Барбара

© Ольга Маркелова, перевод с датского и фарерского, предисловие, 2026

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2026

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

Предисловие

Роман «Барбара» (1939) Йоргена-Франца Якобсена – одно из наиболее ярких явлений в литературе Фарерских островов ХХ века.

Роман написан по-датски. Его действие происходит в Торсхавне, столице Фарерских островов, в середине XVIII века, в нем описаны взаимоотношения персонажей разных сословий и национальностей, фарерского простонародья и датских чиновников.

Для лучшего понимания этого произведения, обстоятельств его создания и его места в литературе нелишне вспомнить специфику взаимоотношений Фарерских островов и Дании в политической и культурной сфере.

В наши дни Фарерские острова являются автономией Королевства Дания, а в первой половине ХХ века имели статус амта – хотя и имевшего необычно большой размер и географически весьма удаленного. Фарерский и датский языки, оба являясь скандинавскими, все же не близкородственны (датский относится к восточной ветви скандинавских языков, фарерский – к западной), а датская и фарерская культуры отличаются настолько, насколько отличается жизнь на равнинах близ Северного и Балтийского морей и на скалистых островах среди Северной Атлантики. Фарерские острова отошли Королевству Дания в XIV веке вместе с Норвегией, а после провозглашения Норвегией независимости в 1814 году так и остались в составе датского государства. (Примерно такая же судьба была у Гренландии). Фарерский язык был бесписьменным до конца XIX столетия, лишь в последние его десятилетия небольшие группы фарерских интеллигентов стали разрабатывать правила орфографии для фарерского языка и создавать на этом языке художественные, научные, просветительские и публицистические тексты[1]. До 1930-х годов датский язык был на Фарерах единственным языком церкви, образования, сферы управления, и многие явления датской культуры и быта за несколько веков датского господства пустили на островах корни.

В 1920–1930-е годы вопрос о взаимоотношениях Фарерских островов и Дании был наиболее животрепещущим для фарерской интеллигенции. Фарерский литературный язык, художественная проза и поэзия на нем в ту эпоху, в строгом смысле, еще переживали фазу становления. В молодую литературу островов в те десятилетия вошло поколение писателей, родившихся около 1900 года, – так называемое «великое поколение». Основоположники фарерской литературы были их старшими современниками. Большинство представителей «великого поколения» в своем творчестве использовали (и развивали) родной фарерский язык. Но среди этой плеяды выделяются два писателя, избравших языком своих произведений датский: Вильям Хайнесен (1900–1991) и его родственник и друг Йорген-Франц Якобсен (1900–1938). Тематика их книг, при всем том, по большей части фарерская, а в датском языке их произведений присутствуют фарерские черты. На закономерный вопрос, принадлежат ли эти писатели фарерской или датской литературе, наиболее логичный ответ будет: обеим. Благодаря их прозе произошло знакомство датских читателей с культурой Фарерских островов «из первых уст», а голос фарерских писателей был услышан в «большом мире», выход в который для них в ХХ веке был возможен в первую очередь через Данию и датский язык. Можно вспомнить, что сам Й.-Ф. Якобсен, отвечая на вопрос о том, какой культуре он принадлежит, назвал себя «национальным гермафродитом».

Йорген-Франц Якобсен вырос в творческой богемной обстановке, рано начал сочинять стихи и пьесы, но в юности не считал художественное творчество главным делом своей жизни, а собирался стать историком и политиком. Он поступил в гимназию в Дании, носившую название Академия Сорё, а затем в Копенгагенский университет, но в 1922 году заболел туберкулезом. Несмотря на это он все же не оставил активной деятельности: завершил обучение в университете, стал профессиональным журналистом, начал уделять внимание политике, особенно датско-фарерским взаимоотношениям, в частности, крайне актуальному в 1920–1930-е годы вопросу о статусе Фарерских островов в Королевстве Дания, написал две книги и множество статей о Фарерах. В периоды, когда болезнь отпускала его, он ездил по Европе в качестве скандинавского корреспондента одной из ведущих датских газет – «Политикен». Когда Йорген-Франц не мог заниматься активной деятельностью из-за болезни, он посвящал время художественному творчеству. Сохранились наброски больших исторических романов, которые он писал в 1920-е годы. Работа над романом «Барбара» велась в периоды лечения в туберкулезном санатории в г. Вайле в Дании. Сам Йорген-Франц подробно описал историю создания романа в письмах друзьям. По свидетельству В. Хайнесена, Якобсен сперва хотел назвать свое произведение «Far verden far vel» (Прости, о мир!), по первой строке цитируемого в романе псалма Томаса Кинго, в котором речь идет об оставлении суетного мира ради царствия небесного; это связано с тем, что сам роман – последнее «прости» умирающего писателя миру. Впоследствии автор отверг такое заглавие, посчитав слишком сентиментальным.

