Барбара

В течение всего этого мрачного дождливого дня он обретался среди чужих. Он пока нечетко различал их, они были как большие тени, изъяснявшиеся на полупонятном языке. И здесь, в сумрачных пасторских гостиных, они ходили взад-вперед, а где-то в доме жужжала прялка, жухлые стебли травы свешивались с крыши на окна, из которых открывался вид на серый Восточный залив и крепость Скансин на другом его берегу, где развевался флаг. Но повсюду его преследовало воспоминание о встреченной им женщине. Порой он долго не думал о ней – и все же она постоянно была рядом: как что-то приятное, как луч света, как утешение.

Но фогт явно вознамерился вести речь об этой вдове предшественника.

Ландфогт Фарерских островов Аугустус Харме был датчанином, дородным, рыжим, его легко бросало в пот. Голос у него был твердый, довольно дружелюбный, но всегда поучающий, вечно знающий, как лучше. Он беспрестанно откашливался, занимая этим время. Он знал себе цену и мог заставлять слушателей ждать, пока будет готов высказаться.

– Да, – сказал он, – вам, вероятно, также известно, что вышеупомянутая вдова – дочь покойного соренскривера Петера Виллумсена Саллинга. Она не стара, по-моему, всего двадцати восьми лет от роду.

– Не надо так расхваливать Барбару Кристину! – послышался строгий голос из-за вязания, – она сквернавка, это всем известно!

Это вмешалась в разговор лёгманская вдова. У нее был большой нос, а глаза остры и холодны, как у морской птицы.

– Я и не хвалю Барбару, – ответил фогт. – Но я и не отзываюсь о ней отрицательно. Я просто считаю необходимым посвятить молодого пастора в положение вещей.

– Тогда лучше рассказывайте не о ее возрасте, а о ее поступках, – парировала Армгард и стукнула по столу кулаком, – что она насовершала за эти свои двадцать восемь лет…

– Ну, не знаю, не знаю… – произнес соренскривер. – Я бы не назвал Барбару сквернавкой. У нее есть недостатки, заметить которые немудрено. Но что она может с этим поделать? Собственно говоря, в ней нет ни капли злобы.

– Да, Йохан Хендрик! Ты же был вхож в дом старого соренскривера. Кому как не тебе знать такие вещи!

– Это верно, Армгард. Я Барбару знал с детства. А вот вы о ней знаете только то, что услышали у сплетников.

– Я знаю, где правда. И я знаю, как умерли и г-н Томас, и г-н Нильс.

Соренскривер Йохан Хендрик Хейде больше ничего не сказал. Он задумчиво погладил свой подбородок. В его длинной, чуть согбенной фигуре было что-то нервное, что-то колеблющееся. Он всегда был таким. Человек чести, превосходящий других умом, слишком умный, чтоб быть сильным. Но он мог разразиться насмешкой – сухой, едкой. За это его уважали, даже побаивались.

Как и его брат, торсхавнский пастор Венсель Хейде, он относится к кругу самых знатных фарерцев. Они принадлежали к старинному роду с изрядной примесью зарубежной крови, но прочно пустившему корни в этих краях. Впрочем, два брата были несхожи между собой. Соренскривер был высоким и худым, пастор – низким и толстым. Соренскривер был скептичным, пастор – елейным. И если у Йохана Хендрика затаенно бурлила желчь в адрес сослуживцев датского происхождения, фогта и торгового фактора, – то Венсель носил в себе столь же потаенное и столь же пламенное желание примкнуть к ним и войти в их общество. Поэтому сейчас г-н Венсель был доволен, что они собрались в его гостиной. Дородный фогт, остроумный фактор со множеством смешных историй и красавицей-женой фру Матильде, которая разговаривала мало и явно страдала малокровием, но умела прыскать и ахать в весьма изящной манере.

Разговор уже давно разбился на множество отдельных тихих бесед. Когда все новости уже были рассказаны, не осталось ничего, что бы по-настоящему объединяло всех собравшихся. Однако секретное место сборов было в кабинете, и время от времени мужчины обменивались лукавыми взглядами. Они никак не могли успокоиться: все ходили, ходили и переступали через порог. Армгард двигала своими спицами зло, темпераментно – и отнюдь не только из-за Барбары. Она почуяла неладное и теперь сердилась. Другие женщины тоже. Так бывало всегда, когда причаливал корабль.

