Один раз не считается

1.

Ночной Петербург — совершенно иной мир. Под лунным светом и блеском фонарей Невский проспект словно сбрасывал дневную суету и облачался в бархатный фрак. Живой, шумный, пьяный, он совсем не походил на дневной, будто сама темнота стирала границы между явью и сном. В барах и кафе, на улицах и в квартирах, на Ваське или на Дворцовой — везде собирались люди. Друзья, знакомые, туристы. Смех, споры, чужие откровения и разговоры о будущем витали в воздухе, смешиваясь с запахом сигарет и майской сирени. Люди, которые еще днем еле двигались от усталости на работе, сейчас заново рождались. Сон откладывали на потом — Петербург по ночам жил слишком жадно.

В этот раз компания собралась разношерстная: молодые писатели и сценаристы, все еще уверенные, что однажды их тексты изменят чью-то жизнь; опытные артисты театра, привыкшие играть даже тогда, когда молчали, и новички на сцене, чьи сердца бились в предвкушении славы. Юные художники, чьи полотна еще не высохли от свежей краски, и матерые дизайнеры, чьи проекты уже формировали облик завтрашнего дня. Все говорили одновременно — о спектаклях, новых проектах, чужих сценариях и будущем, которое казалось таким близким после второго бокала.

Среди монотонных теней то и дело вспыхивали красные огоньки сигарет. В помещении было прокурено и дышалось с трудом. Но кто-то постоянно хлопал дверью балкона, на мгновение впуская влажную невскую прохладу.

Девушки звонко чокались бокалами игристого, перебрасываясь сплетнями сквозь шум и музыку. Серьезные парни из техникума обсуждали минувший матч и новые постройки на другом берегу, их спор напоминал шум верфи за Невой.

Лана Серебрякова, высокая, стройная блондинка, сидела в стороне, медленно потягивала шампанское. Тонкие пальцы с безупречным алым маникюром нервно постукивали по стеклу бокала, и она вполуха слушала своего собеседника. Сквозь мутное стекло балконной двери пробивался холодный свет фонаря, похожий на далекий маяк. Лана даже не смотрела в ту сторону. Она еще в самом начале вечеринки с большим трудом вылавливала знакомых, чтобы отметиться и пообщаться, но постепенно все находили себе кружки по интересам. Часы показывали почти полночь, но людей меньше не становилось, словно кто-то перенес в тесную квартиру шумную Дворцовую в разгар белых ночей.

Уйти молча она не могла — как-никак день рождения знакомой, которую она толком не успела поздравить. Та металась по квартире без остановки, как речной трамвайчик в разгар сезона. Но и тягучие комплименты лысеющего поэта утомляли не хуже долгих прогулок вдоль серых набережных.

Людей было так много, что в какой-то момент захотелось все бросить и бежать. Вниз по лестнице, на улицу, навстречу питерской вечерней прохладе, что несла с собой запахи Невы и грядущего утра. Щеки Ланы вспыхнули алым раздражением. И она сделала еще глоток, глядя, как в игристом тонут яркие блики от чьей-то зажигалки.

Поэт, горько улыбнувшись, отступил. Отправился на поиски более общительной музы, способной подарить ему пару минут своего времени.

Лана облегченно выдохнула, отгоняя мысли о чужой обиде. В конце концов, он сам решил подойти к ней и заговорить.

Девушка обвела взглядом помещение, в котором находилась: сквозь табачную дымку пробивался пыльный желтый свет старой люстры, превращая комнату в пожелтевший от времени снимок. Гости уже успели осушить не по одному бокалу, и хмель медленно, но верно брал свое. Кто-то уже целовался в углу, пряча шепот между короткими поцелуями.

Холодный свет фонаря за окном рассекал тьму, словно хирургический разрез.

Серебрякова сама не понимала, чего хочет: ей одновременно хотелось и веселья, и покоя. С одной стороны, она соскучилась по живому общению, просидев в четырех стенах практически весь месяц, а с другой — хотелось оказаться в той звенящей тишине, которая бывает только в старых квартирах с высокими потолками, не думая о проблемах.

Девушка сделала еще глоток холодного игристого, отмечая, что в бокале почти ничего не осталось. Выбор казался почти мучительным: налить еще шампанского или наконец уйти. Лана покрутила бокал за тонкую ножку, разглядывая свои алые ногти несколько секунд, и подняла глаза.

