Сарацинский клинок

13

Пьетро медленно брел вдоль берега Волтурно. Он был одет в зеленый охотничий костюм, на его руке сидел сокол. Несколько впереди него ехал император с Пьеро делла Винья, рядом веселая компания знатных сеньоров и дам на отличных арабских скакунах, выращенных Фридрихом; все смеялись и пели. Рабы-мавры держали на поводках собак, другие сарацины вели охотничьих леопардов. Впереди шествовал императорский оркестр – человек двадцать негритят в алых одеждах, – они оглашали окрестности звуками рогов, барабанов и цимбал.

Некоторые из придворных играли на гитарах и лютнях. Солнце спускалось за деревья, воздух был напоен светом, музыкой и смехом.

Вот так с ним всегда, подумал Пьетро; можно вообразить, будто в жизни Фридриха нет места печали…

Глядя на императора, весело беседующего с верховным судьей империи, никому и в голову не могло прийти, что это веселье в Капуе происходит в разгар жестокой войны с Ломбардской Лигой, которую поддерживает Папа. Что его старший сын Генрих заключен им в тюрьму, потому что восстал против короны, что Фридрих так болезненно воспринял этот бунт против его императорской и отцовской власти, что отнял у Генриха даже его имя и передал его своему младшему сыну, которого год назад, в 1236 году, родила ему новая королева, Изабелла Английская. Мальчика все называли Генрих Второй. Но только не Фридрих. Он не делал различия, для него находящийся в заключении Генрих перестал существовать.

В последнее время между Пьетро и императором возникло некоторое отчуждение. Пьеро делла Винья, блестящий юрист, поэт, не имевший себе равных среди тех, кто писал на латыни, получивший титул логофета – “человека, который говорит от имени императора”, – стал во всех отношениях ближе к императору, чем Пьетро. Однако Пьетро должен был признать, что вина за возникшую холодность лежит целиком на нем. Фридрих по-прежнему относился к нему с большой любовью. Но император слишком стал уподоблять себя Богу, и это перестало устраивать Пьетро. Однако Фридрих по-прежнему беспокоился о его благополучии.

Когда Фридрих узнал о трагедии, случившейся в Аламуте, и о затянувшейся болезни Пьетро, он лично прибыл, чтобы увезти своего друга в Капую. И что было характерно для Фридриха, явился во всем блеске. Впереди ехали мальчики-негры, сотрясавшие небеса звуками барабанов и флейт. Сопровождал Фридриха весь императорский двор. А уж то, что следовало за ним, крестьяне Пьетро запомнили до конца своих дней: упряжки из четырех лошадей тащили огромные повозки с сокровищами, верблюдов под роскошными чепраками сопровождали бесчисленные рабы в шелковых туниках. Рабы-сарацины вели на цепях леопардов и рысей, обезьян и медведей, пантер и львов. Здесь был даже жираф, голова которого возвышалась над деревьями. Множество собак бегало взад и вперед, сопровождая процессию. В клетках, которые несли на своих плечах рослые негры, сидели соколы, филины, орлы, павлины, редкие сирийские голуби, белые индийские попугаи, африканские страусы, и завершал всю процессию слон с деревянной башенкой на спине, в ней сидели сарацинские лучники и трубачи.[47]

Пьетро слишком плохо себя чувствовал, чтобы оценить все это тщеславное представление Он знал, что Фридрих всегда путешествует так, даже при недалеких поездках. Он отправился вместе с императором в Фоджию, потом в Капую. Он был рад уехать из Аламута. Зенобия присмотрит за имением. У него было чувство, что он никогда в своей жизни не захочет вновь увидеть эту виллу, связанную с такими ужасными воспоминаниями.

Потом Пьетро сражался в войнах, которые вел Фридрих, выступал как его советник. Он был свидетелем победы императора при Кортенуово и после этого участвовал в триумфальном шествии, в ходе которого слон Фридриха тащил по улицам колесницу города Милана с пригнутым флагштоком. Но больше всего Пьетро взволновал вид Пьетро Тьеполо, подесты Милана, привязанного к этому флагштоку, а также прочно захваченных в плен главарей мятежников, которых вели в цепях вслед за этой колесницей.

Такое варварство казалось Пьетро недостойным столь великого императора. Сам Пьетро был чрезвычайно чувствителен к проявлениям варварства. Он не мог забыть, как сам поддался варварскому обычаю, и не мог простить себе этого.

