Бархан

Самый благородный из известных людям видов страха – страх за судьбу другого.

Джозеф Редьярд Киплинг

Долгое время ему было темно и тепло. Он почти не слышал звуков – только глухое и размеренное ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ… Этот ритм сопровождал его круглые сутки: будил, баюкал и опекал… Он ясно чувствовал: нечто большое и доброе всегда находилось рядом – вокруг, внутри, во всём! – точно незримый, но вполне ощутимый Бог.

Впрочем, тогда он не знал ни кто такие боги, ни кто такие люди, ни даже – кто такой он сам.

Ему чудилось, так будет всегда… Но однажды его мир вдруг заволновался и завертелся, и после мучительно долгих минут, проведëнных в какой-то неясной и малоприятной давке, он вдруг почувствовал, что всë вокруг изменилось: стало холодным, громким и непривычно твëрдым в сравнении с единственно знакомой ему блаженственной невесомостью.

Казалось, Бог покинул его.

Или это он сам – не желая того – вдруг покинул Бога.

Он лежал ничком и слепо тыкался носом во что-то колючее, что в дальнейшем станет известно ему под коротким и духмяным словом «сено». Однако сейчас – пока ещë безымянное, чужеродное – оно вызывало в его сознании только неясный ужас.

Слепой и мокрый, он трясся, не зная, куда податься.

Кругом ощущалось неприятное копошение – это братья и сëстры толкали его своими не в меру большими лапами. Пол ходил ходуном, а на фоне звучало уже знакомое ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ… Вот только теперь это самое «ТУ-ДУМ» стало в сотню, в тысячу раз громче!.. А вместе с тем – приобрело какое-то металлическое звучание…

Так гремели колёса поезда. И этот оглушительный грохот неуловимо напоминал ему биение материнского сердца.

Однако всë это мало волновало героя нашей истории. Внутри у него, где-то в районе груди и носа – ещë по-младенчески красноватого, похожего на лепесток чайной розы, – назревало жгучее, мучительное чувство…

Секунда. Другая… Ещё не зная, что такое дыхание, – он всë таки понял, что задыхается.

Не в силах терпеть захватившую его агонию, наш герой выгнул шею; судорожно вытянул лапы… И вдруг обмяк… Сознание его принялось слабеть.

Успей он обрести осознанность мысли, он бы верно подумал: «И это всë?!. Вот и вся ваша так называемая “жизнь”?.. Такая непонятная, такая быстротечная. Не успел ты толком узнать еë, а уже конец?..»

Как вдруг нечто большое и шершавое принялось с силой растирать его обмягшее тельце.

Настырное, оно не унималось ни на секунду – скользило по спине, по морде, по голове, – не столько умоляя, сколько вынуждая его: «Живи!..» Приятного было мало. Но от этой беспрерывной шершавой тряски, он и вправду вдруг согрелся и задышал. Из ноздрей точно выпала плотная пробка, нос защекотал яркий запах сена…

Он тоненько пискнул, и шершавый материнский язык – а это был именно язык – наконец оставил его в покое.

Не в силах двинуться, он лежал на животе и лишь тихонько повизгивал, когда братья и сëстры – крупные и говорливые – переползали через него, стремясь добраться до материнской груди. Так, навалившись гурьбой, они вполне могли бы раздавить нашего героя… но материнские зубы нежно схватили его за загривок, и в следующую секунду он уткнулся мордой в мягкую, тёплую шерсть.

Несколько раз он тупо соскальзывал вниз, не в силах держаться за шерсть непослушными лапами. Но мать с непоколебимым упрямством возвращала его на место. Наконец, скорее случайно, чем инстинктивно, наш герой нашёл губами её сосок. В рот полилось тёплое, сладковатое молоко… и так он с облегчением обнаружил, что в этом новом, холодном мире всё же осталось место чему-то приятному.

Вдоволь напившись, он отвалился от груди и упал на сено, где ненасытные собратья снова принялись пинать и топать его крохотное тельце. Не в силах более не только двигаться, но даже пищать, он покорно принимал свою судьбу… Но материнские зубы вновь схватили его за загривок, и секунду спустя наш герой лежал у лохматой шеи тигрицы, оберегаемый от братьев и сестëр еë исполинскими лапами.

