Последний волк

Они встретились чуть позже, недели через две. Волк с удивлением рассматривал нескладного зверя: голова слишком мала для длинного туловища с высоко задранным массивным крупом, короткие передние лапы широко расставлены и опираются на непропорционально большие ступни, картину завершал недлинный, но чрезвычайно пушистый хвост, свисавший почти до самой земли. Единственное, что было в этом звере красивого – это шуба, густая, длинная, блестящая, коричневая с рыжинкой и кокетливой желтой полосой вдоль всего тела.

– Экий увалень! – подумал Волк. – И как это он ухитрился моего оленя так далеко уволочь, он же больше него?

В этот момент увалень, непостижимым образом почуяв Волка, вдруг сорвался с места и неожиданно быстро короткими прыжками стал уходить в сторону.

– Ну я тебе сейчас задам! – крикнул Волк, пустившись в погоню.

Не тут-то было. Сначала увалень завел Волка в распадок с глубоким снегом, где Волк стал сильно проваливаться и далеко отстал от вора, скользившего по насту на своих широких лапах, как на лыжах, а в конце погони, порядком устав и чувствуя уже за спиной разгоряченное дыхание, он ловко взобрался на дерево и развалился на ветках на недоступной для Волка высоте.

– Чего привязался? – спросил он сверху.

– А почто ты мою добычу украл? – ответил вопросом на вопрос Волк.

– Не разбрасывай, – спокойно ответил увалень.

– Ладно, пробежали, – согласился Волк. – Тебя как зовут-то?

– Росомаха.

– Первый раз слышу.

– А тебя?

– Волк.

– Тоже первый раз слышу. Я было подумал – собака, только немного необычная, окрас и стать, что-то не то, – сказала росомаха.

– Я тебе покажу – собака! – взвился Волк.

– Извини, – просто ответила росомаха.

– Ты уж поаккуратнее с моей добычей, – сказал Волк.

– Договорились.

По прошествии времени Волк понял, что тот разговор под деревом мог кончиться для него гораздо хуже. Он как-то подсмотрел за охотой росомахи. Тот долго выжидал оленя, спрятавшись в ветвях над тропой, ведущей к водопою, а потом обрушился всей массой тому на спину, переломив хребет.

– Еще и вверх надо посматривать, не было забот! – подумал Волк.

* * *

Морозным солнечным днем Альма с гордостью вывела свой выводок из логова. Щенки, щурясь от яркого света, сначала неуверенно тыкались из стороны в сторону, но с каждой минутой все больше осваивались и вот уже устроили веселые гонки взапуски.

– Каковы! – читалось во взгляде Альмы.

А Волк видел не веселых щенков, резвящихся на полянке перед логовом. Он видел свою бывшую Стаю. Вот кривоногий приземистый Буль, вот Дог, гладкошерстный и красноглазый, вот лобастый Рот, даже Шарик коричневым пятном мелькнул в свалке.

– У-у, сучье племя, – крикнул он Альме и, налетев на щенков, стал крушить им хребты мощными ударами лап.

Он пожалел двоих. Не потому, что они были серы. Только они не приникли в страхе к земле, а, уперев передние лапы, гордо вскинули головы, ожидая смертоносной атаки.

* * *

Он бежал три дня, бежал на восход, бежал от воспоминаний. Но чем дальше, тем чаще перед его глазами вставали два серых комочка, таких слабых и таких гордых. Он бежал все медленнее, потом заметался на берегу очередной реки: «Может быть, пойти на тепло, там теперь лучше охота», – объяснял он свою нерешительность, но вот, повинуясь внутреннему зову, он развернулся и крупными прыжками устремился назад, к логову.

Он загнал по дороге зайца и принес его к входу в логово. Альма была грустна, но ласкова. Она куда-то прибрала убитых щенков и на полянке носились кругами только двое серых. Она благодарно приняла зайца и пригласила волчат разделить трапезу, распоров зайцу брюхо. Щенки, радостно урча, зарылись мордами в парящих на морозе внутренностях, а потом, вцепившись с разных сторон, стали раздирать зайца пополам.

Волк был ласков, но грустен. Он потерся мордой о плечо Альмы и улегся рядом с ней, наблюдая за резвящимися волчатами.

Щенки были очень похожи: серые, с крепкими лапами и продольной черной полосой вдоль хребта. Но были и различия. Один – они его прозвали Лобастик – был больше в отца, с крупным выпуклым лбом, а второй – Ушастик – больше в мать, с длинными, острыми, торчащими вверх ушами.

