Сарацинский клинок

7

Вейблинген был швабский город, принадлежавший Гогенштауфенам. С тех пор как Конрад III Швабский основал династию Гогенштауфенов, владетелям Штауфенских гор противостояли герцог Генрих Баварский и его дядя Вельф, или Гвельф. Когда герцог Генрих отказался признать избрание Конрада императором Священной Римской империи, Гогенштауфены осадили его в Вейнберге, и тогда, впервые в истории, на поле боя раздались боевые крики: “Хи Вельф!“ и “Хи Вейблинг!”. Эти боевые кличи пересекли Альпы, трансформировались в названия “гвельфы” и “гибеллины” и превратились в названия партий, поддерживающих Папу и императора. Тот факт, что Иннокентий III первым поддержал Оттона Брунсвика, гвельфа, против Фридриха, до того как Оттон предал Папу, вероятно, объясняет данную эволюцию, но ни один из современных тем событиям источник не дает этому никакого убедительного объяснения.

8

Моше Маймон, прозванный европейцами маймонидом, был великим еврейским ученым. Он родился в мавританской Испании, позднее стал придворным врачом благородного курдско-сирийского султана Юсуфа, которого историки по сей день ошибочно именуют Саладином (у султана было множество титулов, среди них и Салах-ад-дин. Неполный их перечень: аль Малик аль Насир аль Султан Салах-ад-дин Юсуф. Приблизительный перевод таков: Победитель, Щедрый Султан Веры Юсуф). Находясь при дворе султана в Каире, Маймонид написал свой знаменитый труд “Далат аль Хаирин”, название которого обычно переводится как “Путеводитель по сложному”. В нем он пытался примирить еврейскую теологию с мусульманским аристотелианизмом и, таким образом, вскрыл конфликт между наукой и религией. Он, например, объяснял видения пророков физическими явлениями, точка зрения, с которой современные психиатры наверняка согласятся. Он выдвинул также атомную теорию сотворения мира.

9

Водяные колеса древнего образца, состоявшие из одного горизонтального колеса, чьи спицы выступают за обод и вращают спицы другого, установленного вертикально в колодце колеса, на ободе которого укреплены бадьи, поднимающие воду, а всю эту систему приводит в движение слепой верблюд, – все еще используются в Египте. Автор снял на пленку два таких водоподъемника весной 1951 г. около Луксора.

10

Это было необходимо, потому что дуга арбалета делалась из упругой стали, а не из дерева. Никакой воин не мог согнуть ее руками. На знаменитом рисунке Тинторетто, изображающем штурм Константинополя крестоносцами в 1204 году, ясно виден солдат, заряжающий арбалет с помощью двух ручных лебедок. Но Тинторетто, конечно, не знал о действии большого арбалета, ибо его солдат не прижимал ногой замыкающее устройство, на котором держится стрела. Установить стрелу можно было только навалившись всем телом. Стальная дуга была и главным достоинством большого средневекового арбалета и самой серьезной его слабостью. Будучи натянутой, тетива арбалета могла послать стрелу, с легкостью пробивавшую стальную кольчугу. Такая стрела пробивала тело воина, не прикрытое доспехами, насквозь. Но выпустив стрелу, арбалетчик оказывался беззащитен. Прежде чем он мог заново зарядить свой арбалет и вновь выстрелить, его могли разрубить на куски закованные в доспехи рыцари. Поэтому арбалетчиков всегда защищали пешие и конные солдаты.

Тем не менее в те времена длинные луки применялись редко. Это было слабое оружие длиной в три фута, стрела которого не могла пробить даже кожаный щит, не говоря уже о кольчуге. Отличные английские луки в пять футов длиной, из которых английские йомены поражали французских рыцарей и генуэзских арбалетчиков при Креси, успевая выстрелить двенадцать раз против одного их выстрела, появились только через столетие после описываемой нами истории.

Упомянутый выше рисунок можно увидеть в Палаццо Дожей в Венеции.

