Последний волк

Стая остановилась только на опушке ближайшего леса, тяжело дыша, как после многокилометровой пробежки, и понурив головы со свисающими языками. «Ну и Стая!» – пронеслась в голове Волка предательская мыслишка. В наступившей тишине раздавалось лишь недовольное ворчание Дога, пытавшегося дотянуться до раны на холке, из которой широкой струйкой стекала на плечо и затем падала на траву крупными каплями кровь. Волк подошел к нему и быстрыми нежными движениями языка вылизал рану. В конце царапины он почувствовал какое-то непонятное твердое утолщение и стал двигать языком от него вдоль царапины. В конце концов он почувствовал на языке маленькую горошинку с характерным металлическим вкусом и сплюнул ее на траву. Эта маленькая горошинка, суковатая палка в руках человека, грохот, исходящий от нее или от него, резкий свист множества ос, вихрем пронесшихся над его головой, рана на шее Дога, смутно вспоминаемые повествования отца, который, сам не очень хорошо понимая, пытался втолковать ему что-то о страшной способности людей убивать на расстоянии, все это легко сложилось в голове Волка в ясную картину и успокоило его – он все знал, а если и не знал, до предчувствовал, и там, на улице деревни, он не испугался, как эти, он понял уязвимость их позиции на открытом пространстве и принял единственно верное решение укрыться в узком проулке, где его не мог видеть человек с суковатой палкой и куда он не мог бросить свои смертоносные горошины. «Ах, какой я молодец!» – подумал Волк. Он был еще очень молод.

Волк окинул веселым взглядом своих понурых спутников. «Стае нужна встряска», – подумал он и, мотнув головой с призывом следовать за ним, двинулся по опушке леса, огибая деревню. Вскоре им повезло. На полянке с сочной травой паслось небольшое, голов в десять, стадо коз под присмотром седого сгорбившегося человечка. Волк, мгновенно оценив, что у человечка нет страшной суковатой палки, с ходу ворвался на полянку и, наметив двух молодых козочек с таким нежным ароматным мясом, двумя быстрыми движениями разорвал им горла. Оставшиеся козы сбились в кучу, жалобно блея, но спутники Волка не тронули их, только тявкнули для пущего страху и, прихватив заваленную Волком добычу, бросились назад к лесу. Тут опомнился пастух и, крича что-то надтреснутым голосом и размахивая для устрашения палкой, которую он использовал в качестве посоха, стал наступать на Волка. Тот же не бросился прочь – два позорных бегства за день было бы слишком, а повернулся к человеку, крепко уперся передними лапами в землю и ощерился. Человек и Волк встретились взглядом и человек понял, что ему лучше уступить. Он раздосадовано крякнул и, боязливо оглядываясь, пошел к своему поредевшему стаду. Волк был горд и доволен собой. Молодецки захваченная добыча и выигранная на глазах Стаи дуэль с человеком, пусть и старым, но пастухом, являющимся генетическим хозяином для всех остальных членов Стаи, укрепила авторитет вожака и заслонила в памяти Стаи позор набега на деревню. Они не могли предвидеть, что эта «игра на публику», то, что их видели в деле – не в набеге на деревню, а в наглом похищении людского добра – породит рассказы, передаваемые из деревни в деревню, их поселка в поселок, и в конце концов приведет к гибели Стаи.

* * *

Волк придумал также много других проказ. Самой приятной было то, что люди назвали бы «похищением сабинянок». Они нашли удобный проход в большой городской парк на окраине города, который позволял им при необходимости быстро без пересечения оживленных автострад уходить в предместья и далее к своему главному лежбищу. Они проникали в город рано утром и залегали на день на небольшой, плотно окруженной кустами терновника полянке, непонятно зачем созданной людьми посреди парка. К вечеру они проползали под низко стелющимися ветками и направлялись в отдаленные аллеи, излюбленное место выгула собак окрестными жителями и даже обитателями центра города, специально привозивших на машинах своих ненаглядных питомцев. Заметив сучку в течке, они незаметно подкрадывались с подветренной стороны, затем Шарик тихо подбирался к провисающему поводку и прежде, чем хозяин или хозяйка собаки успевали сообразить, что является объектом атаки, перекусывал поводок или, в крайнем случае, резким неожиданным движением вырывал его из рук зазевавшегося хозяина. Тут из кустов выскакивала вся Стая и начинала быстро гнать сучку, обалдевшую от страха и сладкого предвкушения от такого скопища кобелей, в направлении предместья. Бывали и курьезные случаи. Как-то раз они похитили таким образом болонку, одетую в кокетливый брючный костюмчик, с огромным белым бантом на голове. Болонке было тяжело сравняться в беге даже с Шариком и по началу Члены Стаи на бегу подбрасывали ее носом вперед, придавая необходимое ускорение, но в конце концов Дог подцепил ее зубами за костюмчик и так и пронес до ближайшего за городом леса.