Даже лёгман, Самуэль Миккельсен, встал со своего места и нанес визит в кабинет. Для грузного неповоротливого человека это было равносильно целому путешествию. Причем оно было долгим. Армгард издала недобрый всхрап, увидев, как племянник, преемник ее мужа, занял своей могучей спиной весь дверной проем. Но у ее сестры Эллен Катрине в глазах сверкнуло понимание. Она откинулась на скамью и чертила своим костылем в воздухе веселый знак: «Ах, этот мир!»

Впоследствии новый пастор вспоминал это все вплоть до мелочей. Но в тот момент он ничего не понял. Лишь после тактичного приглашения коллеги, г-на Венселя, он догадался, что в кабинете можно попробовать французской водки.

Также он не понял, что особенного в этой вдове: стоило фогту назвать ее имя – как в обвисшие паруса беседы дохнул свежий ветер.

Лёгман вернулся из кабинета, большой и спокойный, но несущий на себе печать какого-то неуловимого обновления. У него была обширная волнистая борода. Он напоминал бога Юпитера. Но взгляд его был спокойным и мягким. Порой в нем проглядывала тонкая, почти ласковая улыбка.

Он уселся, но поначалу не говорил ни слова. А затем возвысил свой робкий голос:

– Какой Барбара была в первом браке, я умолчу, хотя и слыхал об этом разные удивительные вещи. А во втором браке она, по-моему, была, осмелюсь доложить, не очень хорошей супругой. Но утверждать, что именно она довела г-на Нильса до гибели, было бы неверным: это несчастный случай.

Армгард фыркнула:

– Несчастный случай! Тогда у Барбары происходит больно уж много несчастных случаев. И все они ей почему-то на руку.

Эллен Катрине вытянулась на своей скамье и воздела в воздух костыль, словно сигнальный жезл:

– Помолчи, Армгард, дай Самуэлю рассказать. Ему-то лучше знать, чем тебе!

Лёгман Самуэль сидел, рассматривая свои маленькие ручки. Обычно он не говорил лишнего. Все с нетерпением смотрели на него. Раньше он не рассказывал о Барбаре. Но, видимо, кое-что знал. Его резиденция, Стайгарур, располагалась в Сандавове, лишь в четверти с небольшим мили от пасторского подворья Янсаджери в Мидвове, где жили г-н Нильс с Барбарой.

– Я Барбару совсем не понимаю! Когда она привезла г-на Нильса на запад, на Вовар, все ясно видели, что она его просто боготворит. Все хорошо о ней отзывались, и я, со своей стороны, скажу лишь, что и по своим поступкам, и по сущности она выглядела как ангел.

– Ангел! – старая Армгард – морская птица – посмотрела на своего племянника ледяным взглядом. – Господь с тобой, Самуэль, нет! – И снова кулак приблизился к столешнице. – Даже если остальные не смекнули, уж ты-то мог бы понять, что ангел с виду – это не то, что ангел внутри.

Лёгман улыбнулся. Он слегка колебался. Но никто не перебил его, слово по-прежнему предоставлялось ему. И вот – осторожное, но с едва заметным бесконечным оттенком покровительственной иронии:

– Да, тетушка Армгард, вы так торопитесь. Впрочем, это как раз то, что я и так собирался сказать. Внутри она была отнюдь не ангелом. Это не значит, что она была дьяволом: не такова ее природа. По-моему, она хотела быть доброй ко всем. Она встречала своих работников, когда те возвращались с лова, она ходила с ними резать дерн, чего пасторши обычно не делают, и она ходила с ними в хоровод. Очевидно, г-ну Нильсу это пришлось не по нраву.

– Боже мой, – заметила Эллен Катрине, – в хоровод! Да разве ж это грех – хоть бы и для пасторши!

– Да – вставил соренскривер, – я тоже думаю, что если бы вы, тетушка Эллен Катрине, были бы пасторшей и пошли плясать в хороводе, из этого бы точно греха не вышло!

– А ты-то, Йохан Хендрик! Хоть разок попридержи язык со своими колкостями! – И она погрозила ему костылем. Выражение лица у нее было одновременно напыщенное и озорное.

Но добрые глаза лёгмана блеснули лишь на долю секунды. И он продолжил:

– Разумеется, другая жена не доставляла бы г-ну Нильсу столько хлопот. Но я не хочу сказать, что в этом вина Барбары. Просто выходило так: если в хороводе была Барбара, то плясать шли абсолютно все – и мужчины, и женщины.

– А никто не хочет понять, – сказала пасторша, Анна Софие, хозяйка дома, – что быть Барбарой в хороводе порой нелегко.