11

Когда упоминаются доспехи, то почти неизбежно наше воображение рисует себе пластинчатый панцирь с тяжелым шлемом, которые выставлены во многих музеях. Однако эти пластинчатые панцири относятся к четырнадцатому и пятнадцатому столетиям, и означали они закат рыцарства. В двенадцатом и тринадцатом веках рыцари облачались в кольчуги, длинные, спускающиеся ниже колен, сделанные из двух– и трехслойных стальных колец. Эти кольчуги были достаточно гибкими, давали хорошую защиту и весили гораздо меньше, чем пластинчатые панцири, сменившие их спустя столетие. Примечательно, что от рыцаря тринадцатого века требовалось вскочить в седло, не касаясь стремян, в то время как рыцаря четырнадцатого века усаживали на коня с помощью лебедки! Воин в кольчуге, сброшенный с коня, без труда мог подняться на ноги и продолжать сражаться, а “ходячий танк” следующего столетия, оказавшись на земле, был обречен лежать там, пока его не убьют или какой-нибудь друг или слуга не поднимут его.

Шлемы того времени, о котором повествует роман, тоже сильно отличались от тех, которые мы видим в музеях. Лицо рыцаря тринадцатого века было защищено только пластинкой, прикрывающей нос Обычно лицо воина оставалось открытым. Шлем тринадцатого века был высоким и конусообразным и крепился к кольчуге кожаными ремешками.

Третьим отличием было копье – длиной в десять футов и гораздо более легкое, чем колющий таран, которым пользовались рыцари позднее. Копье по всей длине было одинакового размера, в то время как более поздние копья утолщались выше руки, чтобы копье не вылетело из рук всадника при ударе.

Упоминание Ганса о шлифовке его кольчуги касается ежедневной обязанности оруженосца. Предметом гордости рыцаря было, чтобы его доспехи сияли, как серебряные.

12

Политическая ситуация в 1212 году была столь сложной, что ее трудно пояснить вкратце. Тем не менее понимание ее необходимо для того, чтобы иметь представление о положении Пьетро.

Претендентами на трон были Филипп Швабский, дядя Фридриха, Гогенштауфен из партии вейблингов-гибеллинов, и Отгон Брунсвик, вельф или гвельф, если избрать итальянскую транскрипцию. Естественно, что Иннокентий III, самый властолюбивый из всех Пап, отдал предпочтение гвельфу, в надежде, что Отгон не будет объединять Сицилию с империей, окружая таким образом папские владения светскими и враждебными государствами. Однако германские принцы не видели проку в Отгоне. Он был нищим, глупым и наполовину англичанином, племянником Ричарда Львиное Сердце и его брата Иоанна Безземельного, из рук которого в результате событий, описываемых в романе, английские бароны получили Великую хартию вольностей – краеугольный камень англосаксонских свобод. Папа Иннокентий вопреки своему желанию вынужден был согласиться на выдвижение Филиппа, но как раз в это время Отгон Вительсбах, граф Палатинский, по личным мотивам убил Филиппа.

Утомленные гражданской войной, германские принцы обратились к Оттону Брунсвику. Гвельф устроил свою помолвку с Беатрисой, одиннадцатилетней дочерью Филиппа, стремясь таким образом смягчить отношение к нему вейблингов. Папа Иннокентий потребовал и получил у Оттона право свободных выборов епископов в Германии – на что никогда не соглашались Гогенштауфены, твердо державшие епископат под своим контролем, – признания Сицилии папским владением, передачи папскому престолу Анконской Марки, герцогства Сполето и наследства Матильды. В результате этих территориальных приобретений папские владения разрезали Италию пополам в самой толстой части итальянского сапога.

В 1209 году Иннокентий в Риме короновал гвельфа как Оттона IV, императора Священной Римской империи.

Почти тут же апулийские бароны, возглавляемые Дипольдом Швейнспоунтом, графом Асерра, вынудили глупого гвельфа отречься от своих обещаний Папе. После смерти Маркварда Анвейлера Дипольд стал опекуном Фридриха и почувствовал силу и ум самого выдающегося молодого короля во всей европейской истории. Дипольд знал, что, пока Фридрих жив и на свободе, в конечном счете найдется путь к свержению такого неумного соперника, как Оттон, а вместе с ним и всех предателей баронов Апулии и Сицилии, восставших против наследника из дома Гогенштауфенов. Кроме того, Дипольд рассчитывал получить определенную выгоду от победы гвельфа.