Право первой ночи принадлежало Волку и он быстро научился делать свое дело степенно, без всякой там беготни и повизгивания, тем более, что все сучки, включая пресловутую болонку, которая сама начала раздирать на себе кокетливый брючный костюмчик, застывали, когда их обхватывали лапы Волка и они чувствовали на спине его тяжелое мускулистое тело. На ближайшие пару недель Стае было обеспечено развлечение, все стали намного спокойнее и не исчезали с лежбища на целые дни, нарушая столь любимую Волком дисциплину.

Когда течка прекращалась, сучку за ненадобностью прогоняли, что оказалось очень непростым делом: у сучки в незнакомой местности не было другого дома, кроме лежбища, другой семьи, кроме Стаи, и другого источника пищи, кроме добычи Стаи. Они бродили, скуля, по деревне, оккупированной Стаей, и никто из кобелей, следуя своеобразному джентльменскому кодексу поведения, не решался отогнать их подальше. Но как-то раз случайно выход был найден. Стая отправилась за очередной игрушкой в город и употребленная сучка увязалась за ними. Волк лязгнул было зубами, но она, привыкшая за эти недели к его манерам, даже не вздрогнула и продолжала спокойно бежать рядом. «Сама отстанет, это не в городе на собачей площадке бегать», – подумал Волк и прибавил ходу. Но сучка оказалась упорной и пусть из последних сил, но доплелась до городского парка. И тут на знакомой аллее она заметалась, подвывая, а Волк, чутко уловив момент, бросился в ближайшие заросли, увлекая за собой Стаю, и остановился только на их потаенной лужайке. Сучка же, побегав в растерянности по аллее и не умея и не решаясь в одиночестве броситься по следу Стаи, понуро отправилась знакомым путем домой к хозяевам, неся в себе «привет из леса», вызвавший через два месяца сочувствие, а подчас и гомерический хохот знакомых.

Маятник парк – лес – парк работал безупречно, но один раз он застопорился и так в Стае появился новый член, а у Волка подруга.

* * *

Немецкая овчарка Альма была рождена для охрана и жизни на свежем воздухе. Хозяин и взял ее для этого. Как только начали строить новый загородный дом, Хозяин поехал в питомник, посовещался, блюдя форму, с кинологом, хотя заранее принял решение, и, сопровождаемый им, прошел в вольер, где лежала крупная худая овчарка, а вокруг нее копошилось около десятка круглых почти неотличимых комочков черного цвета. «Рекомендую», – просто сказал кинолог и отошел в сторону.

Альме сразу понравился этот крупный спокойный человек. Она выбралась из кучи-малы своих братьев и сестер и, неловко переваливаясь, подошла к человеку, обнюхала его ботинки и брюки, потом легла на живот, помахивая хвостом. Человек наклонился, погладил ее по спине – Альме это понравилось, подхватил ее своей большой рукой с крепкими пальцами под живот, поднял на уровень лица и стал рассматривать ее морду, слегка качая головой. Хвостом вертеть было неудобно и Альма в знак расположения лизнула его в нос. Лежащая сука угрожающее зарычала и стала приподниматься. «Свои, фу», – негромко вскрикнул кинолог и зашел в вольер.

– Симпатичный, – сказал человек.

– Славная будет сука, – ответил кинолог.

– Хотел кобеля.

– Она сама вас выбрала.

– Дело обычное, – сказал человек, грустно улыбнувшись.

Кинолог понимающе кивнул головой.

– Пойдемте в контору. На нее бумаг оформлять больше, чем на новую машину. Кличка на «а».

– Попрощайся со своими, – человек задумался и добавил, – Альма. Навсегда. Теперь у тебя будет другая семья, Альма, – сказал он более уверенно, прижал щенка к своему дорогому костюму, поудобнее подхватил рукой, и унес в новую жизнь.