Первая и последняя ночь, проведённая им в объятиях матери, была коротка. Не прошло и нескольких часов, когда привычное ему «биение металлического сердца» вдруг затихло… Издав последнее «ТУ-ДУМ», поезд остановился, а некоторое время спустя повисшую тишину разрезали далёкие тревожные звуки… Они то и разбудили героя нашей истории, сладко дремавшего у материнской шеи.

Тигрица предупреждающе зарычала.

Предчувствуя неведомую опасность, она аккуратно стряхнула с себя до беспамятства насосавшихся молока котят; поднялась на лапы и принялась беспокойно прохаживаться вдоль прутьев клетки.

Успей наш герой подольше пожить на свете, он бы смог распознать в далёких звуках крики десятков перепуганных людей… – так кричат, угадывая свою участь, погибающие в пожаре или запертые в каюте тонущего корабля…

Не будь он по-младенчески слеп, он увидел бы, как в вагон, заставленный клетками с диким зверьём, ворвались десятки кровавых призраков. Как свет керосиновых ламп рассеял темноту. Как павианы, до того мирно дремавшие да чесавшие друг из друга мух, вдруг запрыгали по клеткам и истошно заверещали на своём крикливом обезьяньем наречии… И как его мать – огромная бенгальская тигрица, с блестящей шерстью и пронзительными янтарными глазами, – охваченная страхом, вдруг взмыла в воздух и зависла под потолком, оглашая вагон громоподобным, почти истерическим рёвом.

Фигуры в красных балахонах растерянно застыли и попятились от клетки, точно от вспыхнувшего пожара. Они понимали – не сдерживай тигрицу железные прутья, люди,  стоящие рядом с ней давно бы лишились своих драгоценных конечностей.

Герой нашей истории испуганно запищал, призывая мать. Но его слабенький голосок растаял в окружающем шуме: в рычании матери, в испуганном шёпоте людей, в звонком плаче братьев и сестёр.

– П-позовите аббата… – сказал один из «балахонов», успевший первым отойти от испуга. Голос его был молодым, растерянным.

Но звать никого не пришлось – искомый уже шагнул в вагон, и красные призраки расступились перед ним, довольные поводом ещё на пару шагов отойти от клетки.

– Что здесь?..

Этот голос, в противовес первому, был зрелым, шершавым, исполненным какого-то ледяного спокойствия. Точно в метре от него и не метался под потолком разъярённый хищник.

– В-волшебная тигрица, монсеньор…

Вошедший усмехнулся:

– Да уж вижу…

– И что с ней делать?! – перекрикивая тигриный рёв, спросил молодой.

– Пристрели. Или ты не взял с собой пистолет?..

Наш герой, конечно, не знал слова «пистолет» – как не знал и никаких других человечьих слов, – но этот, второй голос ему не понравился.

Мгновение спустя воздух разрезала череда оглушительных выстрелов, и нечто грузное со стуком упало на пол. Оно подняло собой ворох сена и лишь каким-то чудом не раздавило попискивающих тигрят.

– Я работал с воронами и с чëрными кошками… но с тиграми ещë не доводилось… – аббат Маэ́ль полусидел на высоком бочонке в грузовом вагоне поезда, прибывшего из Бенгалии, и наблюдал за тем, как один из его послушников – молодой монашек по имени Франциск – вытягивает из клетки тушу недавно застреленной им тигрицы.

Вот уже тридцать лет аббат Маэль заведовал столичным отделом инквизиции.

Он был уже не молод, но крепок собой – в отличие от многих заплывших жиром клириков, что совершают ежедневные променады разве только от кафедр до трапезных своих монастырей. Долгие годы полевой работы закалили его дух и тело, и сделали его похожим скорее на полковника жандармерии, чем на представителя духовенства. К тому же, Маэль не носил сутану – вместо этого на нём красовался пошитый по последней моде шерстяной костюм, дополненный котелком. В обычные дни служителя церкви выдавала в нём только белоснежная колоратка… а в такие, как сегодня, – небрежно накинутый на плечи инквизиторский балахон.