Но, поскольку Фридрих являл собой образец для всей империи, в нем это было особенно ужасным. Это стояло в одном ряду с тем предрассудком, из-за которого император отказался лечь в постель с Изабеллой, сестрой Генриха III, короля Англии, в ночь их бракосочетания. Он ждал до середины следующего дня, до определенного часа, который провидец Майкл Скотт определил как благоприятный, после чего Фридрих передал ее сопровождавшим императрицу женщинам, сказав, что она понесла сына. В тот же день он написал письмо с сообщением об этом событии ее брату королю Генриху III. И самым потрясающим было то, что это оказалось правдой!

Сейчас, следуя верхом за Фридрихом, Пьетро чувствовал себя усталым и очень старым. На самом-то деле он совсем не был стар. Этой осенью 1237 года ему не исполнилось еще и сорока трех лет. Но жизнь его была полна тревог и борьбы, так что, хотя они с Фридрихом родились в один и тот же день, в волосах Пьетро просвечивала седина, между тем как Фридрих почти не изменился с тех пор, как ему исполнилось двадцать восемь. Он только несколько погрузнел, и его рыжие волосы чуть поредели – вот и все. Его молодость казалась непреходящей.

Как и у Иоланты, подумал Пьетро. Он случайно столкнулся с ней в прошлом году, направляясь на охоту. Рядом с ней ехал Энцио, так что поговорить они не могли. Но она была из тех несокрушимых женщин, на которых беды не сказываются. Для Пьетро она выглядела еще более желанной, чем когда была девушкой. Ее глаза скользнули по его лицу, наполненные любовью.

О Боже, простонал он про себя, если бы я сохранял такое же постоянство!

В глазах Энцио светилась смертельная ненависть.

Сейчас императорский двор возвращался в Капую. К мелким спорам, сладким песням и стихам, к мягкой, текучей сицилийской речи…

Они проскакали по улицам, ведущим ко дворцу. Пьетро заметил, как молодые аристократы Рикардо Филанджиери, Руджиеро ди Поскастрелло и Ландольфо Карачьолло поглядывали на окна с чуть приоткрытыми ставнями.

Когда-то и я был таким молодым, и у меня в жилах кипела кровь…

Джакопо Мостаччи и Ринальдо д'Аквино собирали соколов, чтобы вернуть их в клетки. Когда Ринальдо взял императорского сокола, Фридрих спросил его:

– Ты все еще не убедил твоего брата Томаса бросить его увлечение религией и поступить ко мне на службу?

Ринальдо грустно покачал головой.

– Нет, мой господин, – сказал он. – Томас собирается стать монахом.

– Очень плохо, – заметил император. – Я слышал, что он самый блестящий молодой ученый, какого за многие годы знали в Монте-Кассино. Такой ум не должен пропадать втуне в монастыре. Я прошу тебя, Ринальдо, попробуй еще раз уговорить его.

– Я постараюсь, сир, – ответствовал Ринальдо.[48]

Добравшись до дворца, они уселись за пиршественный стол. Как обычно, справа от императора сидела Бианка Лансиа. Фридрих нашел английскую королеву слишком холодной. Теперь, предположил Пьетро, она проводит свои дни на женской половине в горестной тишине вместе со своим маленьким сыном.

Он не знал таких женщин, каких знал я, сердито подумал Пьетро. Никто не смог бы превратить мою Ио… или Элайн в бездумных рожающих кобыл. Они обладают душой – Бог послал их нам как спутниц жизни, и из всех дурных качеств Фридриха это самое дурное, – то, что на него не оказывает влияния мягкий и нежный женский ум!

Сидящий справа от Бианки Джакопо да Лентино настроил свою лютню и запел:

– Мадонна, я спою тебе, как овладела мною любовь…

И мною тоже, с горечью подумал Пьетро, и любовь эта оставила меня израненным и одиноким.

Потом встал Ринальдо д'Аквино и тоже спел свою новую песню:

Пьетро больше не мог слушать. Он не хотел больше слушать песни о любви. В своей жизни он испытал две великие любви, и обе они доставили ему столько горя, что перенести это невозможно. Он уже собирался встать из-за стола, когда император хлопнул в ладоши, и оркестр негров заиграл веселый мотив.

Тут же в залу вкатились на двух больших шарах две сарацинские девушки необыкновенной красоты. Они балансировали на этих шарах в такт музыке. На девушках были одеяния из тончайшего шелка, и их молодые тела порадовали бы сердце любого скульптора.[49]

Пьетро откинулся на спинку кресла, наблюдая за танцовщицами. И тут он увидел посланца, в сапогах и со шпорами, которого вели к столу императора. Пьетро вскочил на ноги. Посланцем оказался не кто иной, как Уолдо, его рыцарь.