Семья Хозяина ей не понравилась – жена и две дочери, с общем, одни суки, которые постоянно переругивались, что-то кричали друг другу визгливыми высокими голосами и часто дымили из маленьких уменьшающихся в размерах трубочек, а затем – «ах, дорогая, как накурили, побрызгай освежителем, ну сколько можно просить об одном и том же, оторви задницу от кресла» – чем-то пшикали из ярко раскрашенного цилиндрика, после чего любой нормальной собаке дышать было просто нечем. Они, конечно, ухаживали за ней, постоянно смотрели в какие-то листочки и книги, разминали таблетки, варили каши, несколько раз приводили каких-то незнакомых людей, который чем-то больно кололи ей в заднюю лапу, после чего это место болело и она сама несколько дней была вялой и предпочитала лежать на толстом коврике – «месте» – в кабинете хозяина. Еще они по несколько раз в день выводили ее на прогулку и Альма всегда старалась дотерпеть, лишь бы не наблюдать бестолковую шумную суету, которая начиналась всякий раз при обнаружении лужи на полу или, того хлеще, на ковре. Все равно, их она только терпела, и прогулки были не в радость, так, по нужде, а был Он, Единственный, Хозяин и одно счастье – прогулка, вечером, с Ним.

Детство кончилось, но кончилось радостно – Хозяин перевез ее на машине в загородный дом, который был уже возведен под крышу, и рабочие занимались внутренней отделкой и благоустройством обширного участка земли. Наступили сладостные дни. Можно было свободно бегать с утра до вечера и сетка забора, обрамлявшего участок, казалась краем земли, настолько строившийся дом и участок были больше городской квартиры и всех прилегавших переулков; дымок от мангала, на котором рабочие иногда вечерами жарили куски мяса на металлических палках, струился сладостным ароматом; можно было посреди дня, убегавшись, прикорнуть прямо на траве, уткнув нос в стружки, смолисто пахнущие лесом; справлять нужду можно было где и когда хочешь, но Альма целомудренно отходила ближе к изгороди; рабочие были молоды и веселы, часто ласково трепали ее по загривку, вечерами бросали ей палку с криками «апорт», а потом давали ей маленький сладкий кубик или кусочек зажаренного на мангале мяса, кисловатого и пахнущего дымом. Два-три раза в неделю приезжал Хозяин, которого она встречала радостным лаем и высокими прыжками, норовя лизнуть в лицо и при этом не коснуться костюма – Хозяин от этого расстраивался, хотя и старался не показывать виду. Хозяин иногда подсаживался с рабочими к столу рядом с мангалом, прихватив с собой несколько бутылок с разноцветными прозрачными жидкостями, они разливали жидкость по стеклянным стаканчикам и опрокидывали их в рот, разговаривали, всякий раз почтительно замолкая, когда начинал говорить Хозяин, а Альма, закинув передние лапы на лавку, прижималась к нему, и Хозяин неспешно перебирал пальцами шерсть у нее на загривке, отрывая руку только для того, чтобы опрокинуть очередной стаканчик; затем Хозяин, всегда неожиданно, поднимался: «Спасибо за компанию», – и отправлялся в обход своих владений, призывно постучав рукой по бедру.

Когда Альма подросла, Хозяин стал каждую субботу возить ее на собачью площадку для дрессировки, да и сам любил повозиться с ней, заставляя выполнять разные команды.

Когда они приехали на площадку, инструктор спросил:

– У вас животные в поместье будут?

– Только дикие: жена и взрослые дочери.

– Значит, будем тренировать только на вашу охрану.

Там ей привили пренебрежение к любой чужой жизни, кроме жизни Хозяина.

Собачье счастье недолго. Настал вечер, когда к загородному дому, расцвеченному огнями к приезду гостей, подъехало несколько машин нежданных, приехавшие были точны и сухи.

– Вот ордер. Задержание и обыск.

– Понимаю… Если уж честно – то не понимаю. Как он подписал? Ладно, приступайте.

– Уберите собаку.

Хозяин увел Альму в бытовку, запер, и она несколько часов, до конца обыска бесновалась, подпрыгивая к маленькому, прорубленному на высоте человеческого роста окошку. Она ухватила последние кадры, когда Хозяин, инстинктивно сомкнув руки сзади, прошел вместе с прибывшими к их машине, сел на привычное заднее сидение, не возражая, что с двух сторон к нему присели близнецы в серых плащах и шляпах, другие прибывшие вынесли из дома несколько коробок, небрежно швырнули их в багажники машин, и вот вся кавалькада, ловко развернувшись на небольшой площадке перед домом, укатила в сторону города.