К ней протиснулся мужчина в помятом сером пиджаке, чье присутствие казалось Лане пыльным и неуместным этим вечером. Его взгляд скользил по ее плечам с такой откровенностью, что девушка невольно поежилась. Он пробормотал что-то невнятное о «необыкновенной женщине» и попытался взять ее за руку. Пальцы незнакомца показались ей жирными и противными, но выдергивать ладонь было бы слишком невежливо. Лана лишь натянуто улыбнулась, чувствуя, как внутри медленно закипает багровое раздражение. Вечер начинал надоедать бесконечными охотниками за ее вниманием. Хотя девушка никогда не считала себя красавицей, она понимала, после нескольких бокалов даже случайная женщина в полумраке казалась почти произведением искусства.

— Шиповник алый нежен? Ты — нежней.

Китайский идол пышен? Ты — пышней.

Слаб шахматный король пред королевой?

Но я, глупец, перед тобой слабей!1

Лана на мгновение задержала дыхание, чувствуя, как щеки снова заливает румянец. Что-то внутри болезненно откликнулось на эту старомодную нежность. Мужчина красиво говорил, его голос ласкал слух, и девушка невольно предалась воспоминаниям. Когда-то давно, на одном из лучших свиданий в ее жизни, она стояла и любовалась разводным мостом, чей тяжелый пролет медленно опускался, отрезая темную воду от огней ночного города. А рядом с ней, облокотившись о парапет, стоял будущий муж и негромко читал ей красивые стихи. Тогда она еще даже не подозревала, что побежит с ним под венец, а он, как позже признался, был в этом уверен с первых минут знакомства.

Лана была юна, наивна, верила любым словам, особенно прекрасным и о любви. Ведь мать уверяла, что в браке любви нет, нужно лишь найти подходящего человека, который станет обеспечивать, а она будет прилежной женой. Ей же хотелось верить в чувства, получать яркие эмоции, впечатления. Лишенная всего этого в детстве, Серебрякова рвалась навстречу любым приключениям, лишь бы почувствовать хоть что-то. И даже сейчас слова поэта отзывались внутри почти забытым волнением. Ведь уже очень давно никто не читал ей стихи! И то, что мужчина изначально показался ей неприятным, растворилось в очаровании этого короткого момента.

— Как зовут вас, прекрасная дева?

Лана вздрогнула, возвращаясь в шумную квартиру из собственных мыслей, и одарила его чуть более дружелюбной улыбкой.

— Лана, — представилась она и аккуратно все же высвободила руку.

— А я — Иннокентий, — поэт смущенно улыбнулся. — Знаю, не самое популярное имя, да и шуточек многовато, но…

— Нет-нет, мне нравится, — Лана решила немного подбодрить собеседника. Сейчас редкое имя звучало почти неожиданно. Многим хотелось выделиться, поэтому и детей называли странно, якобы модно. — Кеша.

Иннокентий смутился еще больше, но согласно кивнул.

— Я вас покину ненадолго, но думаю, мы еще встретимся сегодня, — Серебрякова едва коснулась ладонью его плеча, и торопливо направилась на поиски кухни, нырнув в длинный коридор, тянувшийся, как старый петербургский тоннель. Ей хотелось сохранить хорошее впечатление от короткого диалога, пока Иннокентий не попытался приударить за ней. Она слишком хорошо знала этих застенчивых, неопрятных поэтов, которые неловко шутили и неумело флиртовали.

По пути Лану успел приобнять бывший однокурсник, напомнивший о шумных студенческих временах, чмокнуть в щеку старая знакомая и ласково ущипнуть за локоть старшая сестра именинницы.

Добравшись до импровизированного убежища, девушка облегченно выдохнула: наконец-то здесь никого не было. Ни поэтов, ни пьяных, ни кого-либо еще, словно за дверью кухни начинался один из старых петербургских дворов, где даже воздух звучал тише.

Слишком много людей, особенно незнакомых. Ей еще повезло встретить тех, кого она знала хотя бы в общих чертах. Кэт обожала шумные вечеринки, где половина гостей не знала друг друга, поэтому разрешала приводить с собой друзей и знакомых. Единственным условием хозяйки было то, что каждый гость должен «оставлять след» в книге посещений на входе — своеобразную летопись одной шумной ночи.