В основу романа положена легенда о пасторше Байнте Кристине Броберг, бытовавшая на Фарерах в устной традиции, записанная и изданная фарерским фольклористом Я. Якобсеном на рубеже ХIХ и ХХ веков в составленном им сборнике народных легенд и сказок (в нашем издании текст легенды помещен в приложении). Все персонажи этой легенды были реальными людьми и жили в первой половине XVIII века. Главная героиня носит прозвище Злая Байнта (Illa-Beinta); по преданию, она три раза выходила замуж за пасторов, прибывавших из Дании в приход острова Вовар, и каждый раз ее злобный нрав приводил очередного мужа к гибели; также в легенде говорится, что Байнта с успехом применяла против мужей и челяди черное колдовство. Большая часть легенды посвящена жизни Байнты с последним мужем – пастором Педером Арребё. В записанном Якобом Якобсеном тексте приводится любовное стихотворение на датском языке, якобы сочиненное историческим Педером Арребё в честь Байнты.

Еще до Й.-Ф. Якобсена эта легенда привлекала деятелей молодой фарерской литературы. В 1893 году пастор Эмиль Брун издал на датском языке небольшую (и не очень удачную в художественном отношении) повесть «Herr Peder Arrheboe» («Г-н Педер Арребё»), представляющую пересказ этой легенды[2]. В 1927 году вышел в свет роман «Байнта», принадлежащий перу Хануса Андриаса Джюрхуса (1883–1951) – одного из авторов, стоявших у истоков фарерской национальной литературы, четвертый по счету роман на фарерском языке. В этом романе героиня также изображена как Злая Байнта, но ее скверный нрав получает у Х. А. Джюрхуса психологическую мотивировку: в юности она пережила несчастную любовь и с тех пор неспособна полюбить, – другими словами, несимпатичная героиня народной легенды в этом романе подвергается реабилитации. Оба этих романа были, без сомнения, известны Й.-Ф. Якобсену, однако его собственное произведение отличается от них – и отнюдь не только именами главных персонажей, но прежде всего сущностно.

Заглавная героиня «Барбары» появилась не только благодаря историческим и литературным источникам, но также и живому прототипу: возлюбленной автора, датчанке с фарерскими корнями по имени Эстрид Ресторфф. Впервые Якобсен встретил ее, когда она приехала на Фареры летом 1921 года. В следующем году Эстрид вышла замуж за английского торговца по имени Дон Баннистер, через несколько лет развелась и вернулась в Данию. В ответ на признание Йоргена-Франца в нежных чувствах она предложила ему только дружбу, но в дальнейшем помогала обустраивать квартиру в Дании и навещала его в туберкулезном санатории. В 1934 году Йорген-Франц начал писать роман. Сам он в своих письмах В. Хайнесену объяснял это таким образом: «Моя цель как художника – перенести живого человека Эстрид в XVIII век на Фареры. <…> Сюжет взят из легенды о Байнте, но это не значит, что я пытаюсь воссоздать реально бывшие события или историческую Байнту»[3].