Росло солнце, с каждым днем все выше поднимаясь в небе, росла трава, сменившая под лапами стаявший снег, росли волчата, жадно перемалывая принесенную отцом добычу, и вместе с этим росла любовь к ним Волка, который готов был целыми днями играть с ними и учить их, никогда не уставая и никогда не раздражаясь. Он вспоминал свое детство, сначала часы, а потом дни, недели, месяцы, проведенные в вольере Одинокого Волка, все его уроки и рассказы, и старался перенести, передать это сыновьям, дотошно соблюдая все приемы, все упражнения, даже тот хрупкий баланс строгости и ласки, требовательности и поощрения, без которых не может быть полноценного обучения. Тем самым он чтил память своего отца, всех предшествующих поколений, которые истончились в этих волчатах.

Ему было, конечно, намного легче, чем Одинокому Волку. Тому приходилось перед каждым занятием очень долго объяснять и рассказывать сыну о никогда не виденной им воле, о лесах, полях, реках, чтобы тот смог представить себе ситуации охоты, поиска и погони, защиты от непогоды и главного врага – двуногих, болезни и ранений. Все это надо было воссоздать в тесных границах вольера, раздвинуть его до горизонта, засадить деревьями, напитать реками, наполнить запахами трав, населить зверями и птицами.

У Волка и его маленькой Стаи все это было, было вокруг них и они сами являлись частичкой этого реального мира. Они вместе распутывали хитроумные заячьи петли и выгоняли затаившегося под кустом длинноухого на короткую веселую пробежку, оканчивавшуюся упоительно вкусным обедом. Они разыскивали в траве перепелиные гнезда и лакомились мелкими, но такими нежными яйцами, а однажды Лобастик, притаившись чуть в стороне, даже прихватил и саму перепелку, храбро ринувшуюся на защиту своего гнезда. Тогда Волк одобрительно, хотя и немного удивленно, посмотрел на Лобастика и позволил ему одному съесть свою первую самостоятельную добычу. Они медленно подползали к толстому чуткому барсуку, выискивающему личинки под дерном, каждый раз замирая, когда тот настороженно поднимал свою острую полосатую мордочку. Здесь приз – если хотелось есть, то печень того же барсука – получал тот из волчат, кто первым ударял мордой в толстый зад барсука. Но если тот все же улавливал приближение волчат и, вначале семеня, а потом перейдя на преуморительные короткие прыжки, улепетывал под эскортом волчат к своей норе, охота считалась неудачной и игра начиналась сначала с другим барсуком. Волк научил их по состоянию копки определять, давно ли здесь кормилась стая кабанов, и находить их купальни или укромные лежки в глубине леса. Сам Волк, может быть, сцепился бы с секачом, не ради добычи, а из куража, но с волчатами он не рисковал, долго выискивал неосторожно отбившуюся от стада самку с поросятами, налетал на блаженно почесывающуюся о дерево или сосредоточенно разрывающую твердым пятачком землю свинью, отгонял ее в сторону или просто кружился вокруг, отвлекая внимание и давая возможность сыновьям уволочь по полосатому поросенку размером не намного меньше их самих. Затем, так и не тронув самку, он уносился вслед за волчатами, прихватывая напоследок еще одного истошно визжащего поросенка, для Альмы. Так, заодно, он приучал волчат соблюдать Закон и не брать лишнего.

А после успешной охоты и сытного обеда они ложились где-нибудь в теньке поблизости от воды и Волк начинал объяснять им Закон. Волчата обычно засыпали под его неспешный говор, но Волк не расстраивался и в следующий раз повторял свои наставления с начала, а некоторые из них так поражали волчат, что они сами просили повторить их снова и снова, и Волк повторял -что-нибудь да останется.

Волк понимал, что волчата слишком молоды для восприятия Закона и после маленького урока переводил разговор на обыденное, на окружающее. Уже тогда, до своих многолетних странствий, Волк знал о животном мире гораздо больше, чем любой из обитателей леса, и волчата, затаив дыхание, слушали его рассказы о повадках разных зверей и птиц, не только осязаемых, но и тех, далеких, недостижимых, с которыми он познакомился в зоопарке. О гигантской щуке с четырьмя лапами, которая выползает из воды, чтобы схватить глупых зазевавшихся волчат и уволочь их на самое дно; об огромном олене, в два раза выше любого виденного ими, но без рогов и с одним или двумя мешками на спине, куда он складывает непочтительных волчат, а также еду и воду и поэтому может не пить и не есть неделями; о звере-горе с двумя хвостами и огромными лапами, в отпечатке которых, заполненном водой, может искупаться уставший на охоте волчонок; об огромных орлах, которые могут взять в каждую из своих когтистых лап по разморившемуся на солнце волчонку и унести их к самому Крайнему Морю. Волчата повизгивали от страха, стреляли глазами то на мирно журчащий поблизости ручей, но в небо, где весело носились ласточки, и успокаивались – сказка.