Лана прикрыла глаза, надеясь, что передышка не окажется короткой, но ошиблась. Девушка успела только поставить чайник и достать кофе из шкафчика.

— О, Лана! Вот ты где!

На пороге появилась Мария Ковалева, широко улыбаясь. Правда ее все называли Егоровой по девичьей фамилии, но иногда раздражало супруга. Но привычка — вторая натура.

Маша распахнула объятия в ожидании, и Лане пришлось нырнуть в них, замирая на какое-то время. Лучшая подруга слегка «придушила» ее и отпустила. Будто не виделись час назад на другой стороне квартиры, где небольшая компания девчонок решила погадать на картах.

— О, кофе! Блондинка на кухне — это к удаче!

— Шатенка без кофе — к дождю.

Девушки рассмеялись, и Лана охотно наполнила чашку сперва подруге, затем наконец себе. Хотелось немного прояснить сознание после пары-тройки бокалов игристого.

Мари́, как на французский манер называли ее все, села напротив и начала, жестикулируя, рассказывать о работе, о садике сына, о планах на второго ребенка. Она говорила быстро и легко, перескакивая с одной темы на другую, как вода в узких каналах после дождя.

— …и я ему говорю, давай! Пока я молода и бодра, надо рожать.

Лана лишь кивала.

Раньше ей все говорили: вот родишь, вырастишь детей, и всё, можно заниматься своими делами. Любая мать мечтает о самостоятельных чадах, которые не дергают её по любому поводу, играют сами, но в случае Ланы это так и оставалось недоступной мечтой. С детьми тишина всегда длилась недолго — ее сметали так же внезапно, как невский сквозняк захлопывает двери в старых квартирах. Лишь ночью, когда все засыпали, девушка могла побыть наедине с собой.

— …а еще мама мне говорит, можешь из декрета раньше выйти, мы поможем с обоими, к тому же…

Маша продолжала говорить, будто забыв совсем про кофе. Лана по-прежнему кивала, смотря на подругу, но мыслями уже была в другом месте.

Как бы ей ни хотелось сбежать отсюда и в то же время оставаться до утра, девушка с тоской подумала о необходимости идти домой, где, наверное, уже чутко спали дети. Они всегда были готовы проснуться от любого шороха, а муж наверняка уже спал, заняв собой всю кровать, будто в этой квартире и правда не осталось места ни для кого, кроме него.

Возвращаться в клетку Серебрякова не хотела.

Свобода манила ее так же сильно, как ночной город за окнами квартиры.

Свекровь помогала с детьми, но не всегда: работа и вечная усталость брали свое. Она старалась не отказывать невестке, однако Лана видела — той тоже до боли хочется тишины. Поэтому девушка не хотела злоупотреблять ее добротой.

За пределами кухни послышались голоса. Скорее всего, прибыли новые люди, и на экране мобильного телефона высветился час ночи. Лана чуть качнула головой. Чем больше людей, тем меньше шансов, что она сумеет ускользнуть, ведь среди них обязательно найдутся еще знакомые, которым захочется поговорить по душам. Вечеринка все больше напоминала лабиринт проходных дворов, из которого никак не удавалось выбраться.

Мари́ приоткрыла дверь и помахала кому-то, широко улыбаясь. Лана же постаралась сжаться и стать меньше, незаметнее, чтобы больше не привлекать к себе лишнего внимания. Но даже так она успела перехватить чей-то взгляд, липкий, как сырой невский туман. Она отвернулась.

Почему-то некоторые считали, что женщины не хотят работать, а мечтают запереть себя в клетке брака. Лана же снова хотела найти хорошо оплачиваемое место, с дружным коллективом, со своими маленькими традициями. Она мечтала вновь почувствовать себя полезной и нужной, чтобы её хвалили за проделанную работу и чтобы она снова чувствовала вес честно заработанных денег. Надоело зависеть от мужа. Но пока дети были маленькими, карьерные перспективы казались ей такими же далекими, как разведенные концы моста глубокой ночью. Да и кому нужна молодая женщина с двумя малышами, которых некому оставить? Сейчас сад, потом школа. А продленка отнюдь не до вечера.

— Ооо, — протянула Мари́. — Смотри, это же Кэт! Пойду к ней, — подруга подскочила и у самого порога обернулась. — А тебе надо развеяться! Хватит сидеть тут, — Мари́ уже сделала шаг, но вдруг вспомнила что-то и снова оглянулась. — Тебя, кстати, искал Артём. Он где-то здесь.