– Кто бы мог подумать, монсеньор, что эта скверна касается диких кошек, – пыхтя от натуги, откликнулся монашек. Тигрица была огромна: Франциск отнюдь не отличался хилостью комплекции, но даже не смотря на это, туша зверя в несколько раз превосходила его по весу. – Уф-х… и тяжёлая тварь! Надорваться можно…

– Ты не знал, Франциск? – аббат с менторским видом выгнул бровь. – Восточные колдуны частенько делают тигров своими фамильярами… Впрочем, откуда тебе… это юрисдикция наших колониальных коллег.

Маэль испытывал к монашку лёгкое раздражение, однако ему вполне успешно удавалось скрывать его под маской покровительства.

Франциск был юн, горяч в своей вере; не в меру строен и широкоплеч… – это обстоятельство не мог скрыть от посторонних глаз даже мешковатый инквизиторский балахон, того же глубокого, кровавого цвета, что и ткань подбоя на балахоне аббата… (В отличие от своих послушников, глава столичного отдела обязан был всегда облачался в чёрное).

Наивный монашек даже не подозревал, какое ревностное пламя разжигает его облик в душе Маэля… Весь он был какой-то светящийся! Голубоглазый, светлокудрый – точь-в-точь пастушок из Эдемского сада, не хватало только дать ему в руки трубочку… Ведь когда-то и старый аббат был таким же… нет-нет, не внешне! – его всегда отличала тяжёлая поступь и некая коренастость, – но внутренне.

– Топка готова, монсеньор, – в вагон заглянул ещё один из его послушников. Объёмный капюшон надёжно скрывал в тени глаза красного призрака, а на лицо уже был натянут отрезок ткани, плотно закрывающий органы дыхания, – неотъемлемая деталь для инквизиторов, работающих с поездами…

– Что ж, приступайте.

Балахон кивнул, однако не спеша покидать вагон. Он внимательно оглядел окружающее пространство: железные клетки, тюки сена, хлопочущего над тигрицей Франциска… – и указал на клетку с павианами.

– А этих куда?

– Обезьян? – Маэль обернулся.

Звери давно затихли, успокоенные связкой бананов, которую дал им вызванный на помощь смотритель, – и аббат успел позабыть о них.

– Отправьте в зоопарк, куда их ещë… Я уже пообщался с проводником: как раз туда всё зверьë и направлялось… Ах, да, и приведите ко мне директора зоопарка… Как же его?.. – Инквизитор вздохнул, массируя лоб средним и безымянным пальцами. – Боже ты мой, я становлюсь забывчив… Видно, слишком часто меня проклинали, а, Франциск?..

Пастушок пропыхтел нечто невнятное, но вполне сочувственное. Он прекрасно понимал, что святой отец заигрывает с ним. Несмотря на возраст и горсти проклятий, которыми долгие годы осыпали его подследственные ведьмы и колдуны, Маэль отличался трезвым умом и цепкой памятью, какой мог позавидовать любой молодой монашек… Что, впрочем, не мешало ему, как любому живому человеку, вдруг позабыть то или иное имя.

– Что ж, такова моя Голгофа… – глядя на него, протянул аббат.

Балахон из вежливости выждал ещё мгновение и наконец подсказал:

– Фернана де Пуатье, монсеньор?..

– Точно, де Пуатье… у меня будет к нему разговор, – последняя фраза, несмотря на всю еë отрешëнную мягкость, прозвучала из уст аббата донельзя зловеще – как будто слова, рождаясь на свет, тотчас покрывались корочкой льда.

Стоило балахону скрыться за дверью, Франциск на миг оторвался от своей поклажи и словно бы мимоходом переспросил:

– Де Пуатье?.. Я его знаю, монсеньор, – добропорядочный старикан! Всё детство проходил с ним в один приход… Видно, его обманули…

Маэль поморщился – еле заметно, точно от приступа зарождающейся мигрени. Очевидно, аббата задело за живое слово «старикан», ведь директор зоопарка был немногим старше его самого.

Осознав свою ошибку, пастушок прикусил язык.

– Посмотрим, – всë с той же зловещей мягкостью ответил ему Маэль.

Услышав, что топка готова к работе, Франциск заторопился, стараясь в одиночку погрузить тигрицу в заблаговременно приготовленную тележку. В его страстном желании поскорее отправить дьявольское отродье на чëрный костëр было что-то по-детски ревностное, страстное. Словно одно это действие могло навсегда избавить весь мир от ненавистной ему чародейской ереси.

