Любовь не без улик

Глава 1

Летний Петербург просыпается иначе, чем другие города. Не как Москва: быстро, резко, с многочисленными пробками, вечно мигающими сигналами светофоров, спешащими людьми и ощущением, что ты уже опаздываешь, даже если только открыл глаза. Не как Сочи: размеренно и лениво, под крики чаек и шум моря, под свежесваренный кофе и неспешную прогулку по набережной. Не как Архангельск: по-северному строго, с прохладным июньским утром, резким ветром и ясным пониманием, что день требует собранности с первой минуты.

А по-своему. Белая ночь медленно отступает, не исчезая сразу, а будто сдавая позиции: свет становится ярче, а тени мягче. Город не просыпается резко, он просто меняет интонацию.

Набережные и мосты еще пустые. Можно остановиться посреди улицы и не оглядываться по сторонам, не уворачиваться от людей с поднятыми телефонами, которым обязательно нужно успеть запечатлеть все и сразу. Петербург в этот час не позирует и не торопится – он существует для тех, кто вышел слишком рано или вовсе не ложился спать.

А прямо сейчас он существовал будто только для одной Юли Синицы.

Юля стояла на Банковском мосту, вооружившись небольшим складным мольбертом с бумагой и парой коротких карандашей, из-под которых вышел уже не один десяток рисунков. Краски она с собой не брала – утро не терпело медлительности. Под грифелем появлялись очертания канала, чугунные перила, тяжелые фигуры грифонов, которые в это время суток выглядели особенно серьезными, словно и правда что-то охраняли.

Юля почти не задумывалась о каждом штрихе, потому что набитая рука сама уже знала, что нужно делать, совсем как у музыканта, который, даже если не брал несколько лет инструмент в руки и забыл ноты, все равно воспроизведет мелодию, которую играл когда-то. Она делала паузы только для того, чтобы сравнить рисунок с тем, что видела перед собой: прищуривалась, проверяла пропорции, убирала лишнее и… удовлетворенно кивала.

Юля любила работать в такое раннее время, даже несмотря на то что жила за городом, в Пушкине. С наступлением лета, которое выдалось в этом году на редкость теплым, почти каждый день Юля ездила в Петербург на электричке. Точнее, нет, не так. Сначала на первом автобусе до ж/д станции, потом – на дергающейся и трясущейся электричке до Витебского вокзала, а после еще и на метро до нужной ей точки. Но все эти дорожные «прелести» перекрывали незабываемое ощущение, что Петербург принадлежит только ей. Пока туристы спят, пока улицы полупустые и город не стал просто фоном для чужих фотографий, пока он позволял себя рассматривать и рисовать. И Юля этим пользовалась.

Юля рисовала с детства и сейчас училась в художественном колледже. Получалось у нее хорошо, хотя она никогда не считала себя вторым Брюлловым или Шишкиным. Она скептически относилась к таким сравнениям: техника, по ее мнению, совершенствуется всю жизнь, а стиль – это то, что вырабатываешь постепенно, через постоянные эксперименты, наблюдения и работу над собственными привычками. И если в итоге кто-то видит в этом что-то свое – значит, все не зря.

Выросла Юля с бабушкой. Той самой бабушкой, которых иногда встречаешь на улицах культурной столицы и невольно оборачиваешься: ровная осанка, винтажная сумка, красивая брошь, выглаженное платье, а на пальцах – перстни. Ощущение, будто она идет не в магазин, а на царский прием.

В молодости бабушка Юли занималась реставрацией старинных тканей и костюмов – делом красивым, тонким и совершенно неприбыльным. Она могла часами говорить о швах, фактурах и том, как ткань «помнит руки», но зарабатывать на этом не умела. А после начала массового производства ее профессия и вовсе стала невостребованной.

После аварии, в которой погибли мама и отчим Юли, когда та училась в старших классах, выяснилось, что вместе с квартирой на Петроградке в наследство остались еще и долги. Не катастрофические, но вполне ощутимые: кредиты и микрозаймы, оформленные «на развитие», и неудачная попытка открыть маленький бизнес, который так и не взлетел. Бабушке пришлось продать квартиру в центре, закрыть все обязательства и переехать с внучкой в жилье поменьше в Пушкин, за город. Она, коренная петербурженка, ни разу не назвала это жертвой. Хотя Юля понимала: для бабушки этот переезд был прощанием с привычной жизнью, с маршрутом «дом – набережная – театр», с городом, в котором она прожила жизнь.