— Правда? — Лана на мгновение оживилась, но недопитый кофе остался на столе, а Егорова уже умчалась к знакомой.

Развеяться? Скорее раствориться в этом пьяном шуме чужого веселья. Но услышав про Артёма, Серебрякова немного встрепенулась. Брат Мари́ мог стать её сигнальным буем в этой мутной воде гостей. Хоть он и был младше на пять лет, общаться им это не мешало. Она знала, что нравилась ему с детства. Иногда его привязанность казалась девушке слишком сильной, почти навязчивой, но Серебрякова привыкла называть это крепкой дружбой. Он всегда откликался на зов, даже если находился на другом конце города. Подвезти, помочь, поговорить — всегда готов и в отличном настроении. В отличие от хмурого мужа, чье внимание стало редкостью, Артём охотно соглашался на все, не задавая вопросов.

Осторожно выглянув в коридор, Лана снова торопливо спряталась на кухне. За окном стояла глубокая ночь, а квартира всё шумела: играла музыка, кто-то бренчал на гитаре, слышался смех. Где-то слышится мелодичный смех совсем юных девиц. Все они там, за порогом ее убежища. Хочется затеряться в этом калейдоскопе незнакомых лиц и навязчивых взглядов. Один особенно липкий взгляд она чувствовала уже несколько минут – от мужчины в бордовой рубашке, примостившегося у барной стойки. Даже несмотря на то, что их разделяли люди и почти прикрытая дверь, это не мешало ему смотреть в ее сторону.

Лана тихо вздохнула. Может, конечно, подруга была и права, и в самом деле стоило расслабиться, хотя бы немного. Убрав кофейную кружку в раковину, она подхватила с дальнего столика свежий бокал игристого. Делая глоток, Лана попыталась отогнать дурные мысли.

Она была удивлена вниманию мужа в последнее время, но эта забота ощущалась как тяжелое зимнее пальто, которое надели на тебя в душном помещении. Олег поцеловал на прощание перед работой, пообещал “наверстать упущенное”, хотя до этого она ни о чем не просила и даже не намекала. В садике перед летними каникулами начались репетиции, надо было ходить, искать костюмы, помогать детям мастерить подарки.

Что и когда он собирался наверстать? В следующей пятилетке их унылой семейной жизни? Они будто жили рядом по привычке, забыв, как быть по-настоящему близкими.

Они давно не ходили на свидание, не проводили время вдвоем без детей, не разговаривали толком. Поэтому Лана была одновременно и удивлена, и растеряна, и… рада? Или нет?

Девушка дотронулась подушечками пальцев до губ, все еще ощущая след от поцелуя мужа. Поцелуй Олега почему-то ощущался почти чужим и выбил её из равновесия. Артём бы так не поступил — он всегда чувствовал её настроение с пугающей точностью.

В последнее время девушка все чаще сравнивала мужа с другом. Пыталась анализировать поведение Олега, но не понимала: искренен ли он в своих скупых и редких порывах. Они будто постоянно ждали чего-то друг от друга, но давно перестали говорить об этом вслух.

Лане вдруг отчаянно захотелось воздуха, решила добраться до балкона. Если она правильно помнила, он здесь был большим и достаточно уютным. Крепко держа бокал с шампанским, девушка покинула кухню. Протиснулась сквозь толпу, чувствуя мимолетные касания чужих тел, слыша обрывки чужих разговоров. Этот путь сквозь толпу казался ей почти спасением — возможностью наконец вдохнуть свободнее.

Скрипнула старая балконная дверь, выпуская Серебрякову в прохладную петербургскую ночь. Воздух был влажным и пах Невой. Внизу мерцали огни проезжающих машин, вдалеке темнели старые дома с редкими светящимися окнами. Тишина здесь казалась оглушительной после гама вечеринки. Лана прислонилась к холодным кованым перилам, закрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце. Побыть наедине с собой.

Одним глотком допив игристое, она отставила бокал на подоконнике и аккуратно присела на диван, опуская веки. Сон ускользал от неё все чаще, растворяясь где-то между ночными пробуждениями и ранними подъемами. То детям утром не спится, то ей надо рано вставать по делам, то внезапно муж проявлял интерес к её телу, что уже давно перестало приносить ей радость. Он попросту перестал возбуждать девушку. Возможно, виной всему отсутствие романтики, спонтанных побегов из дома навстречу приключениям или даже ласковых слов.