Потянулись тоскливые дни. Хозяйки сами пребывали в неопределенности и с каждым днем все больше нервничали, особенно молодые.

– Продавай все к чертовой матери, все, на что у тебя есть доверенность, – убеждали они старшую.

– Как же можно? Ведь разберутся, выпустят, что я скажу?

– Как скажешь, мама, право слушать смешно, как дите малое. Ты в какой стране выросла? Виноват – невиноват, выпустят – не выпустят… Не выпустят!

– Хорошо, хоть квартира на меня записана, – покорно соглашалась старшая Хозяйка.

Вскоре Альма вместе со всем семейством перебралась назад, в ненавистную городскую квартиру. Прошло еще полгода.

– Ну как же так, восемь лет! За что? – причитала младшая из дочерей Хозяина.

– Да ни за что! – крикнула Хозяйка и, хлопнув дверью, удалилась в спальную.

На следующий день, когда Хозяйка, скорбно понурив голову, тяжело опустилась на лавочку в парке, Альму похитили.

Хозяйка заметила это нескоро.

* * *

Течка кончилась, но избавиться от Альмы не удавалось. Она была очень вынослива и слишком привязалась к Стае, поэтому все попытки убежать в чистом поле или оторваться, бросив в городском парке, оканчивались неудачей.

Волк, столь строгий с членами Стаи, не смог перебороть природный пиетет к самкам, тем более к такой роскошной, статной, остроухой, и Альма осталась, исподволь, а иногда и хорошей трепкой, утверждая новый порядок.

Пару раз пригоняли новых сучек, но Альма встречала их столь неприветливо, что поначалу их пробовали прятать на другом конце деревне, но и там Альма настигала их, и в схватке доставалось всем случившимся на месте преступления, включая Волка, и Стая покорно сносила болезненные укусы, уворачивая чувствительные носы.

Но вот Альма родила и Волк, когда его наконец допустили в логово, с умилением наблюдал копошащийся клубок пушистых телец – «Ими прирастет Стая!»

Жизнь сразу стала веселей. Всех дел-то – принести домой добычу, а в остальное время куролесь как хочешь. Опять стали пригонять сучек и прятать их на дальнем дворе, случалось, что на глазах возмущенной хозяйки отгоняли сучку в сторону и покрывали всей Стаей, а после, подгоняя носами и радостно гогоча, возвращали хозяйке, сникшей и смирившейся с неизбежным.

Но по прошествии месяца Альма, то ли засидевшись, то ли почувствовав, что ее влияние падает, упросила Волка взять ее в очередной набег.

Волк не смог отказать.

* * *

Высокий сутуловатый человек, одетый в потертые джинсы, местами порванные кроссовки и давно не стиранную куртку, с большим сдувшимся рюкзаком за спиной тяжело спустился из автобуса. Он с ненавистью посмотрел вперед, где на фоне сосен нагло красовались высокие, в башенках коттеджи – «Придет и ваш черед!», и свернул на боковую дорогу, именовавшуюся когда-то гордо «шоссе», и двинулся к заброшенным деревням.

Он не надеялся на какую-либо существенную добычу. Самое ценное унесли до него, сразу же после отъезда последних хозяев. Но всегда что-нибудь остается. Особенно, если пошарить на чердаке или в сараях, куда сваливают всякий хлам. Люди часто сами не знают, чем владеют. Как-то он раскопал подшивку «Нивы» за 1912 год, в приличном состоянии и даже, как по заказу, перехваченную бечевкой, натуральной, такую он видел только в детстве. Этой стопки ему хватило на три месяца жизни, вполне сносной, просто хорошей, он мог зайти в ближайшую к квартире шашлычную, взять порцию супа, обычно солянки, шашлычку, выпить грамм сто пятьдесят, залив все это парой кружек пива, да еще прихватить на вечер бутылочку, чтобы было не так скучно. Больше ему так не везло, но что-то всегда попадалось. Даже пара приличных досок всегда находила покупателя, другое дело, что этого иногда хватало только на полбуханки хлеба. А что делать? После того досадного происшествия в зоопарке, когда на него повесили всех собак и выгнали, несмотря на сильно изорванное плечо, такое изорванное, что он и сейчас с трудом ворочает рукой, так вот, после того досадного происшествия было дело, нарушил, а как не запить, когда с тобой явную несправедливость творят, ну бросился на соседа с кухонным ножом, по крайней мере, так говорили свидетели, слава Богу, врачи разобрались, подлечили, выпустили. А куда со справкой? Хорошо хоть крыша над головой есть, Нинон, правда, пока он лежал весь в белом, пыталась оттяпать, но службы у нас неповоротливые, а она не знала кому и сколько дать, успел выйти, отбился.