Несмотря на то что сама бабушка так и не смогла прилично заработать на искусстве, она всегда поддерживала Юлю в мечте стать художником. Говорила, что искусство нужно не для дохода, а для того, чтобы человек не переставал замечать мир вокруг – видеть детали, чувствовать ритм, находить красоту в обычных вещах. Без этого, по ее словам, жизнь становится плоской и однообразной. И Юля запомнила эти слова лучше любых наставлений. Лучше быть бедным художником, чем богачом, но слепым к красоте мира.

Наверное, поэтому она и не ленилась вставать так рано и ехать на перекладных в город, потому что иначе она просто не могла.

И все же была еще одна весомая причина ездить в Питер.

– Если честно, я бы даже обиделся, если бы тебя здесь не оказалось!

Юля вздрогнула, улыбнулась и обернулась. У перил стоял Егор с неизменной камерой на шее.

– Я так и знал, – продолжил он, не дожидаясь ответа. – Банковский мост, раннее утро, грифоны. Ты слишком предсказуема, Синица. Хорошо, что я снимаю комнату здесь рядом.

– Я вообще-то тебя не слышала. Ты подкрался! Совсем как маньяк!

Она укоризненно зацокала языком.

– Это не я подкрался, – возразил Егор. – Это ты слишком увлеклась. Очень опасное состояние для художника, когда он один. И когда он – это она, красивая девушка.

Юля заправила прядь медно-рыжих волос за ухо и покачала головой.

– Успокойся. Если что, меня защитят грифоны.

– О, ну, тогда я спокоен, – кивнул Егор. – Они выглядят надежнее полиции.

Юля и Егор учились на одном курсе, но на разных направлениях. Она – на живописи, он – на фотографии. Егор перевелся в колледж в середине года из другого учебного заведения, и Юля заметила его почти сразу на общей лекции. Да и как было не заметить: высокий, светловолосый, с голубыми глазами, задумчивым взглядом и привычкой смотреть на людей так, будто он уже мысленно выстраивает кадр и делает самые крутые фото в их жизни.

При перекличке она узнала, что новенького зовут Егор Руднев. Имя сразу запомнилось. Но подойти и познакомиться она так и не решилась ни в тот день, ни потом, вплоть до зимы.

Ей казалось, что такая девушка, как она, не может быть интересна этому парню. Не потому, что Юля считала себя некрасивой, – внешность ее никогда особенно не волновала, она знала, что привлекательна. Просто она жила иначе: впечатлениями, короткими моментами, случайными деталями, которые цепляли взгляд и не отпускали.

Юля могла остановиться посреди улицы из-за отражения в витрине, трещины на стене или неровной тени от фонаря и подолгу рассматривать ее, пока в голове не появлялось ощущение, что именно в этом есть что-то важное. Фраза «я художник – я так вижу» олицетворяла ее. Юля часто забывала о договоренностях, потому что внезапно замечала что-то действительно интересное и мир вокруг на несколько минут переставал существовать. Она была энергичной, но несобранной; внимательной, но не всегда организованной.

А Егор казался ей другим. Спокойным и сфокусированным человеком, который знает свой маршрут и не сомневается на поворотах. А самое главное – взрослым, в то время как в свою сторону она часто слышала фразочки а-ля «Повзрослей уже».

Окончательно Юля поняла, что влюбилась в Егора, перед зимней сессией. Они стояли в очереди к старому кофейному автомату. Тот не выдал стаканчик, и кофе полился прямо на поддон. Егор обреченно вздохнул и выдал что-то неожиданно смешное про «экзистенциальную ценность дешевого растворимого кофе», и Юля не смогла удержаться от смеха и почти сразу утонула в его глазах.

Художница и фотограф быстро подружились. Садились рядом на общих парах, гуляли по городу после занятий, искали места, которые хотелось либо снять, либо зарисовать. Но Егор не говорил о чувствах, а первой Юля – будь неладно это девичье «парень должен первым» – признаваться не решалась. Она слишком хорошо знала, как легко можно разрушить то, что уже есть, если назвать вещи вслух. В старших классах школы она обожглась дважды и больше что-то не хотелось.