О хорошем сексе оставалось только мечтать. У них с Олегом не получалось расслабиться. И уединение походило больше на исполнение супружеского долга, нежели на моменты удовольствия. Секс стал неинтересным. А Лане и здесь хотелось ярких эмоций: кричать, стонать, извиваться под его телом, менять позы до головокружения. А не лежать на спине, отсчитывая минуты до завершения. Она не ощущала себя желанной в этой спешке. Хотелось снова ловить на себе восхищенные взгляды, чувствовать, что её действительно хотят. Но муж разогнал всех, а сам не всегда вспоминал, что жена — это тоже женщина, которой хотелось цветов, подарков и свиданий. Просто прогуляться вечером по набережной, выпить глинтвейн и поговорить о чем-то отвлеченном. Не просто заказать еды из ресторана, а потом затащить её в ванную — по-быстрому, как будто это просто ещё один пункт в списке дел на день. Между ними становилось всё больше расстояния, даже в постели.

Тело больше не принадлежало ей: ноги оккупировал сын, устраиваясь между ними удобно, чтобы смотреть мультфильмы, а дочь постоянно дергала за руки, привлекая внимание. Под постоянными прикосновениями и требованиями чужих рук её тело словно постепенно немело.

Ее даже посещали мысли о разводе. Иногда она ловила себя на этом, когда Олег повышал голос, иногда — когда казался ей чрезмерно ласковым. Он метался между холодностью и чрезмерной заботой, словно не знал, как правильно просить прощения.

Лана прикрыла глаза, делая вдох. Все было слишком сумбурно.

Мысли путались, повторялись, смешивались. Возможно, тому виной алкоголь. Она даже поймала себя на мысли, что по второму кругу ругает мужа в своей голове.

С одной стороны, она любила свою семью, своих родных и не хотела ничего менять. Ведь, как ни крути, многое ее все же устраивало. Пока дети были в садике, она и читала, и гуляла, и вела хозяйство. Когда они засыпали, она все же пыталась смотреть что-то. Жертвовала отдыхом, но зато урывала немного времени на себя. Иногда.

И опять же, в теории, ее родители могли помочь с детьми: оба уже не работали, жили за городом и располагали временем и возможностью приезжать в гости. Но нет. Отец был поглощен поисками подработок: занимался репетиторством даже сейчас, лишь бы не погружаться в вязкую тишину домашнего быта. Мать агрессивно вела хозяйство, превращая загородный дом в ещё одну школу с жестким расписанием, где Лана снова чувствовала себя школьницей, которая обязана всё делать идеально. Когда-то мать работала директором лицея и временами жалела о потраченных годах, сетовала на то, что так и не примерила на себя роль идеальной женщины. Возможно, поэтому она так настаивала, чтобы хотя бы Лана ею стала.

С другой стороны, хотелось забрать детей и раствориться с ними в сером тумане родного города.

Серебрякова вздохнула.

Несмотря на сложности, она упрямо напоминала себе, что муж ее любит. Не зря же они вместе со школы, чуть ли не с первого класса. Он всегда так грустно смотрел на то, как она гуляла с другими, как бегала на свидание и потом рассказывала ему обо всем. Ведь они были друзьями. Она так считала. А он был влюблен. Правда, пару раз они разбегались, после того как сошлись. То ретроградный Меркурий помешал и надо было подумать о жизни, то критический момент в отношениях. Но ведь до сих пор женаты, у них дети, квартира, машина. Их брак пережил многое, но в последнее время трещины становились всё заметнее.

И все бы ничего, если не считать его попыток перевоспитать ее в последнее время. Эти стереотипы о женщине на кухне и в постели, эта одержимость третьим ребенком. Приходилось, как мантру, повторять, что она тоже его любит. Раньше ведь он не был таким, но после рождения дочери что-то начало в нем меняться. И даже появление на свет сына не исправило ситуацию.

— Еще шампанского?

Лана вздрогнула, не заметив, как на балконе появился еще кто-то. Резко повернула голову, всматриваясь в того, кто потревожил ее покой. Тот самый парень в бордовой рубашке. Их глаза встретились, и девушка невольно сглотнула. Взгляд, по-прежнему липкий и оценивающий, скользнул по ней, заставив Лану едва заметно передернуть плечами.