– Это со стороны кажется легко, – размышлял он, бредя по дороге, – добыл-продал-выпил. А ты добудь! Ведь это надо же ехать черт-те куда, а потом тащить до ближайшей электрички или автобуса, хорошо, если мелочь, а если что тяжелое. И как назло, мелочь и стоит обычно хорошо, а приволоки бревно – на бутылку не срубишь.

Щенки, по неразумению, взвизгнули раз, заслышав его шаги, и лишь потом затаились, но Смотритель чутко уловил и решил проверить.

– Ты смотри, какие ладные. Крепкие ребята и возраст самый что ни есть продаваемый. Недель пять, – поставил он диагноз, – по тридцатке точно уйдут. Да куда там по тридцатке, за таких молодцов можно и полтинник взять. Сколько вас тут? Восемь. Вот и ладушки.

Смотритель обошел на всякий случай дом, прихватил керосиновую лампу без стекла – авось сгодится, нашел в одном из сараев большую плетеную корзину со сломанной ручкой – «То, что надо!» – и вернулся к щенкам.

Он распустил рюкзак, поставил туда корзину, переложил в нее жалобно скулящих щенков.

– День удался! – думал он, бодро шагая на автобусную остановку. – Сегодня, конечно, уже не успею, но завтра, спозаранку, на Птичий рынок и будь я проклят, если не загоню всех!

* * *

Альма, оттеснив Волка с его места во главе Стаи, проследила след до остановки, растерянно повертелась на месте, немного повыла и понуро вернулась, вяло плетясь в задних рядах, к лежбищу. Волк, который и видел-то щенков всего раза три, особо не переживал, не говоря об остальных членах Стаи, да и Альма быстро успокоилась, с головой окунувшись в забавы Стаи.

А забавы становились все более жестокими. Скучно же, право, задирать безответную скотину, зажиревшую и не способную к сопротивлению. Один раз удалось отбить племенного быка, вот это была охота! Святой Бернар так и не оправился потом от удара рогом, но это была славная победа.

Другие развлечения были связаны с Альмой. В округе было много ферм, преимущественно птицеводческих, где в качестве охраны использовались собаки. Как-нибудь ночью Стая подбиралась, делала подкоп под забором, достаточно просторный, чтобы могла пролезть крупная собака, и подпускала к подкопу Альму, призывно поскуливающую. Кобели-охранники слетались по первому призыву и хотя быстро разбирались, что сука не в течке, но надо же убедиться, обнюхать, выполнить весь ритуал. И вот уже они проскальзывают в лаз и летят за Альмой, которая, играя, уводит их все дальше к полянке, на которой их ожидают бойцы – Волк и Буль. Альма стрелой проносится между ними, стоящими в боевой стойке, и горе-охранники грудь-в-грудь налетают на неожиданных соперников. Расправа была короткой, хотя в охране служили не последние молодцы. Лишь раз дело обернулось круто. Три ризена, лет по пять, в самой силе, догнали Альму еще на ходу и, отрезав ей путь, принялись обхаживать. Ей удалось вырваться и довести-таки всех до засады. Ризены были сильны и хорошо обучены. Волк и Буль выбрали себе по противнику и, пусть с трудом, одержали победы. Третий же стойко держался против всей остальной стаи, держа круговую оборону и резкими выпадами кровяня плечи противников, оставаясь практически невредимым.

– Ты славный боец, парень, – крикнул ему Волк, наблюдавший за схваткой, – присоединяйся к нам, будешь жить.

– Ты лучше выйди на бой, там посмотрим, кто будет жить, – ответил Ризен.

– Зачем тебе это? Ты же видел, я завалил твоего друга, вон он валяется, корм для ворон.

– А я завалю тебя! И все твоя свора мигом разбежится.

– А вот здесь ты ошибаешься, – процедил Буль и этот тихий, почти свистящий шепот подействовал сильнее, чем угрозы Волка. Ризен как-то сразу сник.