– Если бы Барбара сама это понимала, она бы держалась подальше от всяких хороводов, – сказала Армгард. В этот раз она все-таки стукнула кулаком по столешнице.

– Неужели так радостно вечерами просиживать дома, в Янсаджери с г-ном Нильсом и его паршивыми книжонками? – с неожиданной запальчивостью спросила Анна Софие.

– Ах, этот мир! – воскликнула Эллен Катрине и с большой задумчивостью изобразила в воздухе знак своим костылем.

Но пастор Венсель Хейде, маленький и елейный, посмотрел на свою супругу с большим неодобрением. Она была в теле, бодра, при улыбке у нее на щеках обозначались глубокие ямочки.

– Скажи-ка мне вот что, – поинтересовалась Эллен Катрине, – разве Барбара своего мужа не любила?

– Как раз любила, я вам гарантирую, – ответил лёгман, – в первое время, когда я их встречал, я не припомню, чтоб какая-нибудь жена была так ласкова со своим супругом. Она всегда желала видеть его при себе, стремилась во всем помочь ему. А во время его отъездов она очень тосковала. И он по ней тоже, очевидно, тосковал. Он никогда не желал остаться на ночлег у нас в Стайгаруре. Даже в самую скверную погоду всегда по вечерам уезжал к ней: и в дождь, и в снег, и в мороз. И так продолжалось в течение всего их брака: она не могла перенести, если он оставлял ее без внимания. Очевидно, из-за этого и произошли их первые размолвки: видит Бог, по-моему, ей хотелось, чтоб он испрашивал у нее разрешения, чтоб уйти писать проповедь.

– О да, Барбара! – произнес соренскривер. – Когда на нее найдет такой стих, она способна приревновать к самому Господу на небеси!

Лёгман улыбнулся:

– Да. Но чего она не позволяла мужу, то охотно позволяла себе самой. Потому что она-то его частенько оставляла без внимания. Как так выходило, понять сложно. Она хотела быть к нему доброй, в этом я уверен. Да только вот властвовать над собой Барбара не умеет. Она делает то, что пожелает в текущий миг: если ей, например, хотелось в хоровод, то она просто брала и шла туда. Наверно, у нее частенько сердце разрывалось при этом от жалости к мужу, – Господь знает! – но она все равно туда шла. А потом быстро забывала его. И точно так же, если подворачивалась удачная оказия в Торсхавн, то Барбара непременно считала нужным туда съездить. И порой она могла засесть здесь на недели и на месяцы – как вам, здесь живущим, прекрасно известно.

– Бесспорно! – отозвался фактор.

Лёгман посмотрел на него и на секунду задумался:

– А как она вела себя здесь – вам известно лучше, чем мне.

– Бог знает как, – ответил фактор.

Соренскривер смерил его саркастическим взглядом:

– Гм, ага, – я вижу, это дело вас интересует?

– Нет, я позаботился о том, чтоб Мельцер с «Торжества» приехал вторично. У вас ведь нет против этого возражений?

У Йохана Хендрика Хейде не было возражений. Просто выражение его лица стало еще более саркастичным.

– Ну вот, – продолжал лёгман, – и даже у себя на Воваре Барбара вела себя не как следует. И в один прекрасный день это вскрылось, даром что у нее хватало ума действовать осторожно. Я не стану перечислять здесь все, что слышал, ведь большей частью это просто сплетни. Но с некоторыми мужчинами она водила определенного рода дружбу.

Армгард до того момента долго хранила молчание – а сейчас у нее вырвалось:

– После всего, что я услышала, Самуэль, та, о ком ты рассказываешь, – просто-напросто распутница!

Фактор присвистнул:

– Отнюдь – пасторша.

– Ей-богу, – сказал Самуэль Миккельсен, – поведение у нее было приличным, и даже изысканным, как у королевы. А еще она была ко всем добра и ласкова. Как сказала недавно Анна Софие: Барбарой быть нелегко. Вокруг нее все увиваются. Она уж такая: всех обольщает – да и сама обольщается. Мне часто кажется, что она – как ребенок…

– Хорошенький ребенок: двадцати восьми лет, замужем за пастором и самая большая бесстыдница в наших краях! – отозвалась Армгард.

– Да-да, – согласился соренскривер. – А ведь Самуэль прав. Ребенок – но этот ребенок явно опасен.

– Ах, этот мир! Да, у каждого своя история. А вот скажи-ка мне, Самуэль: сам-то пастор был каков?