Так часто бывает с молодыми монахами, избравшими службу в инквизиции…

Но в то же время во всëм его существе сквозило и сострадание: не только к директору зоопарка, чью персону он так неуклюже пытался обелить в глазах своего аббата, но даже к застреленной им тигрице. Франциск обращался с еë телом аккуратно, почтительно, несмотря на то, что собирался вот-вот забросить его в паровозную топку.

Аббат с минуту понаблюдал за мучениями пастушка, втайне любуясь живостью и крепостью юного тела, занятого почти что титаническим трудом, и лишь когда передние лапы и голова тигрицы надëжно улеглись в тележке, велел:

– Погоди ещë, не сжигай.

– А что так? – удивился Франциск.

– Генерал-губернатор-с пожелали лично освежевать… – Маэль выполнил до крайности саркастичный в своей почтительности поклон головой и вновь оглянулся на павианов. – Оставь в соседнем вагоне, чтобы зверьё не волновалось… Он скоро будет.

– Хорошо. Но… позвольте спросить… – поднатужившись, выдавил Франциск. – Зачем ему?..

Аббат язвительно сморщился:

– Хочет новый коврик!.. Сам-то как думаешь?

– Откуда мне знать, монсеньор? – с доброжелательной улыбкой откликнулся пастушок. Он наконец закинул тушу тигрицы в тележку и теперь стоял, подперев бока, тем самым давая себе короткую передышку.

– Разве не слышал?.. – Маэль неожиданно смягчился.

Как любому пожилому человеку, пусть даже священнослужителю, ему нравилось порой перемыть кому-нибудь кости.

– Он привëз из Бенгалии дочь – новорожденную, – а кто-то из столичных господ пустил слушок, что она де от еретички из Диких земель… Тут сразу вспомнили, что жена генерал-губернатора в конце весны наведывалась в столицу. Но никто не припомнит, чтобы она была на сносях… – Аббат плотоядно хмыкнул. – Теперь наш уважаемый губернатор всеми силами старается показать его святейшеству, как он ненавидит всех волшебных тварей. Даже окрестил ребёнка Августой, якобы в честь святого Августина Аурелия.

– Вот же чёрт… – монашек удивлённо цокнул языком. Но вдруг опомнился. Перекрестился. – Я хотел сказать, да очистит господь это дитя от скверны… А вы как думаете, правда?..

– Посмотрим, – голос аббата вновь покрылся тонкой корочкой льда. – Она ещë дитя, там будет видно…

Франциск с новыми силами взялся за работу. Поднатужившись, он приподнял ручки тележки, но, не провезя её и метра, вдруг изменился в лице; в одно мгновение побледнел и, бросив свою поклажу, схватился за спину. Видно, всë-таки надорвался.

– Оставь, потом позовëшь на помощь братьев, – велел Маэль, втайне довольный тем, что его послушник, ещё недавно отпускавший колкие реплики о «стариканах», оказался в таком – мало присущем его возрасту – положении. – А пока присядь, отдохни…

Пастушок послушно осел на ближайший ящик – судя по сладковатому, слегка забродившему запаху, в нём хранились фрукты для павианов. Стараясь держать лицо перед своим аббатом, он принялся как можно невозмутимее разминать скованную болью поясницу.

Молодой инквизитор пока не догадывался, что больная спина ещë долгие годы будет напоминать ему о той ночи, когда он сжëг в паровозной топке волшебную тигрицу…

– Спешить нам некуда, – продолжал аббат, стараясь смирить в себе неподобающее служителю церкви злорадство; которое, впрочем, и без того проигрывало бой с давно нарастающей в нём симпатией к пастушку. – Топка ещë долго будет занята.

Прибывающих на поездах ведьм и колдунов сжигали той же ночью – без суда, – ведь вина их была доказана задолго до прибытия составов в Люцерну, столицу Анжерской империи.

Вот уже несколько лет засланцы из числа церковных служителей разъезжали по Диким землям – тем отрезкам суши, куда, за долгие столетия, так и не смогло добраться влияние святой инквизиции. (Впрочем, в устах самих еретиков, эти земли звались Свободными). Они заманивали в свои караваны ведьм и колдунов, желающих перебраться в империю под видом простых людей. Собирали с них «плату за проезд» – деньги, обыкновенно вырученные ими за продажу земли и собственности (в бюджет эти суммы заносились, как благотворительный взнос в адрес церкви); придумывали обречённым на гибель новые биографии, обещали выделить им квартиры и рабочие места… А чтобы до последнего не вызывать у них подозрений, даже раздавали колдунам новые паспорта, которые, позднее, сгорали с ними в одной паровозной топке.