Но больше всего волчата любили рассказы отца о его прошлой жизни. Так получилось, что в этих рассказах смешались судьбы Одинокого Волка и Последнего Волка, и вот Волк в последнем усилии проскальзывает под сетку и мимо изумленных егерей и охотников, мимо припасенных на такой случай борзых несется во весь опор за Волчицей, и вот они уже у спасительной трубы, и вот, продравшись сквозь заросли калины, они юркнули в нее и никто не смеет их преследовать, но они несутся вперед и выскакивают на берег рукотворного озера с заброшенными, недостроенными домами двуногих, их пустые глазницы бессильно провожают их, их распахнутые рты пробуют что-то озлобленно крикнуть им вслед, но они бегут вперед, они живы, они свободны. «Так мы с мамой прибежали сюда, тут появились вы, и теперь здесь наш дом.»

Он никогда не рассказывал им о пленении отца, о своей жизни в несвободе, о своей шайке, хотя волчатам наверняка были бы интересны их похождения. Он никогда не говорил им о том, что он – Последний. Они лежали рядом с ним, такие сильные, такие гордые, такие серые, они были живым опровержением того, с чем он вырос, того, что внедрилось в него сразу же, как он начал осознавать этот мир.

– Ваши двоюродные братья и сестры где-то рядом. Когда вы подрастете, мы пойдем и найдем их и у нас будет большая Стая. И пусть Они трепещут!

– Мы найдем их, и у нас будет большая Стая, и пусть Они трепещут! -радостно подхватывали волчата, ударяя правыми передними лапами о дерн.

Разговоры утихали, они погружались в сон, потом просыпались, потягивались, до дрожи напрягая задние лапы и хвост, немного пили – много нельзя перед возможным долгим бегом – и устремлялись навстречу новой охоте.

Как-то раз, ранним утром они столкнулись с косулей, редкой гостьей в их краях. Волчата замерли на опушке леса, разглядывая неизвестную стройную, тонконогую красавицу, в искрящейся в первых лучах солнца гладкой рыжей шубке, с точеной, неожиданно темно-серой головой с белым пятнышком на переносице. «Что ж, поохотимся, – сказал Волк, – сильно не отставать! И смотрите внимательнее, что я буду делать.» Для Волка это была не охота – детская забава, он легко догнал косулю, в четком прыжке перерезал ей артерию на горле и спокойно улегся рядом, но для волчат, изо всех сил старавшихся держаться сразу за отцом, это была первая настоящая погоня и они, возбужденно урча, налетели на поверженную косулю, вцепились ей в горло и замерли, впитывая еще пульсирующую кровь. «Как мы ее загнали, мама! – взахлеб описывали они вечером короткие перипетии погони. – Почему ты не ходишь с нами на охоту?»

* * *

Чем больше сближался с сыновьями Волк, тем дальше отходила Альма. Как-то само собой сложилось, что Стая, как они гордо именовали себя, чуть свет уходила на охоту, иногда на два-три дня, а Альма оставалась в логове и на все это время они забывали друг о друге. Но Альма недолго спала после их ухода, вставала, до хруста потягиваясь, немного ела из обильно принесенной добычи и отправлялась в короткую, на час резвого бега, дорогу, к странному, как будто из другого или очень древнего мира, городу двуногих, обнесенному высоченным, в половину хорошего дерева, глухим забором со сторожевыми башенками по углам. В строго определенное время распахивались ворота, в которые упиралась единственная в округе дорога, и из них медленно вытекала толпа неизбывно усталых людей в одинаковом черном в сопровождении утренне-злых людей в форменно-пятнистом. Они уходили в лес, с каждым днем все дальше, где они прорубали широченную, в пять или шесть прыжков, просеку для каких-то их, людских, надобностей, валили вековечные деревья, обрубали ветки, кряхтя пристраивали тяжелые бревна на сани-волокуши, что свозили их к дороге, где бревна перегружали на непомерно длинные машины и увозили в другую жизнь.