– Сейчас расскажу, тетушка Эллен Катрине. Г-н Нильс был человеком исключительно честным и порядочным, по натуре мирным. Он всегда уступал, пытался закрывать на что-то глаза. Как я уже сказал, она его любила, но постепенно его податливость начала ее раздражать. Тогда он решил переменить тактику и отвечать жесткостью на жесткость. Но это лишь распалило ее упрямство. Они стали драться. Рассказывают, что однажды она запустила в него подсвечником. Постепенно пастора все начали жалеть, особенно его сторону держали слуги. И положение в Янсаджери начало становиться все запутаннее и запутаннее.

Голос лёгмана был басовитый, грубоватый. Он напоминал тихое мычание коров в стойлах или поскрипывание двери хлева на деревянных петлях. Слова казались простыми – даже простоватыми. Но на его Юпитеровом лице отражалась прекрасно сдерживаемая игра доброты, ироничности и ума.

– И вот однажды, – продолжал он, – Барбара сказала г-ну Нильсу что-то уж совсем непотребное – при всем честнóм народе. Насмехалась над ним и все в таком духе. Этот приличный малый не знал, что и поделать. Пытался успокоить ее – да этим только пуще раздразнил. И в конце концов она его ударила. А у них был работник по имени Кристоффер – настоящий богатырь. Он тогда не стерпел. И вот он вдруг входит, хватает Барбару и выносит из дому!

– Работник схватил пасторшу? – переспросила фру Матильде.

– Да.

– Боже мой! И что она сказала?

– А что бы она сказала? Он ее понес, как ребенка. Наверно, она опешила. А неладное почуяла лишь тогда, когда он занес ее за усадьбу. Она в его ручищах была просто былинкой. И тут он ее окунул головой в бочку со старой мочой. Да так и оставил.

– Неужели он и вправду так поступил? – начали расспрашивать все.

– Кристоффер сам мне это рассказывал, – ответил лёгман.

Тут с фру Матильде сделался небольшой припадок, и ей пришлось вынуть флакон с нюхательной солью:

– Господи! Я бы на ее месте после такого всю жизнь не смела людям на глаза показываться!

– Действительно, это было совсем конфузно, – ответил Самуэль с достоинством, посылая снисходительную улыбку бытию, которое порой отличалось такой прискорбной суровостью. – За ней же все слуги высыпали – и они от этого, прямо сказать, опешили.

И он вновь улыбнулся, совсем слабо:

– Потому что видеть пасторшу в таком положении – это, скажем так, необычно.

– А кто ее оттуда вытащил?

– Кристоффер эту бочку опрокинул, а пасторша потом уж сама выбралась.

– И тогда она стала как шелковая? – поинтересовался соренскривер.

– Она была вне себя от ярости. И услала всех слуг вон из дому на целый день. А г-н Нильс, бедняга, тогда уж испытал на себе всю мощь ее любви: он должен был помочь ей отмыться. Восемнадцать ведер воды – столько, говорят, ему пришлось натаскать для нее из реки. А дело было летом, в субботу, после полудня. И на следующий день у него проповедь в Мидвовской церкви. А Барбара… Когда слуги вернулись, она была любезна и мила, как ни в чем не бывало. Кристоффер сам пришел ко мне с повинной. Я рассудил, что ни г-н Нильс, ни Барбара не захотят судебного дела по этому случаю. Так оно и оказалось. Кристоффера я оставил у себя и от него узнал много насчет того, как обстоят дела в Янсаджери.

Воцарилось ошарашенное молчание. Слышался лишь стук вязальных спиц.

– Так вот какова королева, о которой ты говоришь, – наконец сказала Армгард.

– И все равно она королева, – ответил лёгман. – Через три дня я собрался плыть на лодке в Торсхавн. Тут пришла Барбара и спросила, можно ли ей со мной. Правда, тогда я сказал, что не могу ее взять, – хотя вообще не люблю отказывать кому бы то ни было. И это, кажется, ее до крайности поразило! Да, вот такая она – Барбара!

– А ведь, в сущности, удивительно, как Барбара после этой истории не сделалась еще большим посмешищем, – заметил г-н Венсель. – Казалось бы, после такого даже самая прекрасная женщина была бы совершенно уничтожена…

– А почему не наоборот? – полюбопытствовал соренскривер.

– Уф, нет! – воскликнула фру Матильде.

– Это показывает, какая она старательная, – заметила Анна Софие.