Лицо Франциска скоро порозовело: молодость умела быстро зализывать раны.

– А с ними что делать? – спросил он, кивая в сторону, на первый взгляд, опустевшей клетки.

Присмотревшись, Маэль заметил раскиданных по полу, слепых тигрят. Давно истратив все силы на плачь, они дремали, зарывшись в сено.

– С ними?.. То же, что с другими детьми.

Пастушок непонятливо приподнял брови:

– Монсеньор?..

– Вон, видишь ящик? – пояснил аббат. – Как закончишь с тигрицей, соберëшь их туда и вынесешь на улицу… Если, конечно, ты в состоянии продолжать работу.

Франциск кивнул. Его стремление впервые в жизни исполнить священный долг было сильнее боли.

Однако что-то скребло его душу.

– Монсеньор… замёрзнут, – подумав, заметил он.

– Если на то божья воля, – с ледяным участием ответил ему аббат.

Пастушок не спорил, но по виду его было ясно: судьба слепых котят всë же кажется ему куда предопределëнней судеб человеческих детей, прибывающих в столицу из Диких земель; обыкновенно, уже смышлëных – умеющих не только видеть, но и говорить, и к тому же весьма расторопно перемещаться в пространстве, – вполне способных, при желании, раздобыть себе кров и пищу.

– Ты мне нравишься, Франциск, – внимательно оглядев его, вдруг изрëк Маэль. – В первую очередь, своей сострадательностью. Плох тот пастырь, что не жалеет о судьбе заблудших овец своих, пусть даже им уготован лишь чëрный костëр инквизиции… Я и правда становлюсь слишком стар для этой работы… и когда настанет время уходить, я буду рекомендовать тебя его преосвященству. Возможно, однажды ты сможешь занять моë место.

Франциск застыл и вскинул на аббата удивлëнные голубые глаза.

– Спасибо, монсеньор…

– Жнëшь, где не сеял, – усмехнулся Маэль.

Сразу после в вагон заглянул один из балахонов, чтобы сообщить ему о прибытии генерал-губернатора.

Спустя несколько долгих часов, с деревянным ящиком в руках, Франциск вышел в тамбур. Свечение, до того сопровождающее его облик, заметно стухло, и причиной тому была отнюдь не усталость… А вернее – не только она одна. Он минуту передохнул, прислонясь к стене, толкнул приоткрытую дверь вагона и шагнул на железную лесенку. На улице было ещë темно. Далëкий свет фонарей люцернской станции едва долетал до состава, занятого отрядом инквизиции.

Всюду кружился пепел, густо валящий из паровозной трубы; воздух пах жжëной плотью, – едва сделав шаг на землю, пастушок пожалел, что заблаговременно не укрыл лицо отрезом ткани.

– Франциск! – вдруг окликнул кто-то. К нему шагал брат Яков, одетый в такой же точно кроваво-красный балахон. Лица его не было видно под капюшоном, и потому я не стану описывать его облик любопытным читателям. Скажу лишь, что Яков был крепок и коренаст – почти как старый аббат, – а голос его был низок и добродушен. – Ну как? Твой первый поезд, а?..

– Помоги-ка мне, – не здороваясь, откликнулся пастушок, и Яков, без лишних уточнений, натянул ему на нос, повязанный на шею отрез ткани.

– Что у тебя в коробке? – спросил он.

– Тигрята.

– Что? – глаза Якова, еле видимые в тени, недоверчиво округлились.

– Я только что бросил в топку летающую тигрицу, – устало объяснил ему Франциск.

– Иди ты к дьяволу!

Пастушок усмехнулся, довольный тем, что сумел произвести на брата такое неизгладимое впечатление:

– А можно не пойду? У меня спина побаливает… – и откинул ткань, укрывающую коробку, тем самым демонстрируя собеседнику доказательства своих слов.

Яков присвистнул:

– Вот тебе и поезд из Бенгалии… Дьявольская страна! Не с человеческой головой прикатило зверьë – и на том спасибо… – Он вдруг замолчал, серьëзно глядя на друга, – видно, тоже заметил в его облике тревожную перемену. – Как ты, брат Франциск?