Альма встречала их у ворот, провожала до места работы, весь день неотрывно следила за высоким немолодым человеком в черном – Хозяином, за тем, как он работает, как ест во время короткого обеда в полдень, как в неветренную погоду разжигает костры из обрубленных веток посреди просеки, зачарованно глядя на медленно прыгающий по лапнику, перед тем как бодро загудеть, огонек, как по команде присаживается к ближайшему дереву, достает из кармана металлическую коробочку, пуская солнечный зайчик откидывающейся крышкой, вставляет в рот столь любимую людьми палочку и с наслаждением выпускает изо рта клубы серого дыма, как в конце дня он возвращается той же дорогой в свой город и исчезает за сливающимися с забором воротами, до следующего дня.

Альму уже все знали, и черные, и пятнистые, даже сопровождающие людей кобели каждое утро приветствовали ее радостным лаем, резко контрастировавшим с их злобным рычанием по отношению к людям. В один из первых дней ее непрерывной добровольной вахты она вышла из леса и, дождавшись, когда Хозяин повернулся лицом в ее сторону, негромко тявкнула. Хозяин поднял глаза, долго всматривался в нее и потом выдохнул, удивленно, вопросительно: «Альма?» Она услышала этот шепот, через визг пил и стук топоров, через перекрикивания работающих и обязательную по службе ругань охранников. «Да, это я, я здесь!» – пролаяла она ему в ответ, от радости припала на передние лапы, опустив голову к самой земле, и, как неразумный щенок, завиляла высоко поднятым хвостом.

Несколько дней все люди с удивлением наблюдали эти странные диалоги и вот начальник конвоя не вытерпел.

– Ваша что ли?

– Моя. Альма. Из той жизни.

– Как она здесь очутилась-то?

– Сам не понимаю. Если бы как встарь, пешком по этапу, а так… Не понимаю!

– Ладно. Подойдите. Разрешаю свидание.

Хозяин удивленно посмотрел на начальника и направился к собаке. Та возбужденно крутилась на месте, но рванулась навстречу Хозяину только тогда, когда он, сильно приблизившись, пересек какую-то невидимую определенную самой Альмой границу Их Территории. Она налетела на Хозяина и, не боясь теперь испачкать его одежду, вытянулась, положила лапы ему на плечи и несколько раз лизнула его в нос, щеки, любовно заглядывая ему в глаза, потом соскочила обратно на землю и начала в невероятном возбуждении носиться кругами вокруг него, изредка подбегая, и после короткого касания руки продолжала безумно радостный бег вокруг тихо плачущего от счастья и умиления уставшего немолодого мужчины. Но вот они оба успокоились, Хозяин сел, привалившись спиной к березе, Альма улеглась рядом, положив голову ему на живот и блаженно замерла под неспешным ласковым перебором пальцев на загривке.

Никто не работал, растроганно наблюдая эту сцену взаимного обретения после долгой разлуки, даже охранников прошибло, и чтобы скрыть, подавить это неположенное при исполнении чувство, они, когда Хозяин, последний раз обняв Альму, побрел обратно, принялись привычно зубоскалить.

– Эй, красотка, давай к нам. Наш Хозяин не хуже, лучшие куски даст, не ихнюю баланду. И женихами обеспечим, вот какие стоят, подрагивают.

* * *

Как-то раз случилось, что Волк с волчатами вернулись к логову до срока и очень удивились, не застав Альмы. Они сделали несколько увеличивающихся кругов вокруг логова, нашли свежий след и пустились по нему. «Мама, наверно, решила поохотиться, пойдем поможем, то-то весело будет!» – кричали волчата.

Они нашли ее на привычном для нее месте, метрах в пятидесяти от работающих, лежащей и неотрывно смотрящей в их сторону.

– А мы думали – ты охотишься, – разочарованно протянул Лобастик.

– Та-а-ак, – прохрипел Волк.

– Здесь мой Хозяин, извини, – ответила Альма и твердо посмотрела Волку в глаза.

– У, сучье племя, не можете без хозяина.

Волк развернулся и побежал обратно к логову.

Теперь изредка волчата, когда вдвоем, когда один, почему-то всегда Ушастик, отказывались идти с Волком на охоту – «Мы побудем с мамой», и бежали вместе с ней выполнять ежедневный ритуал. Они лежали целый день рядом с ней, смиряя свой детский темперамент и слушая ее рассказы о жизни с Хозяином. Из всего прошедшего она вспоминала только это.