— Наверное, — осторожно согласилась она, принимая бокал. Отказаться было бы невежливо, тем более они одни на балконе, кто знает, как он поведет себя, если она не выпьет.

— Я — Андрей.

— Лана.

— Красивое имя.

Девушка слегка улыбнулась. Обычно она была не против немного пофлиртовать, ради спортивного интереса. Сама себе говорила, что это для тонуса. Но на самом деле она любила ходить по краю, никогда не зная, где этот флирт оборвется и во что превратится. Но сейчас она чувствовала себя немного неуютно. Впервые за вечер ей стало не по себе настолько, что захотелось держаться поближе к знакомым лицам.

На балконе появилась Мари́.

— О, а я думала принести выпить, но смотрю вы уже… — Она выразительно посмотрела на подругу. — Она замужем. Но это ничего не значит, — добавила она, обращаясь к парню. Тот деловито кивнул, принимая к сведению информацию.

Лана ощутила прилив раздражения, снова чувствуя себя куклой в руках других. Что родители, что друзья — они любили решать за нее. И это выводило из себя. Словно им нравилось испытывать ее, проверять, как долго она способна терпеть подобное отношение. Иногда раздражение в ней разгоралось медленно, но потом остановиться было уже трудно.

Мари́ упорхнула, будто специально приходила, чтобы убедиться: Лана точно не одна. Сводничество.

— Она шутит.

— Так ты не замужем?

— Замужем. И это значит, что я замужем, — дважды повторила девушка, пытаясь дать понять, что это не кокетство. Правда, выглядело это менее убедительно, чем звучало: кольца на пальце не было, а она пришла на шумную вечеринку и в час ночи не спешила домой.

Лана сделала глоток.

— Тут меня называют Эндрю… — произнес он, ловко меняя тему. — Ну, ты понимаешь…

Он хотел казаться милым, смущённо улыбался, а Лана все равно понимала. Их компания, большая, яркая, отличалась от других. Они смеха ради все называли друг друга иначе, на иностранный манер. Это была их дурацкая местная традиция, так сказать — немного по-толстовски. И всем нравилось. Даже ей. Эндрю что-то пытался рассказывать, но Лана почти не слушала его, думая о чем-то своем.

— А ты уже видела друзей Кэт? — внезапно спросил парень. — О которых она рассказывает всем.

Серебрякова чуть нахмурилась, пытаясь понять, о ком речь.

— М-м-м… Кажется, нет.

— Там жена — настоящая королева. У неё волосы почти чёрные, но на свету отливают тёмной вишней! — Эндрю увлекся описаниями, не замечая скепсис во взгляде Ланы.

— Как поэтично, — произнесла она с толикой иронии, но продолжила слушать молодого человека.

— А муж ее такой хмурый, мрачный. Высокий тип, всегда в ослепительно белых сорочках, будто его вот-вот на операцию позовут.

— Хм… Ее, вроде, видела мельком. Его — нет.

— Поговаривают, он бабник.

Лана удивленно посмотрела на собеседника, не зная даже, что на это ответить. Обычно она не позволяла чужим секретам просачиваться в свои мысли — Петербург и без того был переполнен чужими тайнами. Тем более о незнакомых людях. И, к тому же, зачем Андрею говорить об этом? Девушка даже толком не видела этих ребят, а он уже пытался навязать ей собственные впечатления. Кем бы ни был тот парень, бабник он или нет, это его личное дело. Лана терпеть не могла чужие сплетни — они почти всегда оказывались искажённой версией правды.

К тому же, от девушки не укрылось, с каким придыханием он говорил о жене того парня. Ей было неприятно ловить этот тяжёлый взгляд. Серебрякова даже знать не хотела, что именно Андрей представлял, когда описывал ее.

— Кстати, а почему… — Он осекся, но быстро взял себя в руки. — Почему ты такая юная и уже замужем?

— А ты внезапный, — заметила девушка. — Мне тридцать.

— Ого! Не похоже.

Лана пожала плечами, принимая комплимент. Ей редко давали больше двадцати, да и наличию детей удивлялись постоянно. Хрупкая, высокая, внешне она походила на подростка, а не на взрослую женщину. Паспорт она давно привыкла носить с собой — алкоголь ей продавали далеко не всегда. Не хотелось оставаться в стороне и наблюдать, как другие пьют и расслабляются.