Фридрих слушал, нахмурившись. Потом он подозвал Пьетро.

– Да, сир? – шепотом спросил Пьетро.

– Дурные новости, Пьетро, – обратился к нему Фридрих. – Похоже, что некоторые из твоих врагов возымели наглость напасть на твою виллу. Свиньи! Разве они не знают, что мы запретили эти мелкие феодальные войны!

– Мой господин, – сказал Пьетро, – вы разрешаете мне отправиться туда?

– Да, и возьми с собой отряд моих солдат под командой Руджиеро ди Поркастрелла. Понимаешь, Пьетро, ты не должен отдавать приказы моим войскам. Иначе это будет выглядеть как личная месть, а этого я не хочу. Я посылаю имперские войска, чтобы наказать преступника. Ты поедешь вместе с ними, вот и все.

– Да, сир, – отозвался Пьетро.

Фридрих встал и положил руку на плечо Пьетро.

– Я надеюсь, что ты вернешь свою сарацинскую женщину, – мягко сказал он. – Она заслуживает лучшей жизни, чем та, которая ей досталась.

Пьетро уставился на Уолдо.

– Да, мой господин, – сказал Уолдо, – нападавших возглавлял Энцио Синискола. Они сожгли виллу, убили Рейнальдо и Манфреда и увезли с собой Зенобию… У нас не было времени даже на то, чтобы вызвать гарнизоны из Хеллемарка или Роккабланки…

Пьетро качнулся, схватившись за стол. Потом он выпрямился.

– Пошли, – бросил он.

Пьетро, Уолдо и Руджиеро ехали во главе отряда из двухсот вооруженных всадников. Они не разговаривали. Говорить было не о чем.

Как долго, думал Пьетро, эта змея выжидала! Я в течение многих лет опасался, что он постарается подослать ко мне убийц из-за Андреа. Но я никогда не предполагал, что он решится на открытое нападение…

Странно, что в моем сердце нет гнева. Если бы все ограничилось только виллой, я не стал бы его наказывать. Но Зенобия… Бог знает, что он сделает с ней. Ведь на ней тоже лежит кровь Синискола…

В душе Пьетро, когда он скакал во главе сверкающего доспехами отряда, царил мир. Он намеревался совершить то, что должен совершить, – но не больше. Он спасет Зенобию, но он не будет убивать. Энцио ничего не грозит с его стороны. Любому человеку, живущему на земле, не грозит опасность – не важно, какое преступление он совершил против Пьетро. Он перешагнул через жажду мести. Он очистился от ненависти. Он может умереть, но такова будет воля Божья.

Ничто – даже любовь его к Ио не толкнет его вновь на измену самому себе, никакой огонь в крови, никакая ненависть или страх не заставят святотатственно предать в себе божественное начало. Теперь он наконец обрел ясность и простоту и стал совершенно свободен…

И только когда спустя пять дней они приблизились к Лорето, он разрешил себе подумать о том, что лежало у него глубоко на сердце.

Что с Ио… что она скажет по поводу этого возобновившегося насилия?

Когда он увидел маленький замок в Лорето, он почти рассмеялся. Замок представлял собой нагромождение камней, сторожевая башня невысока, крепостные стены ветхи.

Черноглазый Руджиеро с радостью взялся за дело. Осада крепостей была его любимым занятием. Он построил три тарана, собрав для этой работы сервов Энцио.

Пьетро заметил, что они весьма охотно стали помогать осаждающим. Настолько охотно, что он решил расспросить их.

– Мы, господин, – сказал ему крупный мускулистый парень, – будем танцевать от радости вокруг виселицы, на которой вы повесите сира Энцио! Никогда за всю нашу жизнь с нами не обращались так жестоко, как с тех пор, как он захватил Рокка Кампанья. Наш бывший господин бивал нас, это правда. Но редко. А сир Энцио бьет нас по три раза на день, заставляет нас голодать, забирает наших дочерей и жен. У нас к вам одна просьба, господин, когда вы будете его убивать, не торопитесь. Наши сердца будут радоваться, слушая его вопли!

К концу первого дня Руджиеро выдвинул свой таран на боевую позицию. Через несколько часов стены начали рушиться. Пьетро первым бросился в пролом, как демон, не знающий страха, не замечающий ран, прокладывая себе дорогу во внутренний дворик, когда солдаты Энцио во главе с высоким молодым рыцарем предприняли вылазку.