Время шло. Опять начала индеветь трава по утрам, осыпалась золотом береза, покоричневел, не сдаваясь ветрам, дуб.

– Время идет к холоду. Скоро уснут реки. Дети выросли. Пора двигаться дальше, – сказал как-то Волк Альме.

– Зачем? Нам и здесь хорошо.

– Мы должны найти мою Территорию. Только там нам может быть по настоящему хорошо. Там наше место.

– Мое место – здесь, – тихо ответила Альма.

– Что? – недоуменно переспросил Волк.

– Здесь мое место, потому что здесь – мой хозяин.

– Что-о-о-!?

Волчата в ужасе забились в логово, в котором они не спали с весны. Гнев Волка был ужасен, он изрыгал проклятья на все «сучье племя», на всех их потомков и предков, вплоть до того ренегата-волка, который первым приполз на брюхе и лизнул руку человека в обмен на чечевичную похлебку, он объявлял войну всем несерым и всем серым, которые хоть раз позволили человеку дотронуться до своего загривка, он обещал Альме растерзать ее – «Ты знаешь – я могу! Ты помнишь! И в этом – твоя месть!»

– Нет, не в этом. То, что сейчас, выше меня, выше тебя, – тихо, но твердо сказала Альма.

И почувствовав эту твердость, эту бесповоротность в ее голосе, Волк как-то сразу успокоился.

– Ладно. Создатель тебе судия. Но я ухожу. У тебя свой путь, свое предназначение, у меня – свое. Знать бы – какое, – прибавил он про себя. -Ушастик, Лобастик! Выползайте! Мы уходим на восход, на Территорию наших предков. За мной!

Волчата уже вылезли из логова и немного растерянно смотрели на родителей. Было даже странно видеть это выражение замешательства и недоумения, такое детское, потерянное, на мордах этих крепких, высоких, уже в рост матери, парней. Они долго молчали, не двигаясь на призыв Волка, и, наконец, Ушастик прохрипел: «Я остаюсь с матерью.»

– Та-а-ак! Ну а ты, Лобастик, туда же, под мамин хвост?

– Куда скажешь, отец. Я готов.

Волк вначале не понял, что ответил сын, ему даже показалось, что тот тоже покидает его, но он, сникая, успел перехватить восторженный взгляд его глаз и понял, что они вместе, и расправил плечи, и, гордо подняв голову, бросил: «Стая идет на восход!» – и прыжками, для зачина, бросился прочь от логова, с трепетом прислушиваясь к неотстающему хрусту подмерзшей травы под лапами сына. Он ни разу не оглянулся. Того, что он слышал, было достаточно – Стая шла за вожаком.

* * *

Прошел месяц упоительного счастья совместного бега и охоты и вдруг природа забилась в предчувствии катастрофы. Пару дней она рыдала, как бы оплакивая ушедшее лето, потом окаменела, как казалось, надолго, но вдруг опять сошлись темные брови и полились горькие слезы и так пока не пробился как-то месяц сквозь тучи, не пахнул свежим холодным воздухом из широко открытого смеющегося рта, и заискрилось все вокруг, возвеселилось, так, что даже солнце, щурясь от смеха, забыло о своей работе, и с каждым днем становилось холоднее, чем прошедшей ночью, но вот солнце, насмеявшись, схватило платочек тучки отереть глаза, а слезы так и полились, и пригорюнилось, глаза открыло – перину уж раскинули от края до края, милое дело – покувыркаться с молодцем-месяцем. А как отдохнули, так опять начали на небе в прятки играть и бросили землю в морозное забвение.

А земля покрывалась панцирем снежного наста, таким, что лапой не прошибешь, да не одним слоем, а тремя, сколько раз погода от мокрети на жгучий мороз менялась. И замер Лес, и опустел Лес, куда все и делись! Кто под снег залег, да там и сгинул, кто от бескормицы да от холода в несколько дней согнал весь накопленный за лето жирок, ссохся в клубок и покатил его ветер, растирая в пыль о шкурку наста, кто поумнее да посильнее – двинулись к теплу, не все, но дошли, спаслись.

Волк с сыном упорно бежали на восход. Лишь когда три дня подряд им не попалось не то что добычи, но даже следа добычи, Волк осознал, что в природе происходит что-то странное. Лобастик давно поскуливал, часто останавливаясь и облизывая пораненные о наст лапы, деревья потрескивали, но этот треск шел не от застывших в неподвижном воздухе ветвей, а откуда-то изнутри, и кроме этого треска вокруг не было ни одного звука, ни одного живого звука.