Написанные главы романа он посылал на прочтение друзьям. В 1937 году он заявил, что больше не может писать: то ли из-за болезни, то ли из-за того, что охладел к своей возлюбленной и к самому тексту. Роман остался незаконченным из-за преждевременной смерти автора. Вильям Хайнесен собрал части рукописи, отданные на прочтение разным людям, воедино, ликвидировал самые существенные лакуны в тексте и попытался издать его. Первоначально рукопись была отвергнута тогдашним редактором крупного датского издательства «Gyldendal» поэтом Полем ля Куром на основании того, что роман во всем следует традиционным схемам, и в его сюжете и стиле нет ничего новаторского, и к тому же он не закончен. В. Хайнесена попросили добавить к роману финал, однако он не стал этого делать. Также выдвигалось предложение поручить переписать роман заново другому писателю. Впоследствии Вильям Хайнесен вспоминал: «Из этого – слава тебе, Господи! – к счастью, ничего не вышло»[4]. Однако вскоре роман все же вышел в свет и быстро завоевал читательские симпатии.

Классификаций исторических романов существует множество, единого однозначного определения жанра «исторический роман», кажется, вовсе нет, – впрочем, все так или иначе согласны, что «историческим» можно назвать роман, действие которого происходит в некую минувшую эпоху. В таком случае «Барбара» – исторический роман «с двойным дном»: в нем автор переносит в XVIII век свою современницу. В приводившемся ранее письме В. Хайнесену Й.-Ф. Якобсен говорит, что создать достоверное описание эпохи и исторических лиц не входило в его задачи. То есть в какой-то мере этот исторический роман – отчасти завуалированный автобиографический, как, например, «Огненный ангел» В. Брюсова. При этом то обстоятельство, что героиня получает именно имя Барбара (а не становится, например, тезкой возлюбленной Й.-Ф. Якобсена), символично: она – часть «варварской» «неприрученной» природы, с которой приходится иметь дело представителям «цивилизованного» мира в романе.

Во время действия романа, в XVIII веке, весь аппарат управления на островах был датским. В экономической сфере доминировала Королевская Торговая Монополия, налагавшая суровые запреты для местного населения на торговлю с кем-либо, кроме датских судов; такая мера позиционировалась властями как средство экономической защиты для жителей островов, но на деле позволяла торговцам, в отсутствие конкуренции, сбывать туда товары сомнительного качества. (Упразднена в 1856 году как отживший свое анахронизм.) Датский язык в ту эпоху был единственным языком администрации и церкви, а фарерский существовал в основном в устном бытовании.

Й.-Ф. Якобсен не следует точно сюжету легенды, положенной в основу его произведения. Героев, чьи исторические прототипы жили в начале XVIII века, он помещает в его вторую половину. Фарерский литературовед и писатель Егван Исаксен определяет время действия романа как 60-е годы XVIII века на основе косвенных показателей: в романе упоминаются мыслители французского Просвещения – Ларошфуко и Вольтер, комедии Людвига Хольберга, Семилетняя война в Америке (1756–1763), с которой возвращаются приставшие в Торсхавн французские корабли, много внимания уделяется такому религиозному течению, как пиетизм, как раз зародившемуся в то время[5]. По его мнению, такой хронологический сдвиг потребовался Й.-Ф. Якобсену, чтобы создать оппозицию датско-немецкого пиетизма и французского рационализма – образа мышления, который был идеалом для Якобсена, считавшего себя реалистом. Персонажи «Барбары» пытаются строить свою жизнь в соответствии с требованиями того или иного течения, с тем или иным успехом, некоторые из них ведут философские беседы. Справедливости ради надо сказать, что у части персонажей мысли все же ограничиваются сугубо будничными вещами.

События в романе обычно описываются с точки зрения тех или иных персонажей; читатель видит жизнь фарерского социума сквозь призму их переживаний. Чаще всего речь идет о точке зрения Поуля Аггерсё. Несмотря на то что Барбара является заглавным персонажем романа, ее точка зрения представлена редко. Сознание героини остается загадкой не только для ее окружения, но даже и для всеведущего рассказчика.

За тем датским языком, на котором написана «Барбара», явственно ощущается другой язык[6]. В тексте романа часты отсылки к фарерской устной традиции, в том числе песенной. В нем активно задействован фарерский языковой материал: фарерские слова для обозначения специфических местных реалий, буквальный перевод на датский язык фарерских пословиц. Фарерская культура приняла в себя датский язык на определенном этапе, и он долго оставался языком церкви, госаппарата, даже системы образования. Произношение фарерцев при этом отличалось от стандартного датского. Датский язык фарерцев, с чертами фарерской грамматики и произношения, в литературе известен под названием «gøtudanskt» (от названия населенного пункта Gøta), и его примеры есть в «Барбаре» в речи персонажей[7]. Другими словами, тот датский язык, на котором написан роман, говорит его фарерским читателям больше, чем датчанам.