Они оказались в нескольких футах от Пьетро, и он увидел лицо молодого рыцаря. Пьетро остановился, опустив свой боевой топор, и смотрел в эти темные глаза, которые были его глазами, на это юное лицо, которое каждой черточкой повторяло, как в зеркале, его лицо. Его лицо, когда ему было двадцать лет. И в сердце Пьетро зазвучали старые слова, выкрикнутые Донати много лет назад:

– Мой сын! Смотрите на него, какой он стройный, какой красивый! Смотрите на моего сына!

Пьетро повернулся к своим солдатам.

– Вот этого, – показал он, – взять живым. Любой ценой!

Потом солдаты Руджиеро прорвались вслед за ним в пролом, и все было кончено. Охрана Пьетро навалилась на молодого Ганса и связала ему руки.

Пьетро стоял, глядя на своего сына и оплакивая в своем сердце все эти прожитые зря годы. Мне нужно было проскакать всего двадцать миль, думал он, и я увидел бы его. И тогда все обернулось бы иначе. Ио знала… в Иеси на базарной площади она почти сказала мне… Глупец, глупец, всего этого могло бы не быть – Элайн, крестового похода, Зенобии. Всех этих лет, украденных из моей жизни. Но теперь – о Боже и все его ангелы – теперь!

Люди Синискола угрюмо сдавались. Бой во внутреннем дворике кончился. Но Энцио он не видел. Это было странно.

Он начал подниматься по лестнице, когда увидел его. Последний живой Синискола верхом на боевом коне скакал к воротам. Он пробился сквозь них и вырвался в поле.

В эту минуту из башни вышла Иоланта. Какое-то время Пьетро не мог двинуться с места, не мог вздохнуть. Потом он бросился к ней. Но когда он уже был рядом, он увидел, как она замерла.

Он обернулся.

Неизвестно откуда в поле появилась толпа сервов. Они схватили поводья коня Энцио. Вооружены они были топорами, лопатами, косами.

Энцио разбрасывал их, но один из сервов зацепил его крюком за шею и стащил на землю.

– Не смотри! – прошептал Пьетро и укрыл ее в своих объятиях.

Потом он сидел в большой зале, держа руку Иоланты в своей руке, слушая ее голос, низкий и горестный. Она рассказывала ему о Зенобии.

– Он хотел изнасиловать ее, я так думаю, – говорила Ио, – и таким путем отомстить тебе. Но когда он увидел ее лицо, то понял, насколько это лишено смысла. Он вышвырнул ее из комнаты, вот тогда и я увидела ее лицо. Я обрадовалась. О, Пьетро, Пьетро – я так обрадовалась!

– Обрадовалась? – переспросил Пьетро. – Чему, Ио?

– Тому, что не должна более терзать себя ревностью. Я уже столько слышала об этой сарацинской девушке-рабыне. Мне говорили, что ты, словно мусульманин, не позволяешь никакому другому мужчине увидеть ее лицо – так она прекрасна. И когда я увидела подлинную причину этого покрывала, сердце мое закричало от радости…

Она отвернула от него лицо, но он успел увидеть слезы, навернувшиеся на ее серые глаза.

– Теперь я сожалею о той радости, – прошептала она. – Энцио отдал ее своим людям, чтобы они могли позабавиться с нею… я… я так и не знаю, где она раздобыла кинжал…

Пьетро посмотрел ей в глаза.

– До того, как они развлеклись с ней? – прошептал он.

– Да, – ответила Иоланта.

– Благодарю Бога за это.

Он сидел, держа ее руки в своих руках и глядя ей в глаза. Ей минуло уже сорок лет, и горе оставило на ее лице свои следы, но он никогда не видел более прекрасной женщины.

Пьетро все еще сидел там, когда к нему привели молодого Ганса.

Он встал и протянул к нему обе руки.

Ганс, нахмурившись, смотрел на своего отца.

– Ганс, пожалуйста! – всхлипнула Ио.

Ганс посмотрел на нее. Пьетро увидел смущение в его темных глазах. Боль. Потом он медленно пошел навстречу раскрытым объятиям Пьетро.

Пьетро поцеловал его, крепко прижав к груди. Ганс весь напрягся. Пьетро отпустил его и отступил на шаг назад. Ганс повернулся и выбежал из залы.

– О Боже, – зарыдала Ио, – я давно уже сказала ему… я пыталась ему объяснить… Все эти годы я жила надеждой, что когда-нибудь все мы – ты, я и Ганс…

Пьетро улыбнулся и обнял ее.

– Он молод, – прошептал он. – Дай ему время… И он очень нежно осушил поцелуями слезы с ее глаз.