– Нам нужна добыча, – прошептал Волк.

– Хорошо бы, – ответил Лобастик.

К середине следующего дня они напали на свежий след лося, уходивший на тепло.

– Живем, парень! – вскричал Волк. – Он один – большая редкость. Рога уже должен быть скинуть, так что берегись только копыт.

Через час преследования они наткнулись на широкую вмятину в снегу, рядом с которой виднелись много следов копыт.

– Отлеживался. Устал. Видишь, как тяжело вставал, – прокомментировал Волк, – теперь недалеко.

– Матерый, – продолжал Волк, когда они впервые увидели преследуемого лося, – говорил я тебе, что устал, голову совсем опустил. А так, когда в силе, да с рогами, да стаей – красавцы, не сунешься. Давай за мной, не забегай. Помнишь, как сделали косулю? Вот и хорошо. Я его сам завалю. Нам хватит, чтобы переждать непогоду.

Все шло, как в тот раз. Волк, постоянно слыша за спиной возбужденный хрип сына, легко догнал лося, проваливавшегося почти на каждом шаге даже на таком насте. Он поравнялся с ним, уже остановившимся, и метнулся к горлу. И в тот момент, когда его зубы привычно разрезали артерию на шее, слева, лось резко дернулся и откуда-то сзади раздался страшный треск, расколовший тишину леса. Волк отлетел в сторону и развернулся. Лось, обагряя снег реками крови, завалился на передние ноги, а потом, не сгибая задних, упал набок. У самых его задних ног, как раз в одном прыжке от Волка, лежал Лобастик. Последний конвульсивный удар копыта пришелся точно в его широкий, такой любимый Волком лоб. Его глаза навеки закрылись еще до того, как из горла лося перестала биться кровь.

– За что?!

Этот вой одинокого волка был громче наполненного страстью крика самца, победившего в битве за волчицу, и громче сдобренного кровью рыка стаи, загнавшей оленя, как для желающих слышать сдавленный плач вдовы заглушает фанфары побед легионов.

Часть шестая

Волк по-прежнему бежал, повинуясь неведомой путеводной звезде, на восход. Он бежал уже третий день, не встречая людей и лишь изредка пересекая слабо укатанные дороги, бежал напрямик, часто глубоко проваливаясь в снег и раня лапы о кромку наста, бежал до тех пор, пока мышцы не начинали каменеть и, скручиваясь, кричать об усталости, тогда он забирался в первое попавшееся укрытие и засыпал. Но и во сне ему не было покоя, все мелькали перед глазами копыта лося и слышался треск раздробленного черепа. Он вскакивал и опять несся вперед, не думая о еде, лишь иногда хватая разгоряченной пастью снег. К концу третьего дня, когда тени от елей расплылись и слились в сумерки, на широкой тропе, вившейся в густом лесу и которой равно пользовались и животные, и люди, Волк попался. Резкий короткий скрежет распрямляющейся пружины, глухой удар железа о кость, пронзительный непроизвольный вскрик, перешедший в долгий утихающий стон.

Волк отполз чуть назад, чтобы не давить всей массой тела на защемленную переднюю лапу, потом сместился немного в сторону, располагаясь точно вдоль капкана, и замер в ожидании, когда опадет взметнувшаяся боль.

Теперь он все ясно понял: и то, что недавно по тропе проходили люди, трое мужчин на лыжах, и то, что капкан был поставлен неумело, если бы он был чуть внимательнее и осторожней, он заметил бы его без труда, даже, скорее, учуял, потому что капкан был протерт абы как и смазка, желтоватыми комками налипшая в местах соединения металлических частей, источала тридцатилетнюю прогорклость.

– Вот и все, – с грустью подумал Волк, – конец, глупый конец. Такой же глупый, как у Лобастика. Только чуть подлиннее. Интересно, как все повторяется. Такой же лес, такая же зима, такой же капкан. Все как рассказывал отец о его матери. Она сделала то, что положено. И в этом был смысл. По крайней мере, ей так казалось. Она надеялась встретить Стаю, она еще могла нарожать волчат, она знала, что сын загонит ей добычу. А что положено делать Последнему? Который не встретит Стаю, которому никто не нарожает детей и которому никто не загонит добычу. Все бессмысленно, – и Волк устало закрыл глаза.