Стилизация языка XVIII века в «Барбаре» не «концентрированная» (в отличие от другого датско-фарерского исторического романа о Торсхавне – произведения Вильяма Хайнесена «Добрая надежда» (1964), где датский язык XVII века воссоздан со всей скрупулезностью).

Переводчик счел уместным подчеркнуть фарерский языковой и культурный пласт, стоящий за датским текстом, поэтому в русский язык перевода привнесен ряд экзотизмов фарерского происхождения для усиления местного колорита.

Также хочется отметить безыскусность синтаксиса в романе, которая заставляет вспомнить, в частности, стилистику саг и фольклорной прозы североатлантических народов.

Одним из лейтмотивов романа является псалом об усталости от мирской тщеты и суеты, принадлежащий перу датского поэта Томаса Кинго. Хотя церковь и традиция пения псалмов в Дании и на Фарерах были одни и те же, в фарерской культуре псалмы Кинго значат гораздо больше, чем в Дании. Для датчан это в первую очередь тексты эпохи барокко, известные по книгам, а для фарерцев – и по сей день часть живой народной культуры. Псалмы Кинго на Фарерах очень долго держались в устной традиции и пелись в быту на те мелодии, которые в Дании уже давно вышли из употребления. В наше время эти псалмы могут включать в свой репертуар фарерские певцы самых различных направлений, в том числе всемирно известная Айвёр Палсдоттир.

Хотя в «Барбаре» есть языковые и культурные нюансы, полностью понятные лишь носителю фарерской культуры, с другой стороны, в этой книге можно встретить и подробное объяснение того, что заведомо ясно каждому фарерцу: в романе то и дело возникают избыточные для жителей островов пояснения насчет местных реалий (например, особенностей корзины для ношения дерна), топографии Торсхавна и географии дальних островов. Но при этом отсылки к более нюансированным явлениям культуры (например, аллюзии на фарерские песни и саму легенду о Злой Байнте, заведомо неизвестную большинству датчан) даются там без каких-либо пояснений.

Сам Й.-Ф. Якобсен в одном из писем Кристиану Матрасу заметил: «В остальном ты прав, что моя книга написана не для фарерцев, а для иностранцев. Я – фаререц и иностранец одновременно, и я нашел-таки для себя органичное занятие: рассказать иностранцам о Фарерах, и я надеюсь, что таким образом сослужу службу своей родине»[8].

Известно, что Й.-Ф. Якобсен желал увидеть «Барбару» в переводе на фарерский язык, но по ряду причин не смог заняться этим сам, и перевод осуществил в 1972 году Кристиан Матрас (1900–1988), крупный фарерский филолог и поэт, известный своим ревностным отношением к «чистоте» языка.

Всего роман был переведен на 15 языков. Интересно заметить, что первый его перевод на английский язык (1948) сделан Эстрид Баннистер.

Новый всплеск интереса к роману в Королевстве Дания и далеко за его пределами произошел после выхода фильма по его мотивам («Barbara», 1997 г., режиссер Нильс Мальмрос).

Несмотря на то что со времени первой публикации «Барбары» прошло более восьмидесяти лет, этот роман продолжает увлекать и волновать читателей. Вильям Хайнесен дает этому такое объяснение, с которым сложно не согласиться:

«В отношении формы „Барбара“ не является новаторской работой из тех, что становятся переломными в истории литературы. Причина оригинальности этой книги и любви к ней читателей во всем мире – совсем в другом. Во-первых, в ее абсолютной искренности. Эта книга – не „интересный эксперимент“, она даже вряд ли претендует на то, чтоб быть в строгом смысле художественным произведением, скорее она – „человеческий документ“, явившийся на свет по той простой причине, что у автора на сердце лежало что-то важное. Это – страстное признание молодого человека в любви к жизни, которую он скоро – и он сам это знает – должен оставить. <…> Именно это преломление жизнерадостности и скорби и дает этой обыкновенной книге глубину и напряжение»[9].