– Ладно, ваша взяла.

– Давно бы так! Пошли, повеселимся на ферме, – крикнул Волк.

Вся Стая, радостно урча, бросилась обратно, к прорытому лазу.

– Следи за Ризеном, – шепнул Волк Булю, – не нравится он мне.

Они ворвались на территорию фермы, в незапертые помещения с птицей и, круша клетки, принялись гонять по проходам кудахчущих кур, одним движением перерубая им шеи. Это был апофеоз бессмысленного убийства, но Волк не принимал в нем участия, он одним глазом неодобрительно посматривал на членов Стаи, в запале нарушавших Закон, а вторым – на Ризена, который все порывался залаять, предупреждая хозяев, но не рисковал, зажатый с двух сторон Волком и Булем. Вот какая-то курица порхнула перед самой мордой троицы.

– Отведай свежего мясца, – подначил Ризена Волк, – не все охранять, надо иногда и себя побаловать.

– Да я сыт, – ответил Ризен.

– Не дрейфь, она сладкая!

На морде Ризена выразилась вся гамма чувств: он не мог нарушить запрет и уничтожить имущество Хозяина, доверенное ему в охрану, но, с другой стороны, ему страстно хотелось вонзить клыки в эту перепуганную толстую клушку, пустить ей кровь и отомстить за многолетнее наглое искушение разгуливающей под носом и недоступной еды. Он и сам не понял, как сделал это, просто сомкнул челюсти и перекусил курицу пополам. И как только кровь брызнула ему в горло, он забыл себя и, урча, доел все, до последней косточки, лишь перышки и пятна крови расцветили черную щетинистую морду. В этот момент Волк перерезал ему горло.

– Зачем? – спросил Буль.

– Он враг и нам не нужен. А теперь люди спишут все это безобразие, – он махнул головой в сторону Стаи, продолжающей бесноваться среди клеток, – на охранников. Пора уходить.

Альма видела, что произошло, но она не задавала вопросов.

* * *

Время шло к зиме. Фермеры перестали выгонять скотину на вольный выпас, да и сами все больше сидели по домам, гуляя свадьбы и отпиваясь после страды. Но Стая не скучала, гоняла по опустевшим полям редких зайцев, неожиданно расплодившихся и стянувшихся к городу кабанов и традиционных одиноких собак.

У Альмы опять началась течка, но в этот раз Волк грозно предъявил свои права и не отходил от подруги. Та же, гонимая бесом, норовила улизнуть и Волку пришлось задать крепкую трепку Роту, которого он буквально стащил с Альмы. Но Альма продолжала исчезать, как будто наслаждаясь ревностью Волка, и при возвращениях ластилась и строила планы дальнейшей жизни. Ей почему-то виделось это будущее вне Стаи и Волк, последнее время все с большим сомнением взиравший на сподвижников, нехотя поддакивал ей.

Они часто вдвоем уходили далеко от лежбища, тщательно обследуя окрестности, ища новое логово, прикидывая, как там будет потомству, споря и отвергая. Как-то раз они набрели на бессмысленную кирпичную стену, тянувшуюся посреди поля довольно далеко от ближайшего жилья и дорог. У средней части стены возвышались заросли калины, полностью облетевшие, но даже в наготе своими мощными кустистыми стеблями скрывавшие вход в тоннель, который почуял Волк, уловив непонятное движение затхлого воздуха. Это был составленный из бетонных труб широкий, во всю длину Волка, водяной коллектор, строившийся давно, судя по многолетнему мху, и брошенный, как и многое из возводимого людьми в этой стране, посреди чистого поля.

Альма с большой неохотой прыгнула в коллектор, продравшись через заросли – он явно не подходил под логово, но Волк, ведомый тайным предчувствием, пробежал весь путь до конца. Коллектор кончился почти через час пути таким же заросшим выходом недалеко от огромного озера. Рядом стояли какие-то строения, истекающие песком, как слезами, от своей ненужности. Место было низкое, топкое и, на сколько хватало взгляда, человеческого жилья рядом не было.

Волк, удовлетворенный, кивнул головой.

* * *

Как-то теплым осенним вечером Волк и Буль лежали на опушке леса за их деревней.

– Ты убил много собак, Волк, – начал разговор Буль.

– Больше, чем ты думаешь, – ответил Волк.

– За что?

– Подлое племя, – нехотя ответил Волк, – ненавижу.