Егор всегда находил для нее время, помнил о всяких мелочах и появлялся рядом именно тогда, когда она его не ждала. Или, наоборот, ждала. Но ни разу не было ни намека, ни двусмысленного взгляда, ни случайного прикосновения, которое можно было бы расценить иначе.

И со временем Юля смирилась с мыслью, что именно так все и останется, хоть ее бабуля и говорила, что «дружба между мужчиной и женщиной – это любовь, которой не дали вырасти».

– Готовишься к выставке?

Егор подошел ближе и заглянул в мольберт. До открытия оставалось меньше месяца: в Севкабель Порту готовили летнюю студенческую выставку – совместный проект колледжа и одного из кураторов площадки. Работы будут отбирать внимательно, и каждый студент понимал: это не просто учебная галочка, это шанс показать себя вне стен мастерских колледжа.

– Ага. Как думаешь, грифоны впечатлят зрителей?

Егор задумался, и по выражению его лица Юля сразу все поняла и нахмурилась.

– Эй, ты чего, я же ничего не сказал!

– И без того все видно.

Юля резким движением провела карандашом по наброску. Для выставки в Севкабель Порту ей хотелось изобразить Петербург другим: не парадным и сувенирным, а неочевидным и живым. И сейчас она поняла, что грифоны слишком очевидны, хоть и красивы.

С кислым видом она смотрела на перечеркнутый лист и уже сожалела, что испортила довольно неплохой рисунок.

– А знаешь что? – спросил Егор.

– Что? – Юля подняла на него взгляд. Раздражение еще не успело пройти, но любопытство оказалось сильнее. Она хорошо помнила: если Егор начинал так, значит, в голове у него сложилось что-то разумное. Сумасбродные идеи ему были несвойственны, и его «а знаешь что» почти всегда означало выход.

Егор слегка улыбнулся.

– Первая выставка должна запомниться. Не только тебе, но и вообще всем. А для этого не нужно рисовать то, что и так изображено на каждом магните.

Он кивнул на мольберт.

– Грифоны никуда не денутся. Но если ты хочешь покорить зрителей, давай найдем незаезженный Петербург.

Юля улыбнулась в ответ. Егор шагнул ближе и обнял ее за плечи. На секунду ей показалось, что она слышит, как часто забилось в груди его сердце, но умом Юля понимала, что ей просто хотелось, чтобы это было так. Его клетчатая рубашка, надетая поверх белой футболки, была теплой и пахла утренним кофе – Егор предпочитал варить дома молотый в турке. Юля автоматически придвинулась ближе и позволила себе опереться на его плечо, отпуская раздражение и обиду на собственные эмоции, в порыве которых пострадала ее работа.

Рядом с Егором ей стало удивительно уютно. Она поймала себя на мысли, что стоит на мосту в самом красивом городе в мире – в Петербурге, который только начинал дышать и просыпаться, – и рядом человек, с которым все кажется простым и легким.

Юля посмотрела вниз, на воду канала Грибоедова. В ней отражались фасады домов, темные окна, кованые перила моста и золотые крылья грифонов, чуть искаженные рябью. Город в отражении выглядел мягче и тише, словно не совсем настоящий.

Егор отстранился и прищурился.

– Ну-ка замри, – скомандовал он и потянулся к камере, привычным движением снимая ее с шеи.

Юля послушно отошла на шаг и гордо задрала подбородок. Ей льстила сама мысль о том, что у Егора будут ее фотографии. И не важно, что они просто друзья.

Порыв ветра взъерошил ее рыжие кудри, и Юля машинально откинула волосы назад, стараясь выглядеть непринужденно и не позировать. Егор уже поднес камеру к глазам, но вдруг замер.

– Вот блин… – Он опустил фотоаппарат. – Флешку не вставил. Вчера снимал заказ, вытащил и оставил в ноуте. А я же еще и в городе хотел сегодня кадры интересные отснять…

Юля сочувственно вздохнула.

– Значит, не судьба?

– Судьба, – тут же возразил он. – План такой: идем ко мне в коммуналку, забираем флешку – и гулять.

Он на секунду задумался и добавил:

– У тебя же не завтра первый экзамен?