Роман «Барбара» говорит многое всему человечеству, хотя вырастает из культуры весьма малочисленного народа. Без сомнения, самое сильное впечатление на читателя в нем производит живое изображение сложных человеческих чувств, – но также и изображение культурных и мировоззренческих особенностей эпохи, в которую разворачивается его действие.

О. А. Маркелова, к. фил. наук, переводчик, специалист по датской и фарерской литературе

«Фортуна»

Огни в помещениях Королевской Торговой Монополии едва не гасли от сквозняков при каждом порыве ветра. А в промежутках было тихо, как в могиле. Но потом тяжелые бревенчатые стены вновь начинали подаваться, и шторм сжимал просмоленные деревянные домики в своих железных объятиях. Он так отчаянно завывал в каждой щели, что окошки пакгаузов рвались вон и шатались на своих железных петлях; на травяных крышах, казалось, полыхало неистовое пламя; волны прибоя тяжко падали на камни Тинганеса, обрушивая на Торсхавн шквал соли и дождя.

На складе Оле Чулочник[10] и Ребеккин Поуль сортировали предназначенные к отправке шерстяные кофты. Они сидели в маленьком кружке света от фонаря. А в остальном в пакгаузах царила тьма. Но в лавке было многолюдно.

Там были новости. С лодки, рыбачившей к востоку от острова Нолсой, видели корабль. Говорят, что «Фортуну», которую со дня на день ждали из Копенгагена с товарами для Монополии. Но в такую погоду ей не причалить. И сама эта лодка едва успела повернуть к берегу перед тем, как налетел шторм.

Мужчины стояли без дела и делились своими мнениями о корабле. Все они были торсхавнцами – жителями «Хавна» – «Гавани»: одновременно солдатами на укреплениях, грузчиками при складе Монополии и рыбаками на бурном море (если погода позволяла, а комендант отпускал их). Они стояли, облокотившись на прилавок. Огонек светильника озарял их дряблые лица и отражался в их кислых красных глазах. Они плевали на пол и меланхолично позевывали. И так и эдак обсуждали новость. Габриэль, приказчик в лавке, стоял по ту сторону прилавка за конторкой. Время от времени он поднимал глаза от своей конторской книги и вставлял слово в общий разговор.

– У корабля было две мачты или три? Две, говорите? Ну точно, «Фортуна».

В лавку протиснулась Катрине из Подвала. Шторм гнался за ней по пятам, словно злой дух. Дверь громко хлопнула за ее спиной. Она робко поздоровалась, напуганная шумом, который учинила. Мужики сплюнули чуть подальше, таким образом давая понять, что они ее заметили. Они не очень церемонились – ни Спрингус, ни Нильс с Пятачка, ни Самуэль с Подъемника[11], ни Мормыш. Однако они не приветствовали вмешательства женщин в сугубо мужские разговоры о мореплавании. И Катрине прекрасно понимала это. Она долго стояла – тише воды ниже травы, – всего-то какая-то Катрине из Подвала. Точнее, в этот момент ее как бы не было. Но ее глаза были настороже, они светились целеустремленностью. Ей надо было провести свой маленький военный маневр. И стоило только взгляду Габриэля ненароком упасть на нее, она уже была тут как тут: «Бог в помощь, Габриэль, будь добр, налей мне кружечку сиропа!» – и она осторожно выдвинула свою кружку на прилавок.

– Какого черта тебя опять принесло? Ты уже приходила сегодня с утра покупать муку и крупу!

– Господь с тобой! Детишкам промочить горлышко!

– А-а, черт! – Габриэль вышел из себя. – Вам что – трудно закупить все сразу?!

– Ты же знаешь, мы сегодня утром не могли больше записать на книжку. А сейчас у Маркуса хороший улов, так что…

– Мне что – делать больше нечего, как бегать к бочке каждый раз, когда твой Маркус выудит из моря какую-нибудь мелюзгу?