– Да она, черт возьми, просто дала людям другие поводы для разговоров, – пояснил фактор, – потому что вскоре она человека убила!

– Примерно год спустя, – смиренно поправил лёгман. – Это было в ноябре. В одно воскресенье пастор приехал к нам и читал проповедь в Сандавовской церкви. Тогда стояла оттепель и шел дождь, но днем подморозило, и на всех дорогах и тропинках сделался гололед. А пастор хотел, по своему обыкновению, вечером поехать домой. Как мы его ни отговаривали, все впустую: ему удалось настоять на своем. Ведь как бы Барбару он ни раздражал, ей все равно не нравилось, когда он заставлял ее сидеть дома в одиночестве.

– И пастор сел на коня и поскакал, – продолжил лёгман, – а чем дело кончилось, всем известно. На Мидвовских песках конь оступился на скользком камне, г-н Нильс упал и сломал ногу. Говорят, Барбара в первое время была с ним очень ласкова и так заботливо за ним ухаживала, что казалось – они сдружились крепче, чем прежде. Но потом ей, видимо, приелось такое однообразие. Пастор шел на поправку и уже мог сидеть, положив больную ногу на стул. И вот однажды вбегает один из их работников и говорит, что к причалу пристает какая-то незнакомая лодка. «Это, наверно, из Торсхавна господа», – добавил он. А Барбара, до этого сидевшая с г-ном Нильсом, – порх к окну! – она же такая! – и по неосторожности опрокинула этот стул, так что больная нога пастора ударилась об пол и сломалась вторично. Тогда они отвезли пастора к торсхавнскому цирюльнику, но он только напортачил, началось воспаление, и г-н Нильс не выжил.

– Да, Самуэль, – отозвалась Армгард, – и вдова безутешно скорбела!

– Ну, насколько безутешно, не знаю, но что она горевала, все видели.

– Конечно, горевала, – сказал соренскривер. – Барбара же не чудовище какое-нибудь. Но охотно признаю: забывает она с неимоверной быстротой.

– Вот я и говорю, – ответил лёгман, – она же совсем как ребенок.

– Ох, ты бы лучше помолчал. Вы ведь взрослые люди, вам вверены судьбы страны и народа! И так дали себя ослепить! Ребенок?! А я говорю – мерзавка: так себя вести, со всеми заигрывать!

Армгард была в ажитации.

– Скажите мне, – спросила Анна Софие, – вы когда-нибудь бывали в обществе Барбары?

Морская птица заворчала.

– Она так мила, – сказала Анна Софие.

– Она опасная женщина, – сказал фогт Фарерских островов Харме с большой вескостью.

– Да, – заметил г-н Венсель, как сказано в псалме, «в нежных бутонах – погибельный яд»[21]. Пусть Барбара будет хоть сколь угодно мила, любой христианин должен держаться подальше от женщины, которая так себя ведет.

– Под замок ее надо, – презрительно произнесла Армгард. – Ее опасно на воле держать, она повсюду сеет одни несчастья. Ее судить надо за распутство – ведь повод есть.

– Ну, – пожал плечами Йохан Хендрик, – в таком случае и многих других тоже надо судить – насколько я понимаю свет.

– О да, о да, упаси Господи! – подала голос Эллен Катрине со своей скамьи, бездвижная и радостная.

– Нет, Барбаре Бог судья, – пустился в рассуждения Йохан Хендрик. – Так уж она устроена: почти каждый человек, да что там человек, любое живое существо, которое ее только увидит, тотчас же проникнется к ней симпатией. А она это замечает в каждом случае, даже в самом ничтожном, даже если ею всего лишь собака восхищается, сидя в уголке.

– Ну, а что, – спросила Анна Софие, – она может с этим поделать? Ведь такова женская природа.

– Да, правда ведь? – запальчиво продолжил Йохан Хендрик. – А она женщина в такой степени, что ей жизненно необходимо, чтоб все, даже самые малые и недостойные, восхищались ею. В ней прямо-таки все жаждет победы – до сих пор было именно так. Все ее должны любить. Но как раз тут-то она и дает маху: она с этим не справляется.

– Не понимаю таких речей, – сказала Армгард.

– Это все, конечно, очень хорошо и умно сказано, – заметил фактор, – но то же самое можно выразить гораздо короче и понятнее. Барбара живет одними страстями. Вот мое совершенно недвусмысленное мнение.

Тут из рокстовы послышались женские голоса и в дверном проеме показались две женщины. При виде их г-н Поуль слегка вздрогнул: это были те две красавицы, которых он поутру видел у торговых складов в порту.