Пастушок невнятно качнул головой – этот жест можно было истолковать по-разному; например, как: «я в порядке, брат Яков», – и, в равной степени, как: «я не в порядке вовсе»… И Яков, вот уже несколько лет служащий инквизитором, а потому хорошо знакомый с подобным чувством, всë понял верно. Он положил руку пастушку на плечо и сказал:

– Ты… не забывай, что они не люди…

– Но выглядят как люди, – глядя куда-то в пустоту, ответил ему Франциск. – Кричат как люди.

Яков вздохнул.

– Они играют на твоей сострадательности. Колдуны – что волки в овечьей шкуре, – сам того не ведая, он повторил недавние слова аббата. – Вот как эти тигрята – на вид безобидные, беспомощные, но рано или поздно вырастут в безжалостных тварей.

– Ты прав, конечно, – пастушок выдавил из себя благодарную улыбку: её можно было заметить лишь по глазам, ведь нижнюю треть его лица теперь скрывала повязка. – Но… на душе неспокойно.

– Это пройдëт.

Постаравшись как можно более вежливо отделаться от брата – сейчас ему, как никогда, хотелось побыть в тишине, – Франциск зашагал вдоль опустевших вагонов. Проëмы окон чернели, как застывшие в немом крике рты, – точно весь поезд, за исключением грузовых вагонов, вопил в агонии, отражая настроения, царящие в его внутренностях.

По большому счëту, было не так уж важно, где оставить этот проклятый ящик! Подошёл бы любой закуток, где он не будет болтаться у инквизиторов под ногами. Ночь была по-октябрьски холодна; к утру, судя по затянутому небу, готовился хлынуть дождь… словом, новорожденные тигрята вряд ли смогли бы продержаться на улице дольше нескольких часов… какая разница, где распрощаться с жизнью?.. Вот, вот подходящее место! У ручной стрелки, куда рано или поздно явится работник железной дороги… Возможно, он даже успеет прийти сюда до дождя?..

Однако Франциск всë не мог решиться.

Вдруг с насыпи, невдалеке от него, скатилось несколько мелких камушков – точно кто-то невидимый потревожил её, испугавшись приближения пастушка. О беглецах никто из братьев не докладывал… То мог быть бродячий пëс или большая привокзальная крыса, пробежавшая под брюхом вагона… Но мало ли…

Франциск нагнулся. Спина отозвалась на это действие выстрелом боли – таким, что у него на миг потемнело в глазах, – и пастушок заморгал, прогоняя набежавшую дурноту. Между колëсами пряталась вовсе не крыса и не беглый колдун – а маленький мальчик. Вероятно, один из детей, оставшихся после налëта; ещë не достигший так называемого греховного возраста… Он смотрел на Франциска испуганно, но вместе с тем вызывающе. И глаза его слегка поблёскивали в темноте, точно у дикого зверя.

Пастушка озарила внезапная мысль.

– Эй, подойди сюда!.. – позвал он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более мягко. – Не бойся, я тебя не трону. Забери у меня котят…

Но едва осознав, что инквизитор заметил его, мальчик пополз по насыпи и кинулся бежать…

– Ладно, бог с тобой… – с трудом разгибаясь, простонал Франциск, и тут же укорил себя, вспоминая заповедь: «не поминай имя Господа своего всуе».

Четверть часа спустя пастушок взломал дверь неприметного амбара – длинного и низкого домика, скрытого среди привокзальных построек. Оставив тигрят под крышей, он сумел обмануть неспокойную совесть: по крайней мере, теперь сиротам будет не страшен холод и дождь… А что уж станется с ними дальше – и правда в руках у Бога.

Возвращаясь к поезду, Франциск мечтал лишь о том, чтобы закрыться в келье и поскорее вымыться, а после вытянуть спину на топчане. Как будто твëрдая мочалка могла соскоблить с него грязь этой долгой ночи… Как будто топчан, подарив облегчение его телу, мог также подарить облегчение и его душе. Он шëл торопливо, но размеренно – почти что плыл по земле в своëм кровавом инквизиторском балахоне. И пепел, кружащий над его головой, густотой своей походил на снег.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.