рассказала ей про беготню по коридору? И как это соотносится с чтением?

На всякий случай я решила не сознаваться:

– Не-е, – сказала я, – я не очень эгоистка…

– Да? – развеселилась мама. – А ты хоть знаешь, что это слово означает? Вот если скажешь, так и быть, прочту тебе одну сказочку.

– Ну, конечно знаю, – вздохнула я. – Это человек, который очень быстро бегает.

Дружный смех родителей был мне наградой за мой «развитый интеллект». А потом они потребовали объяснить, откуда я это взяла. Пришлось рассказывать про бабушкин коридор.

Папа сказал:

– Эгоистом называют человека, который думает только о себе.

И тут мне сразу непонятно стало про тётю в бабушкином коридоре – как это я думала только о себе? Добежать до кухни, что ли?

Потом меня отправили спать и я перестала об этом думать.

С первого знакомства с «подвалом» одна мысль всё не давала мне покоя: почему у нас – вот так… Я мечтала о том, чтобы мои бабушки-дедушки подружились. И прямо-таки видела, какая замечательная тогда наступит жизнь.

Например, мы могли бы пойти в наш Первомайский лес с бабушкой Ниной и дедом Фёдором (дедушка Володя всё равно почти никогда с нами не ходил гулять).

Бабушка показала бы ему наши заветные места – лужайку и бревенчатый мостик через ручей. Ручей совсем мелкий и там много стрекоз.

И ещё – полянку с «суком». Это в другом месте. Там у тропинки растёт дуб, а на нем – толстая горизонтальная ветка, как турник. Она совсем гладкая, отполированная многими человеческими руками. На «сук» мы чаще ходим с родителями.

А дед Фёдор мог бы рассказать бабушке Нине про разных птиц – он их столько знает! – и поймал бы мне, наконец, щегла.

Теперь мама иногда отвозила меня к своим родителям – в подвал на Бауманской. Это случалось не часто, но… За этот год мы с дедом Фёдором окончательно разорили бабушкину люстру – она почти облысела.

Стремясь к всеобщему миру, я рассказывала каждой бабушке о другой всё самое хорошее. Но обе только хмурились и отворачивались. Иногда у них даже вырывались всякие нелестные замечания в адрес друг друга. И они почти никогда не встречались. Эх, взрослые, взрослые…

Глава 2

ДЕТСКИЙ САД

Девочек было двое. Одна – белёсая, с тонкими крысиными косичками и блёклыми серыми глазами. Под глазами – круги, на лице – розовые пятнышки. Смотрела она исподлобья, недобро поджав губы. Вторая – смуглая, со стрижкой «под пажа» и белым нейлоновым бантом в темных волосах – стреляла глазами более заинтересовано. Обе молчали, рассматривая меня, незнакомку, первый раз пришедшую в их детский сад в свои пять с половиной лет.

Как вскоре выяснилось, первую из них звали Леной, а вторую – Мариной. Но друг друга они звали – Ленусик и Маринусик. Ходили Ленусик-Маринусик всегда парой, и с другими детьми не водились.

Но это ещё предстояло узнать. А сейчас я стояла, оробев под взглядами девочек, и растеряно теребила край синей юбочки, по подолу которой были вышиты слоны.

Ах, совсем по-иному представлялся мне этот день, которого я столько ждала! Тот вожделенный край, называемый детским садом, в который я так стремилась, на поверку оказывался не столь привлекательным, как мне казалось прежде.

Раньше, возвращаясь с бабушкой домой после прогулки, мы всякий раз проходили мимо забора детского сада в нашем дворе, и я с завистью смотрела на ребят, играющих там. Их было много и им было так весело!

Я упрашивала маму отправить меня в детский сад. И, наконец, свершилось. Правда, детский сад, в который меня определили, был не тот, в который я мечтала попасть, а другой – от маминой работы. Ездить туда надо было на метро, и это казалось ещё интересней.

Ну, на метро сегодня утром мы конечно прокатились, но вот теперь… Что-то явно пошло не так.

Наконец, затянувшееся молчание нарушила Лена.

– Пойдем, Маринусик, – протянула она и, медленно повернувшись, вышла из раздевалки.

Последний раз бросив на меня быстрый взгляд, Марина последовала за ней. А я осталась стоять, где стояла – меня же никто не звал.

Тут в раздевалку вбежала воспитательница, которая сегодня встречала нас с мамой и потом вышла её проводить. Воспитательницу звали Серафимой Николаевной. Я слышала, как она говорила маме, что всё будет замечательно, я обязательно со всеми подружусь, и чтобы мама не беспокоилась.

– Ой, ты всё ещё тут? – удивилась она. – Что ж ты в группу не идёшь? Пойдем-ка.

Она взяла меня за руку и ввела в большую комнату. Там стояли маленькие столики и стульчики, по стенам низко висели полки, а на полках лежали разные игрушки. Детей было ещё немного – мы с мамой в этот первый день приехали рано.

– Дети, познакомьтесь, – сказала воспитательница, – у нас новенькая! Её зовут, – воспитательница склонилась ко мне, – Дэличка.

Один из мальчишек толкнул в бок другого и хихикнул, объявив громким шепотом:

– Деличка-сарделичка…

Я была худа, на сардельку никак не походила, но всё равно такая дразнилка мне совсем не понравилась, и я, повернувшись к воспитательнице, поправила:

– Нет, Элла! Меня зовут Элла.

– Да? – удивилась воспитательница. – А у нас почему-то записано…

– Ну, Дэлия – это полное имя, – стала объяснять я, – а дома меня все зовут Эллой.

Это было не совсем правдой – дома меня все звали по-разному. Папа – действительно, Эллой, мама – когда Эллой, когда Дэлей, старший брат – Элкой-малявкой и ещё всякими обидными прозвищами, а бабушка – та и вовсе именовала Верой, дав мне это имя при крещении, в честь своей старшей сестры.

Вообще в нашей семье с именами творилось что-то странное. Например, папиного брата Володю, который жил вместе с нами, все звали Вал – так его давным-давно окрестил мой брат Юрка. А я, когда была совсем маленькой, не выговаривала имя Володя и звала его Алюня. Так что бабушка называла сына то Алюней, то Валом – в зависимости от того, в каком она была настроении.

Вал был моим самым лучшим другом – весёлым, всегда готовым посмеяться и подурачиться, и награждал меня самыми невообразимыми именами (не буду даже говорить – какими)… Но не рассказывать же всё это чужим людям!

Так что сейчас я хотела одного – утвердиться под именем «Элла», к которому, как показывал мой опыт общения с братом, меньше прилипают всякие обидные прозвища, поскольку это имя звучит гораздо жёстче, чем Дэлия.