Оттон отобрал назад территории, которые он уступил Папе, сделал Дипольда герцогом Сполето и двинул свои войска против беззащитных владений Фридриха на острове Сицилия. Армии у Фридриха не была Сицилийские арабы восстали против него, как и сицилийская знать. Пятнадцатилетний король владел фактически только дворцом в Палермо и держал в Кастельмаре наготове корабль, чтобы бежать на нем в Африку.

Однако Оттон и его сторонники недооценили одного из самых выдающихся государственных деятелей в истории – Иннокентия III. Папа Иннокентий направил письмо германским епископам, начинавшееся словами: “Я раскаиваюсь в том, что породил этого человека…”, поскольку действительно Оттона IV породил Папа. Иннокентий намекал, что Оттон в скором времени будет отлучен от церкви, обещал освободить вассалов гвельфа от присяги верности ему и давал некоторые советы. Епископы переговорили со светскими принцами, которые и так недолюбливали Оттона, и запылали первые очаги восстания.

Потом Папа написал великому Капету, Филиппу Августу, королю Франции. У Филиппа были основания опасаться племянника своего главного врага Иоанна, короля Англии. У Оттона был договор с Англией – он провел там свою юность, – и он не раз угрожал войной Франции. Иннокентий напоминал об угрозах, которые высказывал Оттон в адрес Франции.

Таким образом, Фридрих, не зная об этом, обрел к осени 1210 года могущественных союзников. В результате, когда Оттон вторгся в Тоскану, Иннокентий отлучил его от церкви и освободил его вассалов от клятвы верности. Оттона это совсем не обеспокоило. Он продолжал наступать в южной части Италии, двигаясь к материковой части Сицилийского королевства, пока его войско не достигло Калабрии – самого носка итальянского сапога – и было готово переправиться на Сицилию и захватить Фридриха. Стоял сентябрь 1211 года.

Однако дипломатия Иннокентия одержала победу. В сентябре германские принцы, подстрекаемые королем Франции Филиппом, собрались в Нюрнберге, сместили Оттона и избрали королем Фридриха. Германские гвельфы оказали Оттону дурную услугу, направив к нему гонцов, умоляя его немедленно вернуться в Германию. Это было худшее, что он мог сделать, но он был слишком, глуп, чтобы понять это. Его единственный шанс заключался в том, чтобы захватить Фридриха и либо убить его, либо держать пленником. Тогда новые выборы превратились бы в ничего не стоящий клочок бумаги. В сентябре 1211 года не было такой силы, которая могла бы помешать Отгону выполнить это, – кроме затуманенных мозгов самого Отгона, его предрассудков и страхов. В панике он повернул свои войска и бежал, пересек Альпы в середине зимы и явился во Франкфурт в марте 1212 года.

Фридрих оказался в безопасности – и императором, если он сумеет добраться до Германии и его не убьют по дороге. Положение всех гвельфов в Италии изменилось, и это понимали люди вроде графа Алессандро…

13

В 1202 году, пытаясь объединить папские владения в Арагоне и Сицилии, Папа Иннокентий вел переговоры о помолвке между Фридрихом, которому тогда исполнилось восемь лет, и Санчей, юной сестрой Питера, короля Арагона. Условием этой сделки была посылка Питером испанских рыцарей с целью освободить Фридриха от давления германцев во главе с Марквардом Анвейлером. Но план этот сорвался, и помолвка была расторгнута. Потом, как во многих сказках, переговоры возобновились и в результате Фридрих оказался помолвлен, но не с прелестной Санчей, а с ее сестрой, которая была много ее старше, Констанцией, вдовой короля Венгрии. Констанция была на десять, а может и больше, лет старше Фридриха. Четырнадцатилетний король яростно сопротивлялся этому браку, пока Констанция не пообещала привести с собой пятьсот испанских рыцарей, с помощью которых Фридрих мог бы подавить вспыхивавшие вокруг восстания. Констанция прибыла в августе 1209 года, и свадьба состоялась. Однако в самом начале кампании Фридриха против мятежных сицилийских баронов разразилась эпидемия, погубившая почти всех испанских рыцарей, включая графа Алонсо, брата королевы. И тем не менее даже без их помощи Фридриху удалось – хотя бы на время – подавить баронов и отобрать у них часть захваченных ими у короны земель.