И он с неохотой подошел к бочке, согнул свою жирную спину и начал цедить в кружку неторопливо льющийся сироп. Катрине с тревогой следила за ним. Так медленно… Только бы он не бросил на половине! Габриэль постанывал и шепотом ругался себе под нос. Потом он выпрямился и грохнул кружкой о прилавок: «На!»

Он взял ее долговую книжку и сделал запись. Катрине ушла. Мужики сплюнули.

Габриэль был по натуре добряк, немного зазнавшийся в силу своей должности. У него были большие пухлые губы, пенящиеся беззлобной грубостью. От безделья он разжирел, а от ежедневного стояния за прилавком к нему, словно болезнь, пристала насмешливость. Он был царем над покупателями и с одинаковой щедростью отвешивал человечишкам по ту сторону прилавка зерно, кандис, нюхательный табак.

Этот разговор о корабле начал ему надоедать.

– Ну как, – вдруг спросил он, обращаясь к Мормышу, – ты сегодня гринду видел?

Мормыш сплюнул себе под ноги. Он понял: это сигнал. Сейчас его начнут дразнить. Его голова резко поворачивалась по сторонам, глаза настороженно блестели. Над ним смеются?

– Гринду? А что, разве гринду увидишь в ноябре-месяце?

– Ну, ты, может, и увидишь. Ты ее видишь, когда никто не видит.

Эта история уже быльем поросла! Мормыш однажды обознался и принял стаю ныряющих гаг за косяк китов. Второпях он забил тревогу и учинил в городе целый переполох. Такие промахи бывали и у других. С той поры минуло столько лет… Зачем опять поднимать это? Каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал о том случае, он приходил в ярость.

Мужики захохотали. Мормыш зло покосился на них, смерил каждого ядовитым взглядом. Он подыскивал слова. Вот он остановился возле Самуэля с Подъемника:

– Чья бы корова мычала! Я хотя бы не дрыхну без задних ног на посту, когда киты плавают у меня под самым носом, – в отличие от тебя!

– Меня?!

У огорошенного Самуэля свело рот:

– Меня?!

По всей честной компании прокатился смешок. Этот случай тоже был всем хорошо известен, лишь Самуэль словно впервые слышал о нем. Казалось, из его глаз вот-вот хлынет целое море злости. Он мерил несносного Мормыша глазами: да как он только смеет в чем-то обвинять его!

Началась дуэль взглядов. Потом она переросла в словесную баталию. Оба были выпивши. Обоих распирало уязвленное самолюбие. Они словно говорили друг другу: «Уж мы-то свое ремесло знаем! Мы со своими обязанностями справляемся! И пусть хоть кто-нибудь посмеет возразить!»

Они принялись стучать по прилавку. Габриэль торжествовал: он добился-таки, чтоб вокруг него кипели страсти. Время от времени он вставлял серьезные, сугубо практические замечания, которые разжигали боевой дух дуэлянтов. Но переломный момент в баталии наступил, когда Мормыш внезапно – словно по какому-то внушению – обнаружил в своем словарном запасе слово «стрекулист» и выпалил его. Значения этого слова он и сам толком не знал. Все разом замолкли. Самуэль с Подъемника выпрямился и уставился на Мормыша:

– Кто это «стрекулист»? Я?!

Он тоже не знал, что такое «стрекулист». Но от этого обзывательство не становилось менее обидным. На него надо было чем-то ответить.

– Нет, – взвешенно и с достоинством возразил он и пошел по помещению. Все изумленно следили за ним. Вот он прошел за прилавок: мимо бочек и мешков, вглубь комнаты, к самой конторке Габриэля. Там он встал в позу.

– Нет; сам ты – стрекулист! – проревел он, громко ударив кулаком по приходно-расходным книгам. Он послал Мормышу испепеляющий взгляд. А потом, с чувством выполненного долга, тем же длинным путем возвратился на свое место.

Мормыш неистово завращал глазами. Он был сражен.

– Я?! Я стрекулист?!

Он раскрыл рот от удивления. А вдруг оно так и есть?

– Нет! – твердо сказал он, едва к нему вернулась былая уверенность. – А вот ты – да!