– В среду, – пожала плечами Юля. – А может, ты просто пофотографируешь на телефон? Я, конечно, больше по живописи, но технологии сейчас такие, что камера айфона…

Егор медленно перевел взгляд с фотоаппарата на девушку. Выражение лица парня было спокойным, снисходительным и одновременно оскорбленным до глубины всей его профессиональной души. В этом взгляде так и читалось: «Ты сейчас серьезно? Какой-то айфон против классического зеркального фотика?!»

– Все-все. – Юля рассмеялась и подняла руки в знак капитуляции. – Поняла.

– Вот и отлично, – улыбнулся Егор, снова вешая камеру на шею. – Тогда хватаем мольберт, вещи и пойдем.

Коммуналка Егора встретила их знакомым полумраком и длинным коридором, где всегда было холоднее, чем на улице. Юля бывала здесь всего пару раз, но этого оказалось достаточно, чтобы место запомнилось: потертый линолеум, местами заплатанный скотчем, несколько полинялых ковров с выгоревшими узорами, старые обои в цветочек и большая люстра с хрустальными пыльными висюльками на потолке. Помимо Егора здесь жила молодая семья с ребенком, глухая бабулька и студент-историк Леша, с которым Егор хорошо общался.

Неприятно пахло жареной рыбой: кто-то готовил себе завтрак в крошечной кухне сразу у прихожей, не заботясь о том, что запах мгновенно расползется по всей коммуналке. Юля мельком посмотрела в длинное зеркало, висящее у входной двери.

Зеленые любопытные глаза, чуть румяные после быстрой ходьбы щеки, легкая улыбка, прямой нос, усыпанный веснушками. Только нос, что ее всегда немного удивляло. «Как солнышко могло пройтись по всему лицу так избирательно и щедро отсыпать веснушек только туда?» – любила удивляться мама.

На Юле была широкая легкая хлопковая блузка с рюшами с абстрактным цветочным узором, которую она умудрилась сочетать с джинсовыми шортами до колена с необработанными краями. На ногах – простые белые кеды, немного заляпанные краской, а через плечо была перекинута маленькая красная сумочка с вышитой синицей, куда помещались лишь кошелек, телефон и ключи.

Она улыбнулась отражению и быстро отвела взгляд. В этот момент из кухни вышел мужчина, на вид ему было под пятьдесят: высокий, широкий в плечах, он был похож на медведя. А лицо, судя по шрамам и кривому носу, познало не один кулак.

Юля инстинктивно напряглась и поправила блузку. Раньше она его здесь не видела, значит, новый жилец. И, честно говоря, делить с таким коммуналку ей бы не хотелось. Мало ли, из каких мест, не столь отдаленных, он сюда приехал. И как вообще Егору не страшно? Никакая жизнь рядом с Казанским собором не стоит того.

Но мужчина неожиданно улыбнулся, неловко и почти смущенно.

– Доброе утро, – вежливо пробасил он. – Минтай будете, интеллигенты?

Юля растерялась и посмотрела на друга.

– Спасибо, нет, – вежливо отказался Егор. – Мы на пять минут.

– Ну, как знаете, – кивнул мужчина. – Если что – угощайтесь.

Он развернулся и исчез в кухне.

Юля выдохнула только тогда, когда они отошли к комнате Егора.

– Это что еще за бандитский Петербург? – шепотом спросила она.

Егор усмехнулся, доставая ключи.

– Это Виталик. Сын бабули из третьей комнаты. Он вообще-то нормальный.

– Нормальный? – скептически уточнила Юля.

– Более чем. Он как-то ко мне подошел и спросил, не мог бы я посмотреть телефон. У него, говорит, «что-то там сломалось». Оказалось, что просто включился авиарежим.

– И все?

– И все, – кивнул Егор. – Я нажал одну кнопку, интернет появился, жизнь наладилась. С тех пор он считает меня самым умным интеллигентом Питера и чуть что выручает.

– После такого ты почти волшебник, – сказала Юля. – Магия вне Хогвартса!

– Именно так, – улыбнулся Егор. – Заходи.

Комната была небольшой и полупустой: сразу видно, что живет парень. Вот у нее всегда миллион вещей и вечный творческий беспорядок. Егор прошел к столу и взял ноутбук.