14

Такое поведение не было редкостью. Любовь редко играла хоть какую-то роль в браках, которые обычно устраивались родителями и опекунами с единственной целью объединить крупные поместья. Но человеческое естество оставалось таким, каким оно есть. Песни трубадуров и труверов воспевали запретное чувство. Обычай позволял такую свободу отношений между мужчиной и женщиной, которая шокировала бы даже наш изощренный век: дама, не задумываясь, навещала незнакомого рыцаря, оказавшегося гостем в замке, одетая в прозрачную ночную рубашку, сидела у его постели и болтала на разные темы. Если гость был достаточно высокого ранга, то иногда жена и дочери хозяина замка помогали ему раздеться и принять ванну. Однако нельзя забывать, что почти всегда эти обычаи не имели ничего общего с сексуальными отношениями. Они отражали идею, что людям высокорожденным можно позволить многое, не опасаясь при этом, что они станут вести себя недостойно. И к чести средневековых мужчин следует сказать, что такое доверие редко бывало обманутым.

Конечно, случалось немало такого, что не укладывалось в этические нормы, – девочку двенадцати лет, выданную замуж за покрытого шрамами барона лет тридцати для того, чтобы объединить два крупных поместья, нельзя было винить за то, что она обращала свой взор на красивого молодого оруженосца или пажа своего возраста. Известны случаи, когда мужья и жены закрывали глаза на романы друг друга, чтобы без помех развлекаться своими.

Поведение Иоланты и ее смелость описаны на основании тщательных исследований. В тринадцатом веке многие женщины брали на себя инициативу в сердечных делах. Обычай, например, разрешал им открыто объявлять о своей любви к молодому рыцарю на турнире, бросая ему сувенир, даже если они не были представлены друг другу. Это только странствующие певцы, трубадуры, труверы, были искушенными в искусстве любви. Обычный рыцарь, грубоватый, лишенный изящества, неуклюжий, привычный к охоте и войнам, был далек от куртуазности – неудивительно, что довольно часто первый шаг делала потерявшая терпение девушка.

Читатель, которого интересуют подробные описания морали и норм поведения людей тринадцатого века, может обратиться к труду У. Дэвиса “Жизнь средневековых баронов” (с. 98–103).

15

Тринадцатый век был одним из самых безбородых в истории – во всяком случае, среди знати. Мода не поддается логике. Каждый, кого это мало-мальски интересует, может задуматься над нашей собственной историей – почему деятели колониального периода были чисто выбриты, а участники Гражданской войны носили бороды.

16

Тевтонские племена с севера в результате столетий завоеваний и миграций принесли в большинство европейских стран светловолосость. В сознании людей тринадцатого века красота не ассоциировалась с темными волосами и смуглой внешностью. Дюран в книге “Век веры” (с. 832) рассказывает, что святой Бернар очень мучился, пытаясь в своих проповедях примирить слова “Я смуглая, но прекрасная” из Песни Песней со вкусами своего времени.

17

Образование в начале тринадцатого века почти полностью находилось в руках церкви. Университетское образование почти всегда предполагало дальнейшую церковную карьеру. Однако по всей Европе и особенно в Италии уже началось отделение образования от церкви, которое достигло своего пика, когда Фридрих в 1224 году основал в Неаполе университет.

18

Церковь пыталась запретить браки между людьми, находящимися в седьмой степени родства, но эти запреты оказались чрезмерными, поскольку даже крестные отцы и матери рассматривались как родственники. Латеранский собор 1215 года объявил браки между кузенами четвертой степени родства незаконными, но и это оказалось трудно соблюдать, поскольку великие династии Европы слишком часто бывали связаны кровными узами. У церкви были свои причины – стремление объединять семейные состояния должно было привести к вырождению, если его не запретить (см. Дэвис, там же, с. 101).

19

В 1193 году Филипп Август женился на Ингеборг Датской. Как почти все королевские браки, этот брак был чисто политическим. Король вытерпел Ингеборг всего один день. Не прошло и года, как он убедил совет французских епископов разрешить ему развод. Папа Целестин III не утвердил это решение. В 1196 году, вступив в открытый конфликт с церковью, Филипп женился на Агнессе Меранской. Но теперь ему предстояло бороться с великим Иннокентием III. Иннокентий приказал Филиппу вернуть Ингеборг. Когда же он отказался, могущественный Папа отлучил Филиппа от церкви. Филипп был человеком упрямым, он пригрозил, что перейдет в магометанство, но после четырех лет, когда не служили мессу, народ стал бояться за спасение своих душ и роптать на короля. Филипп в 1202 году с неохотой удалил свою возлюбленную Агнессу, но держал несчастную Ингеборг в тюрьме в ужасных условиях до 1213 года, когда наконец вернул ее в свою королевскую постель.