Эпилог

Заканчивая эти примечания, автор не может удержаться от соблазна привести две оценки личности Фридриха Второго.

“Из мрака современной ему клеветы фигура Фридриха II, последнего из средневековых императоров, предстает страстной и значительной. Он свободно говорил на шести языках, сочинял лирические песни в мягкой сицилийской манере, был щедрым покровителем архитекторов, скульпторов и ученых, искусным военачальником, тонким государственным деятелем, иногда исключительно дерзким. Он увлекался философией и астрологией, геометрией и алгеброй, медициной и естественной историей. Он написал трактат о соколиной охоте, путешествовал в сопровождении слона, верблюдов и других представителей тропической фауны. Традиционные запреты того века не были оковами для человека, выросшего на Сицилии, где царило смешение рас и религий, высоко ценившего сарацин и евреев, хотя для того, чтобы заручиться политической поддержкой, он мог сжечь на костре еретика так же, как и доминиканского монаха. Мир дивился этому монарху, который мог разговаривать по-арабски со своими сарацинами, содержать многочисленный гарем и был так далек от распространенных тогда предрассудков, что отрицал всеобщую веру в ритуальные убийства детей евреями. Действительно ли он, как утверждали слухи, написал трактат “Der Tribus imposforibus”, в котором заклеймил Моисея, Христа и Магомета как самозванцев? Было что-то жуткое в поразительной энергии этого реалиста в политике, изысканного знатока искусств, этого наполовину восточного человека, этого революционера по методам и воззрениям. Современники называли его Чудом света, и таким он остается, несмотря на минувшие столетия” (Г. Фишер, там же, с. 278–279).

И еще:

“Последующие поколения, пораженные его умом и восхищенные величием его государственного мышления, вновь и вновь прилагали к нему эпитет, придуманный Мэттью Парижским: “Непостижимый преобразователь и Чудо света”” (Дюран, там же, с. 725).

1

Здесь – 1 миля равна 1,600 км.

2

Право первой ночи (лат.). – Здесь и далее см. Примеч. авт. Право первой ночи было старинным феодальным обычаем. Однако надо признать, что в большей части Европы феодалы очень редко пользовались им. Дюран в своей книге “Век веры” (с. 556) цитирует три авторитетных источника, описывающих этот варварский обычай. Заинтересованный читатель найдет эти описания весьма примечательными.

3

Дюран (там же, с 714) приводит эту легенду как неоспоримый факт, однако Канторович в своей академической биографии “Фридрих Второй. 1194–1250” ссылается на нее как на слух. Был ли это слух или нет, но у него существовало много исторических прецедентов. Во Франции Бурбонов рождение королевского ребенка всегда происходило в присутствии двора, всех представителей высшей знати.

Родословная Фридриха II представляет несомненный интерес Он был внуком Фридриха Барбароссы и сыном Генриха VI, который вошел в историю как германский император, державший в плену Ричарда Львиное Сердце в ожидании выкупа в замке Дорнштайн на Дунае. По материнской линии его дедом был странный и привлекательный Роже II (1130–1154), которого Гитти называл одним из двух крещеных султанов Сицилии. Фридрих был назван вторым (см. Ф. Гитти “Арабы. Краткая история”, с 174). Роже прославился тем, что привил в Европе культуру шелка. По происхождению он был норманном, из великого рода Хотвиллей, основанного Танкредом. Мать Фридриха, Констанция, была наполовину норманнкой, наполовину сицилийкой.

Таким образом, он демонстрирует самый убедительный триумф окружающей среды над наследственностью. Будучи по крови наполовину германцем, на четверть французом и на четверть итальянцем, он оказался самым итальянизированным государем из всех существовавших. Подобно многим сицилийцам того времени он был полиглотом – говорил на семи языках и писал на девяти. Германский язык он выучил уже будучи почти взрослым.

4

В эпоху императоров Гогенштауфенов Сицилия представляла собой Объединенное королевство, включавшее не только остров, но и носок, каблук и еще некоторую часть итальянского сапога (Королевство Обеих Сицилии).

5

Тарен – монета, отчеканенная в Бриндизи при королях-норманнах. Один тарен равнялся двадцати гранам золота. Тридцать таренов равнялись одной унции.

6

В своей “Deliberatio Super Facto Emperii” Иннокентий III выдвинул этот и еще три других аргумента против избрания Фридриха императором. Истинным же его мотивом было стремление предотвратить объединение Германской империи и Королевства обеих Сицилии, что привело бы к тому, что папские владения оказались бы окружены светскими и, возможно, враждебными государствами (см. Канторович, там же, стр. 19–20).