– Блин, в ноуте флешки нет. Куда же я ее дел…

Юля положила сумку с мольбертом на кровать, подошла к окну и выглянула наружу. Двор-колодец. Узкий круг пространства, окруженный окнами, которые смотрели друг на друга почти вплотную. Где-то висело белье, где-то стояли горшки с растениями, а где-то стекла были заклеены газетами. Юле всегда было немного не по себе от таких дворов. Слишком замкнуто и тесно, а пространство словно сжимается в попытке задушить. Ей гораздо больше нравился вид на улицу, да пусть даже окна на помойку выходили бы, чем это аккуратное кольцо. Она отвернулась от окна и подошла к небольшой навесной книжной полке, где в рядок выстроились томики зарубежных детективов.

Проведя пальцем по корешкам, Юля спросила:

– Егор, а кто лучше: мисс Марпл или Эркюль Пуаро?

Егор посмотрел на нее так, будто его внезапно спросили о чем-то очень личном.

– Юль, это как спросить, что вкуснее – чай или кофе, – сказал он. – Спойлер – и то и другое вкусное. Марпл выигрывает наблюдательностью и умением замечать людей такими, какие они есть, даже когда те сами стараются выглядеть иначе. Она тихая, но ничего не упускает. Пуаро же берет другим: у него почти болезненная любовь к порядку, логике и красивым схемам. Он не просто ищет улики – он строит из них идеальную картину, в которой все обязано встать на свое место. И да, – хмыкнул Егор, – его усы тоже работают на авторитет. Когда у тебя такие усы, люди признаются быстрее.

– Я и не знала, что ты любитель детективов, – заметила Юля.

– Скорее новообращенный, – усмехнулся Егор. – Начал читать недавно. Жаль, в детстве не увлекся, теперь наверстываю. Парадоксально, но это здорово разгружает мозг: ты следишь за загадкой и забываешь про все остальное. А тебе такое вообще заходит?

Юля на секунду задумалась, потом повернулась и облокотилась о стол.

– Мне нравится Шерлок.

– О, класс. Какой рассказ?

Она чуть смутилась.

– Э-э… Я про сериал. Современный. Где Камбербэтч в стильном пальто и с вечным выражением «я умнее всех» на лице.

Егор не сдержал улыбки.

– Пальто… Эх вы, девушки.

– Ну а что девушки? – Юля улыбнулась и пожала плечами. – Мне скучно читать, как кто-то другой все разгадывает. Вот если бы самой во что-нибудь вляпаться и все расследовать – вот это да. Тайны, улики, подозрительные типы… другое дело.

– С такой формулировкой мне уже страшно. – Егор прищурился. – Ты говоришь как человек, который способен превратить обычный поход за кофе в уголовное дело.

Юля состроила серьезную мину:

– Тут не хватает только тревожной музыки из «Криминальной России» и голоса за кадром.

Егор сразу подхватил, понизив голос и придав ему характерную телевизионную бархатную хрипотцу:

– Летним утром обычная студентка Юлия Синица вышла в город порисовать в компании одного обаятельного фотографа. Юля, она же Рыжая художница, она же охотница за впечатлениями, она же «эй, ты опять куда полезла» и «девушка, кто вам разрешил?!», еще не знала, что уже через несколько часов ей придется разбираться совсем не с красками и этюдами, а с куда более странными и мутными вещами.

Юля расхохоталась, прижала ладонь ко рту, пытаясь остановиться, но смех все равно прорывался наружу.

– Боже, Егор, – выдохнула она наконец, вытирая выступившие слезы. – Если я когда-нибудь пропаду, я хочу, чтобы именно ты рассказывал обо мне по телевизору. Хотя бы будет красиво и смешно.

В его глазах мелькнуло одобрение.

– О нет. Я тебя все равно найду. Только для начала отыскать бы флешку…

Егор был приезжим. Родом из Карелии, из семьи учителей, где к его увлечению фотографией относились пусть и со скепсисом, но с поддержкой начинаний. Родители, по словам парня, всегда говорили, что верят в него и что все получится, хотя между собой иногда сомневались, можно ли вообще зарабатывать на снимках, чтобы в будущем кормить семью. Егор слышал эти разговоры, но никогда не упрекал родителей; в конце концов, их поколение в большинстве своем считало, что работа должна быть обязательно распространенная, на всю жизнь и непременно с записью в трудовой книжке.