20

В тринадцатом веке церковь по всей Европе была потрясена до основания тем, что крестовые походы открыли существование другой великой религии, которая дала миру таких выдающихся деятелей, как султан Юсуф, названный Саладином, и таких великих философов, как Авиценна и Аверроэс. Свободомыслие арабов постепенно прокладывало себе путь в сознание европейских народов, а торжество логики обнажило абсурдность многих церковных догматов для все расширяющейся части населения. В Лангедоке люди выдвинули идею Создателя, который с момента создания безразличен к тому, что происходит с его созданиями (в свете геноцида двадцатого века с Бухенвальдом и русскими концлагерями в этой идее есть свой смысл!), предоставляя действовать законам природы, – это не оставляло места для чудес, поскольку они противоречили этим законам. Ли, “Инквизиция в средние века”, том I, с 345. В Париже стали отрицать пресуществление. Великий скептик Дэвид Динант, преподававший в Париже философию, даже вызывал Иннокентия III на диспут. Должно быть, он был очень умен, поскольку его не сожгли на костре (Ли, там же, том II, с 319).

21

Алу'л Фатх Умар Хайами ибн Ибрахим, известный нам под именем Омара Хайама, был одним из величайших средневековых математиков и ученых. Его “Алгебру”, давшую частичное решение кубического уравнения, считали вершиной средневековой математики. Его календарь, составленный для султана Малик Шаха, был на удивление точен. Что касается его рубайи, то это, похоже, были случайные развлечения великого астронома.

22

Коран. Цитата взята из одной из ранних сур, обычно располагаемых ближе к концу книги.

23

Ссылка, безусловно, на Святого Доминика, одного из величайших умов тринадцатого века, основателя Доминиканского монашеского ордена, человека, который вместе со Святым Франциском Ассизским был первым, кто привнес в церковь идею добровольной бедности, завоевавшую так много последователей среди еретиков. Свою идею возвращения к примитивному христианству он позаимствовал у альбигойцев.

24

Описания обрядов и обычаев альбигойцев заимствованы из работы Г. Уорнера “Альбигойская ересь” (том I, с. 80).

25

Милман, “История христианства в латинском мире”, том V, с. 242.

26

Цитата, к сожалению, принадлежит не врагу церкви, а цистерцианскому монаху Цезариусу Хейстербаху. Ее упоминает и Гизо (“История Франции”, том I, с. 507), и Коултон (“Жизнь в средние века”). Но Цезариус писал через двадцать лет после осады Безье. Остается надеяться, что он полагался на ложные сведения или на то, что его подвела память.

27

Уорнер, там же, том II, с 67. Читатели, интересующиеся первым крестовым походом, обернувшимся против христиан, могут обратиться к трудам: Функ-Брентано “История Франции. Средине века”, с. 276, Уорнер, там же, и монументальному труду П. Беллперрона “Крестовый поход против Лангедока и альбигойцев в 1202–1249 годах”, представляющий особую ценность, поскольку он освещает деятельность Симона де Монфора и его брата Гая.

28

Вилки тогда еще не были изобретены.

29

Foretbrun (фр.). – темно-коричневый лес.

30

Первоначально куски мяса клали на большие куски хлеба. Затем под хлеб стали подставлять тарелки, как указано в тексте – оловянные или серебряные, в зависимости от ранга гостя. Хлеб же ели редко, отдавая его обычно беднякам и собакам.

31

Уильям, архиепископ Парижский, был одним из величайших военных гениев, которых выдвигала церковь в тринадцатом столетии. Он сформировал собственную армию германских крестоносцев и перешел через Тарн в Лангедок вскоре после Симона де Монфора и его брата Гая. Он присоединился к ним около Сент-Марселя, и только благодаря его военному искусству этот город в конце концов был взят летом 1212 года. Войны против альбигойцев закончились в 1219 году после тридцати лет опустошений. С победой крестоносцев погибла высокая культура Лангедока, родины трубадуров. Симон де Монфор, принимавший участие в нечеловечески жестоком крестовом походе против Константинополя в 1204 году и прославившийся как своим целомудрием, так и набожностью – хотя и не милосердием и терпимостью, – был убит при второй осаде Тулузы (1218) – один из редких случаев поэтической справедливости – камнем, выпущенным из катапульты группой женщин.