– Доннерветтер! – воскликнул комендант. Он был настолько хмелен и настолько опешил, что так и застыл в дверях кабинета с бутылкой на виду у всех.

Это было его единственным вкладом в разговор, но этого никто не заметил, потому что все глаза разом устремились на вновь вошедших, которые щеголяли нарядами, пахли пудрой и наполняли атмосферу щебетом и улыбками.

– Да уж, вспомнишь солнышко… – произнес фогт Харме.

– Вы о нас говорили?

– Да, о тебе, Барбара, – серьезным тоном произнес соренскривер с затаенной улыбочкой.

Это ее, очевидно, обрадовало и польстило ей, она потупила глаза и издала смех: смущенный, свежий.

А г-н Поуль застыл на месте.

Две молодые женщины обошли всю гостиную и с каждым поздоровались за руку. Барбара Саллинг была довольно высокого роста, светловолосая, рот у нее был большой и алый, зубы красивые. Держала себя она с прирожденной естественностью и такой же учтивостью. Сусанна Харме была более изящна обликом и лицом гораздо более пригожа. Но блеск ее умных глаз затмевался живым переменчивым взглядом Барбары, а ее звучный голос казался монотонным по сравнению с богатыми модуляциями в голосе подруги. Казалось – посреди сухого разговора вдруг поднялась целая радуга дразнящего гомона.

Новый воварский пастор поднялся с места и, слегка сбитый с толку, поздоровался с вдовой своего предшественника. Он был ошеломлен, ослеплен. Барбара обменялась с ним рукопожатиями, не сосредоточивая на нем внимания, но ее естественность была столь совершенна, что это подействовало на него успокаивающе. Лёгман послал ей улыбку из тихой глуби своего добродушия, г-н Венсель был вежлив, хотя, в силу своей причастности к Небесам, немного замкнут, Анна Софие оживилась, фактор был галантен чуть ли не до назойливости. А его малокровная супруга, фру Матильде, сидела, вытаращив глаза, и пожирала ими Барбару и все ее манеры и поступки с самым неистовым любопытством во взгляде. Правда, этого никто не заметил: все внимание было обращено на Барбару.

А Барбара заприметила вязание Армгард и очень заинтересовалась:

– Это не свитер… ах, платок, шаль? И узор какой занятный!

Армгард пришлось объяснить, каким он получится; она стала показывать спицей.

– Красиво выйдет! – в глазах Барбары появилось выражение оживленного предвкушения того, какой у Армгард получится платок, когда она его наконец довяжет.

Лицо Армгард подобрело, ее сжатые губы начали расплываться в улыбке, так что даже стали видны обломки зубов, – и наконец она подарила Барбаре взгляд, в котором было столько нежности, сколько вообще можно ожидать от чайки. И они вдвоем принялись обсуждать лицевую и изнаночную стороны платка.

Престарелая Эллен Катрине на своей скамье пожелала как следует рассмотреть Барбару. Она с ней никогда раньше не разговаривала: она жила на большом хуторе на Эстурое – Восточном острове и редко выбиралась в Хавн. Она долго не отпускала руку молодой женщины: «Стало быть, это Барбара; так вот, значит, как вы выглядите!» – Ее старые глаза были преисполнены внимания.

Барбара, пока ее разглядывали, сильно смутилась, она то поднимала, то опускала глаза, сейчас ее взгляд был до смешного неуверенным. Она покраснела.

– Да, – наконец заключила старуха, – вы пригожи, как я и ожидала. Христос благослови вас! Ах, этот мир!..

Барбара зашла только затем, чтоб спросить фогта, не прибыли ли с «Фортуной» письма для ее матери. Она ходила к нему в контору, но не застала на месте. Там ей сказали, что он в городе. Она взяла с собой Сусанну. Ну, слава Богу, они нашли фогта на Рейне. Но, ой, нет, для мадам Саллинг писем не пришло, сказал фогт. «Да мы только это и хотели узнать», – и обе женщины вышли.

Соренскривер попрощался с Барбарой в довольно язвительном тоне, который они оба мало-помалу договорились расценивать как своего рода ухаживание. Она ответила ему взглядом, который можно было бы истолковать так: «Да, ты единственный, кто меня полностью понимает, и ты меня ценишь!» – Ему это даже понравилось. Но – кто знает, может, она также благодарила и фактора за галантность каким-нибудь особым выражением лица, которое говорило, что именно он – единственный или избранный.