Два курса Егор отучился в Петрозаводске, а потом внезапно решил, что пора ехать дальше, в город, где фотография была не просто хобби, а частью повседневной жизни. В Санкт-Петербурге он быстро освоился: учеба, съемки на мероприятиях, частные заказы. Комнату снимал у знакомых родителей с ощутимой скидкой, за которую был искренне благодарен.

– Нашел, – сообщил Егор, держа флешку двумя пальцами, будто трофей. – Все это время лежала прямо передо мной.

Он сунул ее в фотоаппарат и уже собирался что-то сказать, но на секунду замялся, после чего спросил:

– Хочешь чаю или кофе? У меня есть молоко. Не факт, что свежее, но… И эклеры есть, вручили после съемки свадьбы. Они с клубничной начинкой, как ты любишь.

Юля удивленно приподняла брови. Она никогда не говорила, что любит десерты с клубникой. Егор смутился. Надо было что-то ответить, чтобы не затягивать неловкую паузу. Юля тут же вспомнила соседа Виталика, и захотелось поскорее уйти из коммуналки, пусть в комнате Егора было и безопасно.

– Звучит заманчиво, – улыбнулась она. – Но давай лучше забежим в кафешку у метро? Возле Дома Зингера. Айс-латте там такой, что после него хочется жить и творить.

Егор усмехнулся, явно с облегчением.

– С карамельным сиропом?

– Обязательно, – кивнула Юля. – Чтобы жизнь бедных студентов была чуть послаще.

В круглосуточном кафе было немноголюдно. Юля и Егор и не заметили, как пролетело почти два часа: они перескакивали с одного видео на другое – разбирали композиции для экзамена по рисунку, слушали советы про свет и тень и даже смотрели ролик на тему: «Почему преподаватель смотрит и молчит и как это пережить». О том, что друзья засиделись, напоминали несколько пустых чашек, крошки на столе и смятые салфетки.

Когда они вышли на улицу, город уже почти проснулся. Вдоль канала Грибоедова тянулись туристы с кофе навынос, доставщики лавировали на велосипедах, а по воде один за другим скользили прогулочные катера. С них бодрыми голосами зазывали на экскурсии, обещая Петербург с лучшего ракурса и всего за сорок минут.

У причала у Казанского собора – места, которое, казалось, не пустовало никогда, даже в самый нетуристический сезон, – Юля вдруг резко остановилась. Взгляд у нее стал таким, какой появлялся только перед обычно сомнительными, но очень заманчивыми идеями. Зеленые глаза загорелись.

– Пойдем на лодочки! Егор, ну пожалуйста. Я сто лет не каталась! Последний раз с… – Она осеклась и проглотила несказанную фразу. В последний раз она каталась здесь с мамой и отчимом, который с малых лет заменил ей отца. Прошлым летом. И почему-то это «прошлым летом» сейчас ощущалось как другая жизнь.

Егор машинально посмотрел на воду. Взгляд скользнул по поверхности реки и тут же вернулся к Юле, но между этими двумя секундами что-то изменилось: плечи стали чуть напряженнее, губы сжались, и Егор будто на мгновение был выбит из привычного равновесия.

– Сто лет – это с прошлой весны? – спросил он как можно будничнее.

– Это художественное преувеличение, – возразила Юля. – Мне жизненно необходимо. Вот.

Он и глазом моргнуть не успел, как Юля уже сбежала по ступенькам вниз, к причалу, и стояла у кассы, решительно доставая карту. Егор вздохнул и пошел следом.

– Ладно, – сдался он. – Но, если нас укачает, я напомню, что это была твоя идея.

Через минуту они уже сидели на потертом временем прогулочном теплоходике. Пассажиров было немного: Юля с Егором, несколько дам в возрасте, расположившихся на деревянной скамейке перед ними, и какой-то странного вида мужчина в капюшоне, совершенно не похожий на ценителя водных прогулок.

Когда теплоход тронулся, гнусавый голос экскурсовода заполнил пространство. Женщина уверенно рассказывала о домах, писателях и художниках, что там жили, и просто упоминала разные интересные факты. Микрофон был слишком громким, но Юлю это ничуть не раздражало. Она слушала вполуха и, наклоняясь к Егору, оживленно шепотом комментировала и иногда смеялась сама себе.