32

В то время как местные священники слишком часто призывали к ненависти, сами Папы, включая могущественного Иннокентия III и Григория IX, создателя инквизиции, вели себя весьма терпимо по отношению к евреям и сарацинам. Начиная с Григория I и кончая Иннокентием IV почти все они находили поводы запрещать насильственное крещение, отрицали древние обвинения в ритуальных убийствах, возмещали стоимость украденного и запрещали массовые насилия (см. Дюран, там же, с. 388).

33

Уорнер (там же, том II, с. 68) пишет, что город после взятия подвергся всевозможным жестокостям. Подробности же почерпнуты из труда Г. Ламба “Крестовые походы”.

34

Все описания позорного четвертого крестового похода основаны на прекрасном изложении этих событий Джеффри де Виллегордом. Если автора данного романа будут упрекать, что он судит об этих событиях с точки зрения сегодняшнего дня, то можно вспомнить, что Иннокентий III отлучил крестоносцев от церкви сразу же, как только узнал об их предательском нападении в 1202 на Зару, единственный выход к морю для католической Венгрии. Его Святейшество простил их с условием, что они вернут награбленное. Они приняли прощение и оставили награбленное себе. Сотни благородных людей вернулись домой, не желая принимать участие в подобном преступлении. Из этого следует, что этические воззрения тринадцатого века позволяли распознавать грабеж, даже если он прикрывался религиозными идеями. Мы располагаем описанием зверств в отношении монахинь, которое принадлежит перу самого Иннокентия (см. Гиббон. “Упадок и разрушение Римской империи”, том VI, с. 171). Даже когда чрезмерные амбиции толкнули Иннокентия на признание объединения Восточной церкви с Римской, Папа продолжал протестовать против преступлений крестоносцев, однако, приняв один результат похода, он не мог прибегать к более жестким мерам.

35

История с фальшивой Богоматерью заимствована у Ли (“История инквизиции в средние века”, том I, с. 103).

36

Иннокентий III умер в Перудже в июле 1216 года. Незадолго до этого он открыл четвертый Латеранский собор словами: “Я хочу преодолеть вместе с вами этот перевал, прежде чем пострадаю”. Он умер пятидесяти шести лет от роду.

Он был одним из величайших людей своего века, да и всех иных веков. Он мог бы стать блистательным королем или императором, к чему его таланты подходили больше, нежели к его положению главы римско-католической церкви. Весь конфликт Фридриха с папством, да и вся Реформация родились из надменной концепции Иннокентия, что церковь должна контролировать все грани светской жизни. Достаточно привести одну цитату:

“Когда мы перешагиваем порог тринадцатого века, мечта о мировом господстве, умершая вместе с императором, возрождается в политике Папы. Перед нами встает фигура Иннокентия III, гордого римского патриция, знатока церковного права, который, заняв папский престол в тридцать семь лет и используя временное ослабление империи, поднял власть Папы на небывалую ранее высоту. Это при нем Западная церковь подчинила себе Константинополь, это он отлучал Англию и Францию от церкви, это он организовал самый успешный из испанских крестовых походов, это он добился от властителей Англии, Арагона и Португалии подчинения их стран Святому престолу, это он без колебаний сначала отлучил короля Иоанна, а. затем, когда преступник подчинился ему, отменил Хартию вольностей и отлучил от церкви баронов, которые ее поддерживали. Этот энергичный политик очистил от германцев Центральную Италию и Сицилию, стал хозяином Рима, предотвратил опасную оппозицию своему сицилийскому подопечному, мальчику Фридриху, разжег ужасную гражданскую войну в Германии, а затем возводил на императорский трон и свергал с него на условиях, наиболее выгодных Римской церкви, и наконец сокрушил самую грозную альбигойскую ересь в Южной Франции, а вместе с ней и культуру блистательного народа”. Г. Фишер. “История Европы”, (гл. XXII, с 265).